Офисные письма

К концу дня я уже не могу сидеть на месте. Марк дает задания, я отвечаю, киваю, что-то записываю. Но внутри, не пустота, а жар. Нетерпение. Страх. Я ждала весь день. Он не писал. Не подходил. Не смотрел. Но я чувствую — он знает. Он знает, что я приду. Это как скрытая телепатия без слов. А может, я опять придумала лишнего и потом буду краснеть, проклиная собственные мысли. Рита уходит. Нина уходит. Марк надевает куртку, прощается, улыбается. Родин в своем закутке, но и он скоро уйдет. Я жду. Когда коридор пустеет. Когда офис затихает, хотя он так и сидит в своем кабинете, будто бы тоже ждет. Когда я захожу и закрываю дверь, он не поднимает голову от монитора. Губы чуть сжаты. Губы. По моей спине бегут мурашки. — Можно здесь говорить? — тихо спрашиваю я, не приближаясь. — Да, — он поднимает взгляд. — Но недолго. Я понимаю. Я не собираюсь выяснять отношения здесь и сейчас. Но кое-что хочу озвучить. Спросить. Мнусь, не решаясь подойти ближе, и рука теребить рукав рубашки. В горле как будто тяжелый и плотный ком. — Я не знаю, как спросить, — наконец выпаливаю, отвернув лицо. Лекс ждет, как будто растягивая момент. Я замираю, когда он встает и обходит стол. Но дистанция остается, и мне от этого даже легче. — Да. Что?  Я прислоняюсь к закрытой двери, потому что мне очень нужна опора. Сердце ухает куда-то вниз. — Что «да»? То есть, как вы... — осекаюсь, надеясь, что и сейчас он поймет. И он понимает. — Я же не дурак. — И вы знали, что приду? — спрашиваю я будто бы с облегчением. — Да. Вот так просто. Без сантиментов, без нежностей, без трогательных фраз. Просто «Да». Никогда не подумала бы, что от этого мне будет даже легче. Как будто бы именно так и должно быть, потому что мы на работе, в конце концов. Я бы подошла позже, я бы выловила его после работы, просто... Просто я слишком нетерпеливая. Вот и все. Наверное, он это понимает, поэтому уступает. Какое же странное чувство внутри. — Что теперь? — спрашиваю и его, и себя. Вопрос сам слетает с губ. Он не поцелует меня и не обнимет, и не признается в симпатии. Я это понимаю. Я спрашиваю, чтобы вернуться в привычный ритм. Слышу шаги в коридоре — это Родин уходит. И хотя нас с Лексом от всего мира разделяет стена и закрытая дверь, мы как будто синхронно замираем. Потом снова поворачиваем головы друг к другу. — Теперь собираемся по домам. Завтра работаем. Я моргаю. Такого даже от Лекса не ожидала. — Нет, я имею в виду... — Я понял, — он перебивает, облегчая мне задачу — не приходится додумывать сложную фразу. — Но сейчас мы работаем. Если подождешь меня, можем поговорить на улице. Я растеряна. Взволнована. Киваю и выхожу, не считая нужным показывать эмоции. Разговор получился короче, чем я ожидала, но внутри все равно как будто буря. Я стою недалеко от здания, где мы работаем, но так, чтобы нас не было видно из окна любопытному охраннику или еще кому-нибудь. Лекс замечает меня быстро, как будто высматривал среди людей. Ветер треплет его волосы, и заколки у висков не помогают. Я курю, а он смотрит. Только я хочу открыть рот, как он спрашивает — без эмоций, просто и спокойно: — Ты поняла сразу или?.. — Сразу? — я кашляю дымом. — Как можно было понять сразу? Вы же... — Ты. — Что? — Ты, — поправляет он меня, чуть склонив голову набок. — Или тебе нравится мне «выкать»? Надеюсь, это из-за того, что я твой начальник, а не потому, что я старше тебя. У нас не такая уж большая разница в возрасте. Я глуповато улыбаюсь. Слишком стушевали меня эти простые, совершенно не-лексовские слова. Затем медленно затягиваюсь. Я уже забыла, что хотела сказать про его письма. Мы с Лексом встретились после работы, чтобы обсудить наши взаимоотношения. Это сюрреализм какой-то. Кстати, в слове «сюрреализм» две «р». Вот только он замолкает. Едва расслабившись, я чувствую, как внутри все каменеет от напряжения. Я не понимаю, что выражает этот взгляд. Он только-только сказал что-то почти теплое, почти человеческое, а теперь его голос звучит неожиданно глухо и сухо: — Скажи, если не хочешь продолжать. Я не обижусь. — В каком смысле? — В прямом, — отвечает он почти нетерпеливо, будто отмахивается. — На твоем перекуре... Я не должен был. Это была ошибка. Меня обдает холодом. — Ошибка? Ты жалеешь? — Неважно. — Это важно. Для меня, черт возьми, важно, — сигарета в моих руках едва не ломается. Я выдыхаю особенно длинную струю дыма. — Я ничего не понимаю. Объясни мне. И Лекс закуривает. Он двигается не так нервно, как я, но щелкает зажигалкой только с пятого раза, и в глазах мелькает злость на собственную неловкость. — Я не умею этого всего, Веса. Ни отношений, ни романтики, ни разговаривать. Я до сих пор боюсь, что ты посмотришь и увидишь не того, кого придумала себе. Или того, что тебе снова будет слишком больно из-за меня, или твои ожидания... — Да плевать на ожидания, — выпаливаю я сквозь затяжку. — Я тоже в это все не умею. Просто, ну... Я же вот это все как раз понимаю. Наверное. Он смотрит на меня странно, как будто недоверчиво. — И все еще здесь. — И все еще здесь, — киваю задумчиво, повторяя за ним. Он прижимает сигарету к губам, и ее конец начинает тлеть в полумраке вечера. Красиво. Лекс красиво смотрится с сигаретой. — Я не знаю, что будет дальше, — признается Лекс, и я как будто сама ощущаю, насколько нелегко ему дается это признание. — Но пока хочу просто поужинать с тобой. Побыть где-то вне рабочих стен. Я вздрагиваю. Боюсь спрашивать, свидание это или нет, потому что даже слово «свидание» кажется неуместным для того, что между нами. Несмотря на все, что произошло. —  Приходи ко мне поужинать, — подытоживает Лекс, и эти слова даются ему как будто бы легче. Мой вздох, наверное, получается слишком красноречиво-тяжелым, и даже броня Лекса дает трещину. Плечи сразу сутулятся, взгляд сереет, вопрос звучит почти обреченно. — Что-то не так? — Я... Я не против. Ты не хочешь в кафе, потому что... Потому что ты стыдишься меня. Или потому что увидят, хотя вероятность крайне мала. Или почему? Я не озвучиваю ни одного предположения, но надеюсь, что телепатически как-то передала ему в голову. — Я не умею выбирать рестораны и хорошо готовлю. А еще дома обстановка спокойнее для тебя. Не предположение, а констатация факта. И он попадает в точку. Неужели он правильно все понял? Но я только больше мрачнею. Закуриваю вторую сигарету. Прячу стыд за вонючим дымом. — Иногда у меня булимия. Иногда. Она не бывает «иногда». Но я не буду уточнять это и лезть в подробности. Надеюсь, и так все понятно. — Я знаю, — морщусь от этого напоминания. — Поэтому и приглашаю к себе. Там тебе может быть спокойнее. Он не уверен, иначе бы сказал «будет спокойнее». Лекс не уверен, но все равно думает об этом. Почему-то меня это трогает сильнее, чем если бы он позвал меня в какое-то красивое кафе с интересной кухней. — Я люблю рис и почти не ем овощи и говядину. У меня аллергия на мед. Сыр тоже не люблю. — Не ешь сыр, овощи, мед, — перечисляет он. — С овощами и медом понятно, но сыр? Вот это задачка. Я вдруг понимаю, что он шутит, и мне становится непростительно весело. Смеюсь, чуть не кашляя. Лекс не улыбается, но как будто смягчается. — А когда? — робко спрашиваю, глядя снизу вверх. Смущаюсь, как девушка на свидании, хотя у нас это и не свидание вовсе. — Давай в субботу. Это... — он вспоминает, будто прокручивая в мыслях календарь. — Послезавтра. Тебе удобно? — Да.  — В шесть вечера. Идет? Как я доживу до субботы? Как я доживу с утра субботы до шести вечера? — Идет. Он кивает, ставя точку. Смотрит, как я выбрасываю окурок. Мы не идем до метро вместе, держась за ручки. Он уходит куда-то в сторону канцелярского, а я спускаюсь на станцию. Еду сама. Но перед глазами — его лицо, его сжатые губы, тяжелый, но открытый взгляд. Безумие. Это просто безумие. Как я доживу до субботы?

***

Ужасно я доживу до субботы. Потому что всю пятницу я бегаю на кухню, где краду печенье, или в супермаркет за мороженым, или в пекарню за булочкой. Это не голод и даже не аппетит. Просто что-то безымянное, что не покидает меня ни на минуту. Я стараюсь много пить, чтобы заглушить и обмануть себя, чтобы внутри было тяжело и не хотелось засовывать в себя еду. Но это не работает. Это нервы? Это затаенная тревога? Хотя больше похоже на панику. Я не почувствовала облегчение после разговора с Лексом. Да, он признался, что писал мне, да, он почти открыто сказал мне, что неравнодушен, но... Но это не то, что я могла бы ожидать. Я не почувствовала ни легкости, ни бабочек в животе, ничего такого. Лишь смутную тревогу. Я стараюсь не оставаться с Лексом наедине, потому что сбивчивое дыхание и взгляды меня сразу выдадут. Отчасти хорошо, что я теперь больше работаю под руководством Марка. На него мне стало как будто все равно, и я веду себя спокойно, равнодушно. Скоро суббота. А еще в воскресенье я увижусь с Алей. Жду не дождусь рассказать ей, что творится в моей жизни. Через месяц у Лекса день рождения. Двадцать второго августа. Подарить только бумагу кажется неправильным, потому что… Просто потому что. Тем более, что письма он больше не пишет. Автором оказался Лекс. Безумие. А еще я поеду к нему домой, и это тоже безумие. Он мужчина, а я женщина. Все знают, зачем мужчина и женщина встречаются у кого-то дома. Меня этим не удивить, и секс для меня не в новинку. Но готова ли я к нему? Хочу ли? Наверное, хочу, но не готова. Потому что мне нравится вспоминать наш поцелуй, даже такой недолгий и не очень-то страстный. Но когда я думаю о большем, меня берет смущение, похожее на стыд. Я не даю себе подумать дальше. А если внутри начинает разгораться жар, тушу его неоправданной и непонятной злостью. Это чем-то похоже на ситуацию с едой. Когда-то давно, читая в интернете про булимию, я наткнулась на интересную идею, описанную в случайной статье: как человек ест, так он и занимается сексом. Вот, например, Аля. Она ест острую еду, огромные хот-доги с дюжиной добавок, азиатские супы с перцем. Ее еда всегда яркая, тяжелая. Она смакует каждый кусочек. Когда мы жили вдвоем, и она уединялась с кем-нибудь в соседней комнате, я слышала… Ну, достаточно слышала. Поэтому уходила на балкон или погулять. Или я. Я ем украдкой, по-быстрому, тихо. Или объедаюсь, не глядя на еду, не чувствуя вкуса, только тяжесть в животе, когда становится слишком поздно. А потом блюю или голодаю. Иногда — слабительные. Что это значит? Что я наказываю себя за удовольствие, которое и так боюсь испытывать в полной мере? Наверное. Непонятно. А как ест Лекс? Когда думаю об этом, щеки начинают гореть. Потому что думаю я не только о том, как он ест. Но готова ли? Нет. Не очень-то. Но если он захочет, я смогу отказать? Не знаю. А он поймет, что я не хочу? Остановится? Вот это самые жуткие для меня вопросы. Даже не то, что он может разочароваться. Он остановится, если я не захочу? Суббота. С утра я на ногах. Почти не спала, потому что нервничаю. На всякий случай почти не ем, и аппетит отходит на второй план. Если съем слишком много, то ужин будет перебором. Я же не знаю, что он приготовит. Лекс. Вот он. Для меня. Он мне недавно выговор сделал, а теперь будет кормить своей стряпней. А я думаю о том, как он ест и как... В шесть вечера я звоню в домофон. Ровно в шесть, ни минутой позже или раньше. Он моментально впускает, потому что ждал. Поднимаюсь на нужный этаж. Он живет на пятом этаже, но я не буду пользоваться лифтом. Хотя там зеркало, и я могу проверить, как выгляжу... Все равно — не буду. Он заметит, что я в юбке и бирюзовой кофте? Он заметит, что я постаралась уложить волосы? Он караулит у двери и впускает меня сразу, как только подхожу. Я вижу его в домашней одежде. Боги, это Лекс в домашней одежде — какие-то простые брюки и футболка, и фартук. Хочется улыбнуться, но я сдерживаюсь. — Проходи. Разувайся, вешай куртку и иди на кухню. Я в его квартире. В низу живота начинается странное томление, и я давлю это, пытаясь подумать о чем-то другом. Вешаю ветровку на крючок, рядом с его курткой и пиджаком, а потом сразу иду на кухню. У него однушка — чистая, по-своему уютная и совсем не такая пустая, как я представляла. Вокруг много деталей, за которые можно зацепиться глазом, но я не могу сосредоточиться. На кухне пахнет чем-то вкусным и сладковато-овощным. Он уже накладывает что-то по тарелкам, и я сажусь за стол, пытаясь не выдавать волнения. Мне кажется, он тоже нервничает. Он ставит передо мной тарелку. Рис и что-то ароматно-азиатское. Как вок, который берет Аля, но не такой насыщенный, наверное. Мне кажется, это блюдо не слишком калорийное и от того безопасное. Живот урчит, потому что вкусный запах навязчиво дразнит рецепторы, и я сглатываю слюну. Я сегодня почти не ела. — Как добралась? Звучит буднично, и я пытаюсь придать своему голосу такую же легкость. — Нормально. В метро шумно. Погода сегодня замечательная. — Да, — отвечает так просто, а потом садится напротив. Кухня... Обычная. Я не так ее представляла. Немного рабочей поверхности, немного магнитов на холодильнике, немного баночек со специями рядом с плитой. Стол, укрытый какой-то старой, но красивой скатертью. Тарелки — просто белые, без каемки. Вилка приятно ложится в руку. — Что это? — спрашиваю, не решаясь начать есть. — Рис и тофу в соусе терияки, — с готовностью отвечает он и прямо при мне пробует первый кусочек. Как будто показывает — это можно есть, это вкусно и безопасно. Я накалываю кусочек чего-то — овоща, тофу? Отправляю в рот. Таю. Это правда очень вкусно. Сладковато и солено, и кислинка взрывается на языке послевкусием. — Ммм, — вырывается из меня не стоном, а довольным мычанием. Он хмыкает. Я почти краснею. — Рад, что нравится, — говорит и жует. — Очень вкусно, — я ем жадно, но смакуя, потому что непозволительно просто есть и проглатывать такой шедевр. — Как ты так научился? — Когда съехал, начал готовить. Понял, что иначе придется питаться одной гречкой, а это не вариант, — он жует, но говорит внятно, между кусочками. — А когда начал жить сам? — В двадцать два. Съехал от матери, потому что понял: пора. А ты? — В восемнадцать, — отвечаю с привычной готовностью: меня об этом часто спрашивали на собеседованиях. — Так получилось. Обстоятельства. Но Лекс, в отличие от предыдущих работодателей, знает одну важную деталь: я не ходила в школу. Это сразу может рождать подозрения и вопросы. Я понимаю. Поэтому прячусь за очередным кусочком тофу и одобрительно киваю. — Правда очень вкусно. — Я рад. Я не знаю, о чем еще говорить. К моему облегчению он подхватывает и ведет. — А где работала до нас? — Последнее место работы — продуктовый, — тоже с готовностью отвечаю. — Но недолго, месяца четыре. — А до этого? Задумываюсь. Так, продуктовый, до этого кафешка, а до этого... — Где придется. Обычно по полгода. — Почему так недолго? — Искала место, где будет нормально, — киваю своему же ответу. — Здесь вот работаю уже почти восемь месяцев. Уходить не собираюсь. — Это хорошо. Задерживаю взгляд на его руке, держащей вилку. Так легко, так... Так обычно. Лекс смотрит в тарелку, сосредоточен на еде, но не набрасывается на нее, как голодный зверь. Вспоминаю ту статью про секс и еду. Закусываю губу. — Ты позвал меня, потому что хочешь... — осекаюсь, потому что не могу сказать. Он перестает жевать. Даже вилку оставляет в тарелке. — Нет, — звучит резковато, будто одергивая. — Я позвал тебя, потому что хотел увидеться вне работы. Поболтать. — То есть, я тебя не привлекаю в этом смысле? — бормочу, не зная, куда деть взгляд. Лекс вздыхает, но не обреченно или устало. Скорее задумчиво. — Привлекаешь, конечно, — признается он, и меня обдает жаром. — Но сейчас мы ужинаем. Разговариваем. Я вижу, что ты нервничаешь, и сам тоже волнуюсь. Не знаю, станет ли тебе легче от этой информации. Мне стало легче. Но я об этом не говорю. — То есть, это не ради секса? Не верю, что из меня это вырвалось. Едва сдерживаюсь, чтобы не прятать лицо в ладонях. — Нет, конечно. Я бы могла оскорбиться. Расстроиться. Но это звучит не как утешение, а как... Не знаю. Просто не так. — Хорошо. — А для тебя? Замираю. — Что? — Для тебя это что? Ты пришла для того, чтобы мы переспали? Он так прямо об этом говорит. Мне бы такую смелость. — Нет. Я пришла, потому что ты позвал, а я хотела с тобой увидеться. — Вот и славно. Боги, что мне теперь думать? Когда в тарелках не остается ничего, что могло бы занять рот, Лекс встает и включает чайник. — Будешь? — он показывает мне коробку с пакетированным чаем. Таким, который я обычно пью. — Буду. А покурить можно? Он с готовностью открывает окно и достает пепельницу. Пустую, чистую. Как будто для меня готовил. Я закуриваю и прячусь за сигаретой, как за щитом. Как же неловко. — Веса. Я поднимаю голову. Вижу его взгляд. Прямой, открытый, не холодный. Просто другой. Он вертит сигарету в руках, но не закуривает. Нас разделяет целый стол, а я все равно чувствую, что он очень близко. — Ты боишься меня? Я мотаю головой. И это искренний ответ. Просто не понимаю, что творится в голове. Он курит, но не так, как я. Мои тяги быстрые, рваные, нервные, а у него — задумчивые. Конечно, ведь он на своей территории, а я в гостях. Все еще нервничаю. И вдруг ловлю себя на мысли: я не жалею, что поела. Да, я не ела весь день, и эти калории мне не грозят, но дело не только в этом. Я просто не жалею, что поела. — Пойдем на балкон, — вдруг говорит он и, не выпуская сигареты, встает. Балкон оказывается в его спальне. Кровать застелена. На письменном столе — бумаги, тетради, блокноты, ноутбук. Книжный шкаф в углу. На стуле висит пиджак, в котором он ходит на работу. При виде постели я сглатываю. Вспоминаю: как ест — так занимается сексом. Вид из балкона красивый. На пустырь, а вдалеке — шоссе, и машины едут нескончаемым потоком. Тихо. Спокойно. Лекс близко, даже очень. — Лекс. Он опирается на перегородку, но смотрит на меня. У него красивая линия шеи, и волосы красиво падают на плечи, и взгляд... Он красивый. — Да? — Как до этого дошло? — не знаю, как еще сформулировать вопрос. — Почему письма? Почему так? — Потому что иначе не смог, — он так легко это произносит, что я почти завидую. — Спроси что-нибудь полегче. И ты пыталась меня вычислить, я нервничал. Ты постоянно была как будто бы слишком близка. — Ты был жесток, — говорю не с обидой, но... Но просто. — Да. Прости. Меня это не оправдывает. Я буду над этим работать. Киваю. — Как ты поняла, что это я? — Много всего. Но каллиграфия... — Марк, — он вспоминает и усмехается. — Да, он меня сдал с потрохами. Я не ожидал. Я вдруг признаюсь: — Я испугалась. — Я тоже. — Ты представлял, как я понимаю, что это ты? — Конечно. Может, не так, но представлял. — Ты разочарован? Он смотрит на меня, и взгляд проникает прямо в душу. — Нет. Я тушу окурок и бросаю в пепельницу, которую он нес с собой. А затем не сдерживаюсь и обнимаю его, прижимаясь ухом к теплой груди. Даже слышу, как стучит сердце. Он явно нервничает. Когда он склоняется ко мне и целует, я не замираю и не отстраняюсь. Пытаюсь ответить, как могу. Мои глаза закрыты, но лицом чувствую, как он выдыхает и прижимается ко мне снова, и от него пахнет чем-то горько-травяным. Мне нравится. Лекс поворачивается, чтобы опереться руками по обе стороны от меня. Теперь я вжата в стену на балконе, а он нависает надо мной, и его язык мягко касается моих губ. Почти осторожно, почти благоговейно, как будто меня можно спугнуть, и я убегу. Но я никуда не денусь. Из моего рта вырывается не то всхлип, не тихий стон — сама не знаю, почему. Когда я поддаюсь собственному жару, тянусь навстречу, Лекс вдруг хватает меня за предплечье и сжимает. Не сильно, но ощутимо. Он отстраняется резко, и я разочарованно выдыхаю. Губы горят. Внутри все горит. — Докуривай, и пойдем. Моргаю, растерянно смотрю на сигарету, не понимая, откуда она вообще взялась. Он забирает у меня окурок — давно пора его выбросить, остался почти только фильтр. Его пальцы слегка дрожат, или мне кажется? — Лекс, все... — начинаю почти шепотом, как будто теперь я могу его спугнуть. — Пойдем. Пожалуйста, Веса. Ему нужно перевести дыхание. Я не знаю, как, но я понимаю это и будто бы сама немного чувствую. Иначе произойдет что-то, о чем мы можем пожалеть. Или не пожалеем, но проверять пока, на самом деле, оба не готовы. — А что с моим отчетом? Вопрос вырывается сам собой, потому что я чувствую: пора перевести тему. Как будто ему это тоже нужно, чтобы не сорваться. И мы... Мы начинаем обсуждать работу. Возвращаемся на кухню, пьем чай и обсуждаем работу. Не то, как мы будем дальше работать вдвоем, а просто будничные дела. Клиенты. Контрагенты. Miory. «Айсберг». Когда на часах девять, я начинаю думать о возвращении домой. И мне спокойно. На прощание он снова меня целует. Не так, как на балконе. Быстро, почти формально, как будто вместо этого мог просто пожать руку. И все же — даже так я ухожу с теплом внутри. Возвращаюсь домой с широкой мечтательной улыбкой. Долго не могу уснуть. А перед сном, где-то в час ночи, он пишет мне. «Приезжай снова. Спокойной ночи» А я знаю, что приеду. Спокойной ночи.