Офисные письма

Первые два дня я еще держусь. Проверяю стол каждое утро — с замиранием сердца, еще не включив свет. Вдруг снова белый лист, сложенный вдвое? Вдруг он уже здесь? На третий день я начинаю сомневаться. Может быть, я неправильно поняла условие? Может быть, черная ручка означала «нет»? Может быть, я перепутала, и он хотел синюю? Глупо. Все было четко: синяя — «ты меня пугаешь, прекрати», черная — «продолжай». Я оставила черную. И он замолчал. Значит, я ошиблась в другом. Может быть, я ошиблась в нем. Может быть, это был не сигнал, а проверка, а я ее не прошла. Или прошла, но ему стало неинтересно. Или он просто хотел понять, насколько я глупая, и теперь знает — достаточно. На четвертый день злость. Я злюсь на себя за то, что вообще ввязалась в эту дурацкую игру. За то, что оставила эту чертову ручку как дура. За то, что теперь каждое утро смотрю на стол, как собака на дверь, в которую хозяин вышел и не вернулся. Я злюсь на него. Зачем писать такие письма, если ты не собираешься продолжать? Зачем спрашивать «можно?», если после «можно» ты исчезаешь? Рита замечает мое настроение. — Ты какая-то сама не своя, — говорит она в курилке. — Опять Лекс ругал? — Нет, — отвечаю я. — Все нормально. — По лицу не скажешь. Я пожимаю плечами. Она не отстает: — Слушай, если что-то случилось... я, конечно, не психолог, но могу просто послушать. Я смотрю на нее. Рита добрая. Рита никогда не была ко мне плохой. Но я не могу сказать: «Понимаешь, кто-то пишет мне анонимные письма, и я сказала ему «да», а он пропал, и теперь я чувствую себя идиоткой». — Все в порядке, — повторяю я. Она пожимает плечами и затягивается. На пятый день я почти убеждаю себя, что ничего не было. Что первое письмо мне приснилось. Что второе — розыгрыш. Что черная ручка просто осталась на столе, и никто ее даже не заметил. Но я помню каждое слово. Помню «ты двигаешься тихо, чтобы не отвлекать». Помню про штору, которая висела криво месяц. Если бы это был розыгрыш, шутник бы уже проявил себя. Посмеялся бы. Или, наоборот, испугался и извинился. А тут — тишина. Плотная, как бетон. На шестой день я задерживаюсь на работе. Специально. Жду, когда все уйдут. Рита уезжает в пять. Нина — в половине шестого. Родин задерживается, но и он уходит без двадцати шесть. Ник последний снимает наушники и, буркнув «пока», исчезает за дверью. Я остаюсь одна. Сижу за своим столом в пустом офисе. Включен только мой компьютер — он гудит тихо, убаюкивающе. Я смотрю на дверь. Потом на принтер. Может быть, он придет сегодня? Ночью? Завтра утром до моего прихода? Я не знаю, кто он. Не знаю, как он выглядит. Не знаю, работает ли он в этом здании — или просто имеет доступ. Я вдруг понимаю, что он может быть кем угодно. Даже тем, с кем я здороваюсь каждое утро и не замечаю. Даже... Сердце пропускает удар. Даже Лекс. Нет. Только не Лекс. Я трясу головой. Глупости. Лекс — это Лекс. Он не умеет быть нежным даже в мелочах. Его «будьте добры» звучит как пощечина. Такой человек не напишет «ты держишь папки, как будто они хрупкие». Но кто тогда? Марк молчит уже почти неделю. Родин тоже. Ник — тем более. Я собираю сумку и ухожу. В лифте меня мутит. Дома я заказываю пиццу, съедаю половину, потом смотрю на вторую половину и не могу заставить себя отправить ее в рот. Просто смотрю. Сыр застыл. Тесто размякло. Сегодня вечером я снова блюю. И плачу. И снова блюю. С завтрашнего дня начну взвешиваться и заведу дневник питания, как в старые недобрые. Пусть хоть такой контроль поможет эмоциональному состоянию. Все нормально. Это не срыв. Просто плохие дни. Сложное время. Я иду в душ и стою под горячей водой, пока кожа не краснеет. На седьмой день я уже не жду. Я прихожу на работу с тяжелой головой и пустой грудью. Не проверяю стол. Не ищу взглядом белый лист. Просто сажусь, включаю компьютер, жду, пока загрузится почта. Потом смотрю на клавиатуру. Он лежит там. Сложенный вдвое. Белый. Обычный. Я быстро, словно вор, смотрю по сторонам. Никого, я одна. Руки почти трясутся, когда я разворачиваю его. Я не писал тебе неделю. Не потому, что передумал, а потому, что не поверил. Когда я увидел черную ручку, я подумал: это ошибка. Ты просто забыла ее убрать. Я ждал, что ты уберешь ее или заменить на синюю. Или оставишь стикер «Отстань». Но ты не убрала. Она лежала там весь вечер. И утром встретила меня твоим молчаливым согласием. Я не планировал заходить так далеко, но теперь не могу остановиться. Я хотел просто сказать «спасибо» тем первым письмом. Просто чтобы ты знала. Чтобы у тебя был хотя бы один теплый день в этой серой офисной жизни. А потом я хотел исчезнуть. Это глупо. Я не подросток, чтобы писать такие письма и заниматься подобными вещами. Но каждое утро я захожу и смотрю на твой стол, даже если тебя еще нет или ты ушла покурить. Ловлю твои мелкие жесты, укладывая их в памяти, коллекционируя. Я смотрю на то, как ты ставишь чайник. Как поправляешь волосы, думая, что никто не видит. Как задерживаешь взгляд на печенье, но не берешь его. И мне хочется однажды подойти и сказать: «Возьми. Я разрешаю. На здоровье». Но я не могу. Спасибо тебе за эту неделю ожидания. Она была мучительной. Но она была моей. Я напишу еще. Если ты не против. Но черная ручка — она теперь моя. Я забрал ее. Как сувенир или доказательство. Спасибо Он забрал ее. Это уже личный жест, почти интимный, но мне не страшно. Я ведь сама дала согласие, так? Я не понимаю, что в его голове, и, кажется, схожу с ума. Я перечитываю письмо раз десять. Уже наизусть. Одеяло скомкано в ногах, и пальцы гладят гладкую белую бумагу. И вдруг меня накрывает мысль: а если это розыгрыш? Мысль приходит из ниоткуда, но разрастается, как плесень. Что, если это кто-то из офиса развлекается? Что, если они скинулись и придумали этот спектакль, чтобы посмотреть, как секретарша будет мучиться? Что, если завтра кто-то подойдет и скажет: «Ну что, попалась?» — и все засмеются? Я сажусь на кровати. Сердце колотится. Нет. Не могут три таких письма быть розыгрышем. Слишком много деталей. Слишком больно. Слишком... Но я не могу отогнать эту мысль. Утром я прихожу на работу на полчаса раньше обычного. Офис пуст. Темно. Я включаю свет, сажусь за стол и долго смотрю на клавиатуру. Потом беру лист бумаги. Обычный, из принтера. Хватаю ручку — черную, другую, не ту, которую он забрал. Пишу неровными, дрожащими буквами: «Это розыгрышь?» Быстро вбиваю в поисковик слово розыгрыш и понимаю, что опять сделала глупую ошибку в слове. Переписываю. «Это розыгрыш?» Без приветствия и подписи — только вопрос, который душит меня. И смеющийся смайлик — прикрыть тревогу напускной веселостью. Складываю лист пополам и кладу туда, где лежала черная ручка. Потом встаю и иду заваривать чай, делая вид, что ничего не случилось. Но если окажется, что это шутка… Я засмеюсь первой. Скажу: «Как забавно вы это придумали». Или «Да я так и поняла». Или еще какую-нибудь чушь. Никто не должен понять, как сильно меня это задевает. Даже Марк. Он, кстати, начинает вести себя иначе. Когда я подхожу к его столу с подписанными документами, он даже не поднимает головы. — Положите там, — кивает в сторону стопки. Раньше он всегда смотрел мне в глаза. Спрашивал, как дела. Я кладу папку и возвращаюсь на место. А на недавнем перекуре я и вовсе почувствовала себя дурой, потому что полезла с ненужными расспросами. Он стоит и курит свои ароматные сигареты. Меж бровей — морщинка, выдающая глубокое напряжение. В глазах — сосредоточенность и усталость. Взъерошенные волосы прячут серьги в ушах. Обычно он заводит болтовню — погода, дела, выходные. Сегодня — молчит. Я пытаюсь: — У вас все нормально? — Да, — отвечает, не глядя. — Вы какой-то... — Нормально, Веса, — перебивает. И тушит сигарету. — Работы много. Впервые мое имя звучит от него так... Холодно. Отстраненно. Как будто он отталкивает меня. И от этого мне больнее, чем если бы это правда была пощечина. Я закуриваю тревогу. Напридумывала себе всякого. Быть может, дело в том, что я не очень понимаю людей. Или понимаю? Я не до конца уверена. Иногда они легко доверяются мне, а иногда — держат на расстоянии и недоумевают попытке сблизиться. Поэтому, например, у меня почти нет подруг или приятелей, не было парней — так, разовые связи. Конечно, замкнутость и нерешительность не единственная причина того, что я живу так закрыто. До восемнадцати лет, формального совершеннолетия, я не пробовала и половину вещей, которые привычны девушкам. Я попробовала пиццу в девятнадцать лет — и до сих пор не могу к ней привыкнуть. От воспоминаний о пицце меня подташнивает. Я думаю об огне — очищении и поглощении. Мой листок остается нетронутым. Я просто оставляю его рядом с ежедневником, зная, что рано или поздно правда вскроется. В середине недели случается то, что окончательно выбивает меня из колеи. Закончилась бумага для принтера. Я должна была заказать ее в пятницу, но забыла — из-за этих писем, из-за этой дурацкой ручки, из-за того, что я вообще перестала соображать. Родин заходит ко мне в середине дня: — Веса, бумаги нет. А мне нужно распечатать договор для «Инвест Групп». Что делать? Я смотрю на него пустыми глазами: — Сейчас закажу. — Сегодня уже не привезут. Ты когда должна была заказать? Он вздыхает и идет к Лексу. Я подрываюсь в беззвучной мольбе — только не к нему! Мой беспомощный взгляд ищет Марка, но он разговаривает с клиентом и даже не подозревает, что сейчас со мной происходит. Да и какое ему дело? Меня уже давно должны были уволить. Лекс прав. Я никчемна. Лекс сидит во главе стола. Рядом с ним — Родин, который смотрит в пол. — Закрой дверь, — говорит Лекс. Я закрываю. — Бумага, — говорит он без приветствия. — Расходник. Самый дешевый расходник в этом офисе. Ты не можешь уследить за бумагой. — Я забыла, — говорю я тихо. — Извините. — «Забыла» — это когда у тебя дома заканчивается хлеб. А здесь — работа. Твоя работа — чтобы таких «забыла» не было. Как же тяжело сохранять прямую спину. Родин не отвечает на мой взгляд — умоляющий, робкий, горький. Интересно, он сейчас доволен тем, что пошел жаловаться Лексу, и меня отчитывают? — Родин простоял двадцать минут, потому что не мог распечатать договор. Клиент ждал. Ты понимаешь, что такое двадцать минут для «Инвест Групп»? — Понимаю. — Не понимаешь. Если бы понимала — не допустила бы. — Я сейчас схожу за бумагой. — Что? Он осекается на полуслове, и на пару секунд воцаряется та самая тишина, как перед громом. Когда все замирает в преддверии ужаса. — Я куплю бумагу. Я сейчас все исправлю, — мой голос звенит от напряжения, и я не поднимаю глаза. — Ладно? Боже, какой же он... Он мог бы казаться высоким, но сутулится. От него не пахнет ни одеколоном, ни потом. Просто ничем. Не знаю, зачем об этом подумала. — Иди. Он встает, жестом давая понять, что разговор окончен. Так просто? Родин перехватывает меня у курилки. — Веса, не подумай. Я не собирался жаловаться на тебя. Этот разговор — его инициатива, я только... — Перестань, — выдавливаю я, а потом встряхиваю головой — прихожу в себя. — В смысле, все нормально. Я понимаю. Я все понимаю. Я бегу за бумагой в ближайший канцелярский. Такая мелочь — и такая раздутая проблема. Но нет, Лекс прав. Как можно было забыть о такой базовой вещи, как бумага? На улице — дождь вперемешку со снегом, но даже так лучше, чем в офисе. Бегу, не разбирая луж. Даже в куртке мне холодно, но это скорее нервы. Хорошо, что ближайшая канцелярская лавка оказывается едва ли не через дорогу. Я покупаю три пачки, пакет, еще один — на всякий случай, чтобы ничего не промокло. И бегу обратно. Три пачки. Приличные деньги. Из моих. Расходники оплачивает компания, но оформлять заявку сейчас — это еще час ожидания, а мне нужно сейчас. Спотыкаюсь, едва не падаю. Смешно было бы промочить всю бумагу в грязной луже. Смешно до истерики. В лифте смотрю на свое отражение в грязном, мутном зеркале. Вымокшая крыса. Автор писем видит меня такой же? В офисе все делают вид, что все нормально. И это к лучшему. Меня тошнит от жалости. Марка нет, и слава богам, потому что мне противно от самой себя. Я тяжелой стопкой кладу бумагу Родину на стол. — Веса, я не хотел... — начинает он. — Все нормально, — перебиваю я. Сажусь на свое место. Вода стекает с волос на клавиатуру. Я стряхиваю ее и понимаю, что замерзла до костей. Пальцы белые, губы, наверное, синие. Спустя полчаса ко мне подходит Родин. Бесшумно — я вздрагиваю от того, как он ставит офисную кружку на мой стол. Чувствую приятный сладковатый запах ягод. — Чай с шиповником и малиной, — говорит он тихо. — Я не знал, какой ты любишь. Нина сказала, что ты иногда берешь ягодный. Я смотрю на него. Родин выглядит неловко — переминается с ноги на ногу, трогает очки. — Это не извинение, — добавляет он. — Я просто... ну, понимаешь. Прости, что так вышло с бумагой. Я не хотел тебя подставлять. — Спасибо, — говорю я. Он кивает и уходит в свой закуток. Я беру кружку в руки. Горячо. Пальцы отогреваются медленно, но чай пахнет действительно вкусно — малиной, чем-то сладким, почти детским. В детстве мне часто давали такой чай с медом и мятой, особенно перед сном. Иногда подливали вино, кстати. Чтобы лучше спалось. В половине шестого в офисе почти никого нет. Рита и Ник уехали. Нина ушла на склад. Родин в своем закутке, но я вижу, как он надевает куртку — собирается домой. Марк и Лекс ушли на встречу еще час назад. Я остаюсь одна. Смотрю на свой стол. Листок с «Розыгрыш?» лежит на том же месте, где я его оставила утром. Я беру его, чтобы убрать в ежедневник — и замираю. Он лежит не так. Я переворачиваю лист. И вижу почерк. Живой, неровный, спешащий. Черная ручка — та самая, тонкий стержень, я узнаю. Под моими словами — его ответ. Нет. Это не розыгрыш. Я ждал твоего смеха. Я знал, что ты рано или поздно усомнишься. Что подумаешь: «Кто-то надо мной смеется. Кто-то проверяет, куплюсь ли я». Поэтому ты нарисовала эту рожицу? Ты хотела сделать все менее настоящим. Посмеяться первой, чтобы потом не было больно, если окажется, что это правда шутка. Это не шутка. Я не знаю, как заставить тебя поверить. Я не могу назвать свое имя. Не могу подойти. Не могу даже прислать тебе цветы, потому что все увидят. Но я могу написать это от руки. Видишь? Мои пальцы дрожали, когда я выводил буквы. Я видел, как ты сегодня поправила воротник, выходя из женской комнаты. Ты думала, что никого нет. Ты улыбнулась своему отражению — быстро, виновато, будто поймала себя на краже. Не розыгрыш. Честно. Я сжимаю лист в руках. Буквы прыгают — наклон меняется, нажим то сильный, то слабый. Кое-где чернила расплылись, будто он спешил и не дал им высохнуть. Или боялся и останавливался. Или перечитывал и дописывал. Поправила воротник. Я вспоминаю. Когда я вернулась с дождя, я зашла в женскую комнату. Посмотрела на себя в зеркало. Вымокшая, страшная, жалкая. Я поправила воротник кардигана — он задрался куда-то к уху. И я улыбнулась. Очень быстро. Как будто себе: «Ну ты и дура, Веса». Виновато. И вышла. Никого не было. Я точно помню. Коридор был пуст. Значит, он смотрел из-за угла? Из двери? Я проходила мимо какой-то комнаты? Не помню. Он видел. Он всегда видит. Я прижимаю лист к груди и закрываю глаза. Пальцы дрожали, когда он писал. Мои дрожат, когда я читаю. Мы оба боимся. Но он сделал шаг. Написал от руки. Открыл себя — хотя бы в этих неровных буквах, в этих расплывшихся чернилах, в этом признании, что он смотрел, как я поправляю воротник. Мне снятся цепи и сарай, а еще мычание коров где-то вдалеке. Цепи жгут кожу, и мне больно лежать на спине. Я просыпаюсь потная, по-прежнему уставшая, и шрамы на спине мерзко ноют, как будто бы им тоже снилось что-то плохое. Я ненавижу такие сны. Огонь мне больше по душе. Я не отвечаю на его письмо. Не потому, что не хочу. А потому, что не знаю что. «Спасибо»? «Я боюсь»? «Кто ты»? Все кажется неправильным. Я прячу лист в ежедневник, туда же, где лежат остальные. Утром перед работой перечитываю все — от первого до последнего. Трачу на это полчаса, из-за чего опаздываю на пять минут. Впервые за все время. Нина смотрит на меня с удивлением: — Ты проспала? — Да, — говорю я. — Не услышала будильник. Вру. Я не спала почти всю ночь. Смотрела в потолок и думала. О нем. О том, кто он. О том, как он выглядит. О том, какой у него голос. Сегодня я начинаю наблюдать. Это первый день. Второй день. Я заметила, что у Риты и Нины похожие почерки. Не знаю, зачем проверяла их — наверное, чтобы исключить окончательно. Нина выводит буквы аккуратно и медленно, они получаются круглыми, уютными, как пирожки. Или как мыльные пузыри. Или как... Неважно. А почерк Риты — те же кружочки, но сдобренные закорючками и красивыми петельками. Как будто она репетировала, и каждая подпись — настоящее произведение искусства. Из-за того, что наши с ней подписи чем-то похоже, моя собственная теперь кажется чуточку красивее. Третий день. Теперь я знаю, что это не Ник. У него странный, какой-то детский почерк, а еще он левша, и все как-то не так. Четких объяснений нет, но я просто знаю это. И не Лекс. Он пишет размашисто, широко, что странно, неожиданно даже. Почему-то мне казалось, что такой человек будет писать мелко и скупо. На четвертый день я нахожу бланк, который заполнял Марк. До этого приходилось довольствоваться скупыми подписями, и мне не перепало даже мелкого стикера с поручением. А тут — целый бланк. Почерк у него изящный, почти женский, хотя такое не очень применимо к почеркам, как по мне. А главное — буквы ровные, с легким наклоном. Наклон похож на тот, что в письме, но нет и намека на дрожь в руках. Я сомневаюсь. Родин пишет редко — все в компьютере. Но сегодня я вижу, как он что-то записывает в блокнот. Торопливо, небрежно, буквы прыгают вверх-вниз. Похоже на почерк из письма? Не уверена. Я смотрю слишком пристально. Родин поднимает глаза и встречает мой взгляд. Я отворачиваюсь, но поздно. Он заметил. Может быть, я ищу не там? Эта мысль, осторожная, нежеланная, посещает меня на пятый день, когда я понимаю: никто из присутствующих не пишет так, как мог писать бы загадочный Автор. Надо бы придумать ему более поэтичное имя. Я раз за разом бегаю глазами по строкам, а потом вчитываюсь, изучая каждую закорючку. Почерк выдает дрожь. Автор боялся. Меня или разоблачения, или всего сразу. В середине дня я ловлю себя на том, что уже третий раз перечитываю одну и ту же накладную. Работа стоит, и я не могу сосредоточиться. В голове только письма, и почерки, и руки... После обеда я захожу на кухню и смотрю на эту горку печенья в общей тарелке. Глазурь блестит. Золотистое тесто обещает потрясающий хруст и кучу крошек. Я съедаю одно, затем второе и третье. Потом иду в туалет, закрываюсь, включаю воду на полную — и пальцы в рот. Я надеюсь, это просто из-за увольнения. Из-за мудака Лекса. Утром пятого дня я просыпаюсь с мыслью, что я никчемная. Даже питание не могу контролировать. И пропускаю планку. Лекс был прав. Выходные проходят в срывах, слезах, рвоте и плохих снах. А в понедельник, на шестой день «расследования», я тихо сижу, медленно работаю, иногда хожу на одиночные перекуры. Марк не замечает меня, и мне грустно. Не больно — просто грустно. Когда хочется поплакать, но не настолько, чтобы разрыдаться в офисе. А вот прийти домой и включить грустный фильм — пожалуйста. Наверное, так и сделаю. Утром седьмого дня, вторника, я захожу в офис первая и сразу смотрю на свой стол. А там — лист. Не белый, а того самого мутного цвета, который бывает у неокрашенной бумаги. Она шероховатая, и пальцам приятно ее трогать. Лист сложен вчетверо. Я резко сажусь на свое кресло, хватаю бумагу — как будто там написана отгадка на все тайны мира. Разворачивая, чувствую дрожь в руках. Ты ищешь меня. Я вижу. Ты стала дольше задерживаться взглядом на каждом, кто входит в комнату. Ты смотришь на мужчин — и на женщин тоже. Ты проверяешь. Твоя голова теперь всегда чуть повернута к двери, даже когда ты печатаешь. Ты не говорила никому о письмах. Ты держишь это в себе. Я знаю. Я проверял. Но есть кое-что, чего ты не замечаешь. Когда ты смотришь на чьи-то руки, чтобы увидеть, как они пишут — ты смотришь слишком пристально. Это бросается в глаза. Ты думаешь, что действуешь тайно, но любой, кто хоть немного наблюдает, мог бы заметить. Я хочу, чтобы ты знала: я не дам себя вычислить так просто. Не потому, что играю с тобой. А потому, что если ты узнаешь меня сейчас, ты испугаешься. Или разочаруешься. Или подумаешь, что я все это придумал, чтобы оказаться рядом. Ты выглядишь усталой в последнее время. Бледной. Я вижу, как ты пропускаешь обеды. Как смотришь в одну точку. Это из-за меня? Или из-за работы? Или из-за того и другого? Я хочу, чтобы ты ела. Чтобы спала. Чтобы улыбалась — хотя бы иногда, не только перед зеркалом. Пожалуйста, не ищи меня так открыто. Я боюсь, что кто-то другой заметит. И тогда все рухнет. Я здесь. Я никуда не ушел. Но дай мне время. Пожалуйста. Я смотрю на пустой офис. На стол Марка. На дверь кабинета Лекса. На закуток Родина. Кто-то из них написал это. Кто-то видел, как я смотрю на руки. Кто-то заметил, что я пропускаю обеды. И он просит меня остановиться. Я складываю лист и прячу в ежедневник. И не знаю, что делать дальше. Он вызывает меня в конце рабочего дня. Я называю этот кабинет «камерой пыток» — там тесно, душно, куча ячеек с документами, неразбериха и пыль на полках. Однажды Марк попросил меня там разобраться с отчетами. Больше я там оказаться не хочу. Но Лекс вызывает меня именно туда. Это место очень ему подходит. Дверь приоткрыта, но я все равно стучу. — Да, — сухое, далекое. Закрываю за собой. Лекс сидит за столом, перед ним — раскрытая папка. Моя. Я узнаю ее по выцветшему корешку. — Садись. Я сажусь на стул напротив. Между нами — стол, заваленный бумагами. Настольная лампа горит, потолочный свет выключен — кабинет в полутьме. Его лицо кажется еще более серым. Он молчит несколько секунд. Листает бумаги. Я смотрю на его руки — длинные пальцы, бледная кожа, никаких колец. В альтернативной вселенной я бы решила, что эти пальцы красивые. Не как у Марка, как-то иначе. Боже, что за мысли... — Отчет по командировкам, — наконец говорит он, даже не глядя на меня. — Ты отправила его с ошибкой во второй раз. За две недели. Он поворачивает ко мне лист тыльной стороной. Я вижу цифру. Не ту. Действительно не ту. — Я исправлю, — говорю я. — Завтра утром. — Завтра утром бухгалтерия сдает отчетность в девять. Я, надеюсь, не должен объяснять, почему им нужны цифры до, а не после? — Нет, — тихо отвечаю я. — Ты не спала этой ночью? — вдруг спрашивает он. Я поднимаю глаза. Вопрос неожиданный, не в его стиле. — Спала, — говорю я. Вру. — Не похоже, — он смотрит на меня поверх очков. — Ты выглядишь так, будто неделю не ложилась. Под глазами тени. Реагируешь с задержкой. На прошлой неделе ты забыла заказать бумагу. Сегодня — ошиблась в отчете. Что дальше? Ты подпишешь договор с левым контрагентом? Каждое слово — как удар. Тихо. Ровно. Без повышения голоса. — Я не сплю, — говорю я. Потому что врать дальше нет сил. — Но это не влияет на работу. — Не влияет? — он приподнимает бровь. — Ты только что сказала, что ошиблась. Это не влияние? А что тогда — катастрофа? — Я исправлю, — повторяю я, и слышу, как голос начинает дрожать. — Ты уже это говорила. В прошлый раз. И в позапрошлый. Он встает. Обходит стол. Останавливается рядом, но не слишком близко. В пределах допустимого. — Подними голову, — говорит он. Я поднимаю. Он смотрит на меня сверху вниз. В полумраке его лицо кажется вырезанным из серого камня. Впалые щеки. Тонкие губы. Глаза без блеска. — Я не хочу тебя увольнять, — говорит он медленно, разделяя слова. — Правда не хочу. Если бы я хотел, ты бы уже собирала вещи после второго выговора. Но я даю тебе шансы. Ты понимаешь, что это такое? — Понимаю, — шепчу я. — Не уверен, — он наклоняет голову чуть вбок. — Потому что, если бы понимала, ты бы взяла себя в руки. Начала бы делать свою работу так, чтобы мне не приходилось тратить на тебя время, которое можно потратить на что-то полезное. Он делает паузу. — Я не знаю, что с тобой происходит. И мне все равно. Ты можешь рыдать в туалете, можешь не спать, можешь сходить с ума по кому-то из этого офиса — мне наплевать. Но когда ты переступаешь порог здания, ты оставляешь это за дверью. Ты поняла меня? Я киваю. Глотаю слезы. Держу спину прямой. — Я спросил, ты поняла меня? — его голос становится ниже. — Да, — выдавливаю я. — Тогда иди. Завтра чтобы отчет был переделан к девяти. Без опозданий. Без ошибок. Я проверю лично. Я встаю. Ноги не слушаются. Делаю шаг к двери — и вдруг он говорит: — Веса. Я замираю. Оборачиваюсь. Он смотрит на меня. Секунду. Две. На мгновение мне кажется, что он хочет извиниться. Или спросить, все ли со мной в порядке. По-настоящему спросить. По-человечески. Но я не даю ему этого сделать. Я отступаю на шаг. Сама. — Я все поняла, — говорю я. Голосом, который звучит чуждо. — До завтра. В коридоре я прислоняюсь к стене и зажимаю рот рукой. Слезы уже текут. Я не могу их остановить. Я иду в туалет быстрым шагом, не глядя по сторонам. Хорошо, что в офисе уже почти никого нет. Хорошо, что никто не видит. Захожу в кабинку, закрываюсь на шпингалет. Прислоняюсь спиной к холодной стене и медленно сползаю вниз. Сажусь на пол. Прямо на кафель. Я плачу сдавленно и тихо. Долго. Не от того, что меня отчитали, я привыкла к этому. Я привыкла к тому, что чувствую себя никчемной и униженной. Мне больно от другого. Это мгновение, эта пауза, повисшая невидимой нитью. Я плачу от того странного мгновения, когда мне показалось, что он сейчас... Что он почти... Я не знаю, как это назвать. Я сижу на холодном полу и плачу. Слезы текут по щекам, затекают за воротник. Мне холодно. Мне страшно. Я не знаю, что со мной происходит. Потом я встаю. Смотрю на себя в зеркало. Красное лицо, опухшие глаза, размазанная тушь. Я умываюсь холодной водой. Долго. Промокаю лицо бумажными полотенцами. Смотрю на себя еще раз. Выдыхаю. Возвращаться в офис не хочется. Но надо. Сумка там. Пальто. Офис уже пуст, и слава богам. Рита, Ник и Нина ушли, Родин выключает свет в своем закутке, рабочие места Лекса и Марка пустуют. Я собираю свою сумку и вдруг слышу шаги. Марк. Встает передо мной, держит в руках стаканчик с кофе. Сегодня он без пиджака, только рубашка, расстегнутая на две пуговицы. Из-под ворота выглядывает татуировка, а серьги в ухе блестят под лампами. Сегодня шрам над бровью заметнее обычного. — Вы еще тут. Не вопрос, а констатация. Я молча киваю. У меня нет сил. — Веса, — замираю. — Можно вас на минуту. Мы идем в курилку. Внутри меня — пепелище после огня. Разрушительного. Я уже слышу это «Я говорил с Лексом. Вы уволены». Мне так плохо, что я вот-вот рухну, и в курилке я прижимаюсь спиной к стене — это моя опора. — Я хотел извиниться. Я замираю с незажженной сигаретой. — В последнее время я был отстраненным, — продолжает Марк. — Вы наверняка заметили. Я не здоровался, не заводил разговоров. Просто кивал — и мимо. Я молчу. Он смотрит на меня, и в его глазах — усталость. Настоящая. Не дежурная. — Месяц был тяжелый, — говорит он. — Отчетный период, клиенты, Лекс... вы знаете, какой он, когда дело касается сроков. Я иногда выпадал из реальности. Просто работал, не поднимая головы. И не замечал никого вокруг. Он делает глоток кофе. — Простите, если это выглядело как... не знаю. Как равнодушие. Это не так. Я смотрю на него. На его руки — длинные пальцы сжимают стаканчик. На проколы в ухе. На шрам над бровью. — Все нормально, — говорю я. — Я понимаю. — Не уверен, — он вдруг улыбается. Легко. Уголками губ. Как раньше. — Вы выглядите так, будто вам нужна поддержка. А я ее не предложил. У меня перехватывает дыхание. — Вы... вы не обязаны, — выдавливаю я. — Знаю, — говорит он. — Но наша фирма маленькая. Мы не безликий корпоративный гигант, где люди друг друга не помнят по именам. Здесь все всех знают. И я не хочу, чтобы вы думали, что вам не к кому обратиться, если что-то случилось. Я киваю. Не могу говорить. В горле стоит ком. — Просто хотел сказать, — добавляет он. — Все. Рабочий день закончен. Идите домой, отдыхайте. Он встает, забирает свой стаканчик и уходит к себе в кабинет. Тепло. Он был просто теплым. Без намеков. Без странных фраз. Просто сказал, что заметил, и извинился. В больших офисах так не разговаривают. Там — протоколы, субординация, «вы мне не приятель, чтобы лезть в душу». Но наша фирма маленькая. Все друг друга знают. Марк прав. Может быть, поэтому он такой. Не потому, что я ему нравлюсь. А потому, что мы маленькие. У нас свои правила. Я не знаю, что думать. Но почему-то на сердце становится чуть легче.