Офисные письма

Боги, что происходит... Марк ушел на больничный. Неделя. Я теперь сдаю все отчеты Лексу. Он не говорит: «почему ты не показала Марку?» Не спрашивает, справлюсь ли я. Просто берет бумаги, смотрит, кивает или поправляет. Сегодня я приношу ему подготовленный документ — тот самый, с процентами. Сама пересчитала, сама проверила, сама перепроверила. — Садись, — говорит он. — Посмотрю. Я сажусь рядом. Не напротив. Рядом. Потому что он открывает файл на своем компьютере и говорит: — Показывай, что сделала. Хотя он мог бы просто посмотреть, просто сказать, но нет. Он говорит мне садиться и показывать. А я сажусь рядом, хотя могла бы сесть дальше. Он проверяет молча. Я пытаюсь глядеть на экран, но на самом деле смотрю на его руки. На то, как он водит мышью. Как иногда замирает на секунду, будто что-то обдумывает. — Вот здесь правильно, — говорит он. — Здесь тоже. Я киваю. — Проценты освоила. — Да, — говорю я. — Все ок. Он поворачивается ко мне. Не весь — только голову. Наши лица оказываются слишком близко. — Правда? — спрашивает он. Я сглатываю. — Правда. Он снова смотрит в монитор. Потом пододвигается ближе — чтобы показать мне строчку. Его плечо почти касается моего. Я чувствую тепло. — Смотри, — говорит он. — Вот здесь ты написала правильно, но формулу можно упростить. Формулу? Упростить? Я не думала об этом. Он тянется к клавиатуре, чтобы поправить. Наши пальцы не касаются — но я чувствую их близость, как удар током. Я смотрю на его руку. Бледную, с длинными пальцами. — Поняла? — спрашивает он. — Да, — скорее шепчу, чем говорю. Наверное, он не замечает. Он проверяет дальше. Я сижу, не двигаясь. Чувствую его дыхание. Ровное, спокойное. Иногда, когда он наклоняется к монитору, оно становится чуть глубже. В какой-то момент он тянется к мышке, и его рука на секунду зависает рядом с моей. Я замираю. Он тоже? Потом он отводит руку и продолжает смотреть в экран. — Все хорошо. — Можно идти? — спрашиваю я. — Да. Я не встаю. Смотрю на монитор, хотя уже ничего там не вижу. — Веса, — говорит он. Я поворачиваюсь. Его лицо близко. Очень близко. Наши губы в нескольких сантиметрах. Я чувствую его дыхание. Оно теплое, чуть сбивчивое. — Ты хотела что-то спросить? — говорит он. — Нет, — отвечаю я. Он смотрит и просто ждет. Секунда, две. Пять. — Иди работай, — говорит он. Я встаю. Иду к двери. Останавливаюсь. — Лекс. — Мм? — Ты обещал показать мне проценты еще раз, — слова слетают с моих губ легко и непринужденно. А вот разум вопит внутри: «Ты что творишь, дура? Ты зачем это творишь?» — Я показал. — Это было не то, — я сама не знаю, что говорю. — Ты просто проверил. Он смотрит на меня. Долго. Я уже собираюсь развернуться и уйти, но Лекс кивает на стул. — Садись, покажу еще раз. Я сажусь. Он пододвигается ближе. Я слышу его дыхание, чувствую запах мыла и горечи. Он объясняет, но я не слушаю. Я смотрю на его губы, на его пальцы, на прядь волос, которая упала на лоб. Боги, что я творю?

***

А писем нет неделю. Хотя я оставляю записки. «Знал бы ты, что со мной происходит» «Ты здесь?» «Я делаю что-то новое на работе, и у меня получается» Все это, наспех написанное на стикерах, исчезает в течение дня. Как — непонятно, потому что я очень редко отхожу, даже на перекуры почти перестала ходить. Но он забирает их. Автор читает и не отвечает. Почему? Я перечитываю старые письма. Сравниваю почерк с тем, что он написал в сообщении. Похож? Да. Но я не графолог. Я не могу быть уверена. Я вспоминаю, как он смотрел на меня, когда я смеялась. Как его пальцы замерли рядом с моими. Как он дышал — мне на шею, когда проверял отчет. Если это Лекс — где письма? Почему он молчит? Боится, что я догадалась? Или наоборот — хочет, чтобы я привыкла к нему живому, а не бумажному? Если это не Лекс — тогда автор все еще здесь. В офисе. Он видит меня каждый день. Он знает, что я мучаюсь. И молчит. И это хуже. Я смотрю на Лекса через опенспейс. Он сидит в своем уголке, что-то печатает. Не поднимает головы. Я беру лист желтой бумаги — ту самую, из «камеры пыток». Пишу: «Я больше не знаю, кто ты. И я устала гадать. Если ты здесь, ответь. Хотя бы "да". Просто "да".» Кладу в ежедневник. На видное место. А утром листа нет. Я открываю ежедневник — пусто. Ничего. К вечеру — сложенный листочек. А там всего одно: Да Он здесь. Он читает. Он отвечает — но так, чтобы я не могла быть уверена. Я поднимаю глаза. Лекс входит в опенспейс с чашкой кофе. Проходит мимо моего стола. Не смотрит. Я смотрю на него. На его руки. На то, как он держит чашку — уверенно, спокойно. Я не хочу больше гадать. Я буду выжидать. Не просто ждать, как пассивная читательница, а выжидать, чтобы выловить. Поймать. Понять. Перестать мучиться. Я остаюсь допоздна. Не особо верю, конечно, что в этом есть смысл, но происходящее меня гложет. Хочется написать: «Не отталкивай меня», но это будет чересчур лично, чересчур интимно. Слишком. Я пересела на новое место, точнее, на место Ника. Отсюда лучше видно Марка, но он на больничном. А еще лучше видно профиль Лекса, чем я иногда пользуюсь, хотя стараюсь не отвлекаться от нового функционала. Это сложно. Особенно последние пару-тройку дней. Я читаю детективный роман прямо с компьютера. Интересно. И тут — шаги. Лекс появляется в дверях и застывает, как будто не ожидал меня увидеть. А у меня в голове звучит победное: «Попался!» Хотя это еще ничего не значит. Просто он застигнут врасплох, это видно, и почему-то мне забавно. — Ты почему еще здесь? — А вы? — смелея, улыбаюсь уголками губ. Он идет к своему месту. — Забыл папку Miory. Надо забрать с собой. А, Miory, наши клиенты. Понятно. Лекс копается в своих вещах, хотя их там мало, что я не понимаю — как он мог что-то там потерять? Забыть? Он открывает ящики, неторопливо что-то перебирает, бормочет что-то под нос. Я говорю прежде, чем думаю. — Я знаю. — Что? Я краем глаза вижу, что он оборачивается. Не головой, а всем телом, потому что ошарашен. Это невозможно ни с чем спутать. Я никогда не видела такого выражения лица у Лекса. На секунду даже становится страшно. Я нервно заправляю прядь волос за ухо. — Папка, кажется, у Нины на столе, — выдавливаю, вроде бы звучит легко, хотя каждое слово — испытание. Он кивает. — Ясно. Идет к столу Нины. Но у него даже походка меняется. Я не ожидала, что настолько выбью его из колеи. А внутри меня настоящий ураган. — Ты почему домой не идешь? Такой невесомый, как будто случайный вопрос. Он копается в папках Нины. Конечно, не находит нужного, потому что я понятия не имею, где папка Miory. — Вот сейчас иду. Я начинаю показательно собираться, а он — показательно искать папку. Два дурака, которые притворяются и подозревают, что притворяются. Либо я все напридумывала, и он действительно должен найти эту папку, а я его отвлекаю. Я выхожу из здания первой. Закуривая, слышу, как шумит дверь, а потом звучат его шаги. Негромкие, быстрые, узнаваемые. Я бы могла пойти к метро, но почему-то стою, надеясь, что он остановится и что-то скажет. Он как будто читает мысли. — Курите? — спрашиваю я. Не поворачиваясь, не глядя, как будто ловлю его этой фразой и вынуждаю остановиться. Он подходит, останавливается рядом. Смотрит на мою сигарету. — Редко, — говорит он. — Можно? Я протягиваю пачку. Берет одну, но не зажигает. Держит в пальцах, крутит. Тяну ему зажигалку. — Что-то случилось? Это я у тебя хочу спросить. У него тяжелый, внимательный взгляд, который я не выдерживаю. Еще немного, и мои руки начнут дрожать. Я ничего не выдерживаю. — Да нет, — пожимаю плечами. — Все ок. Смотрю на фонарь, потом на свои кеды, затем — на мокрый асфальт после дождя. — Папка нашлась? Спрашиваю, потому что молчание какое-то нервное. Лекс затягивается медленно, выдерживает паузы, как будто курить для него не очень естественно. Интересно, ему по вкусу мои сигареты? — Да. Я пойду, — говорит он. — Документы и поставку доделывай. Завтра проверю. Уходит. Не оглядываясь. Я бы пошла вместе с ним до метро, но разум велит остановиться. И хорошо. Потому что пальцы правда дрожат, и я закуриваю вторую сигарету. Даже если это не успокаивает.

***

Писем все нет. Я уже не жду. Я просто существую. Делаю работу, отвечаю на звонки, киваю. Внутри — пустота. Не боль, не злость. Апатия. Иногда блюю. Иногда не блюю. Внутри то ураган, то пепелище. Зачем, зачем так жестоко? Зачем приучать меня к этому вниманию, к этим чувствам, если потом я буду томиться в этой апатии и вспоминать о письмах с тоской? Жестоко. Но я не злюсь, просто грущу. Иногда плачу перед сном, но тихо, недолго. У меня не было до этого расставаний в привычном понимании. В девятнадцать я, кажется, влюбилась, но мы просто жили вместе в одном хостеле, и он иногда угощал меня пивом. Я не помню влюбленности. Я даже не расстроилась, когда он холодно поцеловал меня в щеку и сказал, что должен уехать. Мы даже номерами не обменялись. Иногда я влюблялась. Ненадолго и не очень-то взаимно. Один раз за мной ухлестывал женатый мужик в кафе, где я работала официанткой. Ни к чему хорошему это не привело. Я не расстроилась, когда его ухаживания закончились. А сейчас я разбита. Разбита и растекаюсь лужицей, как только вспоминаю, сколько нежности вызвали во мне письма. Как мне было жарко. Как я засыпала и надеялась, что мне приснится что-то пылкое, горячее, согревающее. Необязательно пошлое, просто горячее. В самом невинном смысле. Или не совсем. Неважно. Он просто перестал мне писать. Наверное, решил, что наши отношения наладились, и все. Я доступная. Он получил желаемое. Даже в детстве мне об этом говорили, а я не слушала. Зря. Как же грустно. Наверное, это сказывается на работе, но мне не делают замечаний. Иногда Рита спрашивает, все ли хорошо. Я отмахиваюсь. Марк пришел с больничного. Но он занят своей работой, которая скопилась за эту неделю, и мы не разговариваем. Даже если бы разговаривали, что толку? Не буду же я ему изливать душу. Але я тоже ничего не говорю. Как будто мне слишком грустно, чтобы делиться. Я не смотрю на Лекса. Стараюсь не замечать его. Он для меня — ходячий триггер, потому что я попала, наверное, даже влюбилась, а писем больше нет. Вот зачем так делать? В перерыв бегу в супермаркет и покупаю вишневый пирог. Просто на всех, не придумывая повод. Приношу его, пряча в шуршащем пакете, завариваю чай, прячу глаза, хотя Родин из своего закутка уже что-то замечает. — Веса, сегодня какой-то праздник? Я мотаю головой. Вскрываю упаковку, достаю пирог. Ягодная начинка выглядывает из-под нежного теста и соблазнительно блестит, обещая раскрыться фейерверком кислинки и сладости на языке. Быстро пробегаюсь взглядом по общему столу — одноразовые тарелки на месте, ложки-вилки тоже. — Угощайтесь, — подаю своим примером, отрезая небольшой кусочек. Наверное, тут где-то десять процентов. — Спасибо, Весочка, — Нина поднимается со своего места, потирает руки. — А как тебя полным именем величать? Сглатываю. — Я Веса. Просто Веса. — Интересное имя. Прям вот Веса? —  Нина не смотрит на меня, ее голос будничный и легкий. Просто болтовня ради болтовни. — Я почему-то думала, что тебя зовут Весна, или Весенья, или как-то так. Я морщусь. — Нет. Просто Веса. Ничего оно не интересное. Да, странное. Я уже это слышала. Для людей мое имя — просто сокращение от чего-то привычного. Например, Рита — это Маргарита, да. Ник — Никлас или Николас, я не помню. Родин — это Родин, но я слышала, как его называли Род, просто Род. А у меня нет полной имени или сокращения. Я просто Веса, и все. Алю, кстати, раньше звали Алевтина, но она избавилась от лишних букв и стала просто Алей. В паспорте — Алева, и это тоже вызывает у людей вопросы. Мы две странные девушки со странными именами. Даже если мы не общаемся неделями, я все равно чувствую это невидимое некровное родство. А Лекс — это ведь полное имя? Никогда не задумывалась об этом раньше. Лекс не берет ни кусочка, хотя и Нина хвалит, и Рита берет вторую порцию, и даже Родин выходит из своего закутка. Меня почему-то кольнуло его равнодушие. Разве ему не нравится сладкое? Или он не хочет этого показывать? Я оставляю еще одну записку. «Без твоих писем мне грустно» Через полчаса передумываю и выбрасываю ее, предварительно скомкав до безобразия. Затем снова пишу: «Я скучаю». Снова выбрасываю, уже разорвав. Оглядываюсь по сторонам — никто не смотрит. Хорошо. А ведь мне правда грустно.

***

Звонок от Али в десятом часу вечера. Я уже в пижаме, смотрю в потолок, перебираю в голове письма, которых нет. — Привет, — говорю. В ответ — молчание. Я слышу дыхание. Тяжелое, с присвистом. — Аля? — Вес, — ее голос чужой. Слишком ровный, слишком спокойный. Я знаю этот голос. Она так говорит, когда все плохо, но не хочет показывать. — Ты где? — Дома, — она делает паузу. Я слышу, как она зажигает зажигалку. — Не хочу быть одна. Черт. Она курит сигареты. Это еще один плохой знак. — Я приеду, — выпаливаю, зажимая телефон плечом, а сама уже перебираю вещи, чтобы переодеться. — Не надо, я... — Я приеду, — говорю твердо, не давая права оспорить. — Через сорок минут. Пожалуйста, потерпи немного. Я кладу трубку. Остаюсь в пижаме, только штаны меняю на джинсы, а так — ветровка сверху, и все. Из аптечки захватываю с собой Аспирин, какие-то шипучки от похмелья, которые Аля давно еще оставила у меня, из холодильника — свою же недопитую газировку. Все это — в рюкзак, и погнали. Тяжело ехать в метро, зная, что поезд будет останавливаться на ненужных мне станциях, и я теряю время. До дома Али я почти бегу, и рюкзак неприятно тянет за плечи, потому что газировка тяжелая. Звоню в домофон — она отвечает не сразу, и я успеваю знатно понервничать. По лестнице лечу, игнорируя лифт. Дверь в квартиру слегка приоткрыта. Залетаю. Аля ждет меня в коридоре. Глаза сухие, но я по лицу вижу — она очень хочет заплакать. С кухни доносятся веселые голоса ее соседей по квартире, и от этого контраста особенно дико. — Пойдем, — шепчу, быстро разуваясь. Она кивает, ведет меня в свою комнату. У нее есть балкон, и я вижу пепельницу с парой окурков. Замечаю недопитое вино. Дорогое. А у кровати — еще одна бутылка, еще с пробкой. В мусорном ведре — уже пустые банки пива. — Кто-то сегодня нажрался, — констатирую без осуждения, гнева, вообще без эмоций. Ее смешок — что-то нервное напополам с облегченным. — Что-то конкретное или просто? — распаковывая рюкзак, по-хозяйски усаживаюсь на кровать. Она открывает балкон и закуривает прямо в комнате. Я следую ее примеру, морщась — у нее очень невкусные сигареты. — Просто, — наконец шепчет. — Ты же знаешь, что я это вино у тебя заберу? — киваю в сторону закрытой бутылки. — Не надо. — Нет-нет-нет, — мотаю головой. — Все, это конфискация имущества. Спорь, сколько хочешь, но эту бутылку ты не откроешь. Она не спорит. Докуривает. Садится рядом со мной на кровать. Когда Аля плачет, внутри меня все разрывается. Не потому, что Аля плачет редко, и это всегда как конец света. Просто потому, что это Аля. И я обнимаю ее, глажу, целую в висок, как сестра, а сама не могу подобрать ни слова. Хорошо, что ей эти слова не нужны. Ей просто надо, чтобы я побыла рядом. Она пьет вино из горла, и я тоже делаю глоточек. Морщусь. — Ну и пойло, — вырывается у меня, и Аля пьяно смеется. Хороший знак. — У меня есть виски. — Это ты зря сказала! — несильно пихаю ее в плечо. — Тоже конфисковано. — Ну бли-и-ин, — она ложится на кровать, тянется за электронкой. Еще один хороший знак. Пока она дымит, я незаметно — или заметно? — погружаю вино в рюкзак и взглядом шарюсь по комнате. Ищу ту самую бутылку виски. — Как там твой... Этот... Ну... Аля машет руками в воздухе, как будто пытается оттуда выловить нужные слова. Я качаю головой. — Ой, никак. Потом. К черту это все. Она не настаивает. Даже пьяная, она по-прежнему очень хорошо меня читает. Моя Аля. Моя родная. — Он перестал, — вдруг шепчу, закуривая. Пододвигаю пепельницу поближе, чтобы не тянуться. — Что? — Письма. Он перестал. — Да и пошел он тогда! Крик Али такой неожиданный, что я вздрагиваю. — Ага. Пошел, — повторяю робко, словно пробуя эти слова на вкус. — А что там... Что там у тебя на личном? — Она меня отшила все-таки. Киваю. Ожидаемо. Девушка, которая понравилась Але, сразу показалась мне и гомофобкой, и просто не очень приятным человеком. — Ну и пошла она. — Ага. Пошла... Молчим. Она вертит бутылку в руках, осознавая, что вина не осталось. — Вес... Поворачиваю голову. — Я так устала. — Знаю. — Нет, в смысле... Неважно. — Важно, — я беру ее за руку. — Все, что ты чувствуешь, — важно. — Ты как моя мама? — она всхлипывает, почти смеется. — Твоя мама дура, — возражаю без гнева, просто констатируя. — Я лучше. — Да, — она вздыхает. — Ты лучше. Мы сидим молча. Я смотрю на ее руки — вечно накрашенные, с аккуратными ногтями. Сейчас лак облез, кожа вокруг ногтей искусанная. — Я не умею просить о помощи, — говорит она. — Ты знаешь. — Знаю. — Но ты приехала. — Да. — Почему? — Потому что ты — моя семья, — я смотрю на нее. — Ты помнишь, как мы сбежали? Как ты держала меня за руку в автобусе, когда я плакала, потому что боялась, что нас вернут? — Помню. — Ты сказала тогда: «Никто нас не вернет. Даже если вернут — я снова уйду. И тебя заберу». Она не отвечает. Я беру ее за руку. — Теперь моя очередь. Я тебя не отдам. Никому. Даже если ты напьешься, даже если разревешься, даже если скажешь, что я не нужна. Я буду рядом. Потому что ты одна. У меня больше никого нет. Мы сидим до двух ночи. Я варю ей чай, убираю бутылки, проветриваю. Наконец она выговаривается, проклиная ту, в которую влюбилась, ругаясь, жалея, в общем, выговаривается полностью. Потом она засыпает. Я остаюсь ночевать у нее, принимая тот факт, что не высплюсь. Аля. Родная моя.