Офисные письма

Желтая бумага. Сложена вдвое. Почерк спокойный, но не ровный, как раньше, а чуть торопливый. Будто он долго держал письмо в себе, а потом сел и написал залпом. Я разворачиваю, как подарок. Ты не останавливаешься. Ты подначиваешь. И я понял — тебе это нравится. Не только мои письма, а то, что я рядом. Даже если ты не знаешь, кто я. Ты сказала "не останавливайся". Ты сказала, что я тебе, наверное, нравлюсь. Ты не представляешь, сколько раз я перечитал эти строчки. Я не мог ответить сразу. Думал. Боялся, что напишу слишком много или слишком мало. А потом решил, что напишу как есть. Я хотел бы смотреть с тобой какой-нибудь сериал или аниме. Я посматриваю аниме иногда — не говори никому. Это моя маленькая слабость. Я хотел бы приготовить для тебя завтрак. Или обед — и мы бы пообедали вместе на работе. Или даже ужин. Можно никуда не торопиться и просто насладиться вечером. Хотел бы, чтобы мы гуляли вечером. Или сидели дома. Болтали. Я бы показал тебе свои бедные залитые цветы и, может, старые рисунки. Я хочу, чтобы ты знала: я не только тот, кто пишет письма. Я тот, кто может сломать ноготь или случайно удариться мизинцем о тумбочку и выругаться. Иногда засыпаю дома прямо на диване, а просыпаюсь с затекшей шеей. Иногда у меня болит спина. Просто так. Но тебе еще далеко до таких проблем. Я желаю тебя. Не только ключицы и не только шею. Всю. Я думаю о том, как ты дышишь, когда я рядом. Как твои пальцы сжимают край стола, когда ты волнуешься. Как ты поправляешь волосы, думая, что никто не видит. Я думаю о том, как коснуться твоей спины или запястья. Не сквозь ткань, ладонью. Я не делаю этого. Пока. Не потому, что не хочу. А потому, что обещал себе не торопиться. Но ты, кажется, решила проверить мои обещания на прочность. Спокойной ночи, Веса. Я все еще здесь. Я сижу в метро, в пустом вагоне, и перечитываю письмо в пятый раз. «Ты подначиваешь». Да, подначиваю. Сама не знаю, зачем, или знаю, но самой себе не признаюсь. Как будто просто проверяю, что будет. Я смотрю в окно, и там простирается мгла тоннеля, а перед глазами — его строчки: «Не сквозь ткань, ладонью». Я закрываю лицо руками и смеюсь. Тихо, почти беззвучно, но со стороны, наверное, выглядит безумно. — Ну все, — шепчу я в ладони. — Я попала. Попала в том смысле, в котором девушки попадают, когда понимают, что обратной дороги нет. Или в том, в котором не хотят искать обратную дорогу. Он смотрел бы со мной сериалы. Готовил бы завтрак. Показал бы свои залитые цветы. И это при том, что он слышал, как я блюю, и знает, что я не просто девушка с «красивыми ключицами». Я не набросок, который он оставил на одном из писем, а живой человек, причем непростой. И он желает меня. Всю. Огонек, который раньше грел меня, таясь под ребрами, теперь расцветает в настоящее пламя, и мне жарко. Так жарко, что я обмахиваюсь руками, хотя и так одета очень легко для прохладного июля. Если я надену на работу майку, он заметит? Рита вот ходит в открытом платье, потому что жарко. Так что ничего такого здесь нет.

***

Марк зовет меня покурить. Простое будничное «Веса, по сигаретке?», и я расплываюсь в улыбке. Но в груди, как было раньше, не екает. — Веса, — говорит он, едва дверь в курилку за нами закрывается. — Я говорил с Лексом. И с хозяином. Понятно. Это не желание просто побыть рядом со мной, а начало какого-то неприятного разговора. Вижу это по серьезному лицу, быстрым движениям. Чую предстоящее, как зверь. Поэтому заранее отмахиваюсь от радости, как от надоедливой мухи. — Я хотел бы вас взять, — он поворачивается. — Правда. Вы справились бы. Я уверен. — Но? — почти вяло спрашиваю я, всем видом пытаясь не выдать досаду. — Но нужны документы. Хотя бы среднее образование. Это не моя прихоть. Это… — он вздыхает. — Это формальность. И эйчар не может ее обойти, даже если хочет. Веса... Он, наверное, без труда определяет, что моя легкость движений напускная. Поэтому продолжает давить. — Вы ни в чем не виноваты. Это просто бюрократия, и она редко бывает благосклонна к людям. Пожалуйста, не принимайте близко к сердцу. Я дежурно улыбаюсь и киваю. Все, отстаньте от меня. У меня нет желания даже думать на эту тему. Разговор закрыт, и этого достаточно. План Б у меня и так уже был — подглядывать за новичком и мотать на ус. Может, лет через пять, если такая должность снова будет доступна, я обойду бюрократию опытом и преданностью компании. Дома я ем целое ведро макарон с тушенкой, залитых кетчупом и бургерным соусом. Потом извергаю это все обратно в унитаз, как следует покопавшись пальцами в глотке. Мерзко. Тошно. Горько и кисло одновременно. Ненавижу. Я не отвечаю на письмо Автору. У меня нет на это ни сил, ни желания. Я бы хотела выдавить из себя хотя бы строчку, но этот разговор с Марком как будто уничтожил во мне что-то. И мне надо сначала оправиться. Хоть немного. Просто нет сил. День блюю. Два блюю. Три блюю. На четвертый я захожу к Лексу в переговорную. Не в «камеру пыток», не к его столу в опенспейсе, а в переговорную, потому что он меня туда позвал. Я в той самой бирюзовой блузе, потому что это что-то вроде якоря, но у меня нет сил, я плохо сплю и постоянно объедаюсь. От разговора с Лексом я не жду ничего и, как мне кажется, даже ничего не испытываю. — Закрой дверь. Я закрываю. — Документ для «Инвест Групп» готовила ты? Вечно что-то не так именно с «Инвест Групп», да что же это такое. — Да. — Неправильно посчитана сумма платежа. Проценты. Как ты их начисляла? — На калькуляторе. — На калькуляторе, — повторяет Лекс, непонятно, с какой интонацией. — Твой калькулятор начислил им лишние двадцать процентов. Сама понимаешь разницу в платеже. Это даже не опечатка, не невнимательность, а что-то... — он трет переносицу. — Даже не знаю, что. Ты вообще понимаешь, где работаешь? Марк за тебя просил. Я пошел навстречу. А что в ответ? Он замолкает. Смотрит на меня. Я смотрю на стол. — Ты понимаешь, что это за сумма? — Понимаю. — Двадцать процентов. Проценты. Это же... — он не договаривает. А я знаю, что он хотел сказать. «Это же школа. Шестой или седьмой класс. Как можно не знать, как считать проценты?» Эта мысль, злая, горячая, въедается в меня, как паразит. — Я пересчитаю, — говорю я. — На калькуляторе? — голос не злой. Усталый. — Да. — На том же самом? Я молчу. — Веса, — он говорит тихо. — Ты не можешь считать на калькуляторе все подряд. Ты должна понимать, что ты считаешь. Должна знать, как проверить себя. Должна... Он замолкает. Отворачивается к окну, и я не понимаю, что означает этот его взгляд. Смотрю на его спину. Сутулую, усталую, которая, возможно, иногда болит просто так. Бирюзовая блуза лежит на мне тяжело, как броня. Якорь, который не держит. — Я не умею, — говорю я. Голос мой не дрожит. Он просто как будто чужой и звучит не из меня, а со стороны. Или как будто моим ртом говорит кто-то другой. — Что? — Не умею считать проценты. Не умею проверять себя. Я не знаю, как. Меня не научили. — Разве в школе... — Я не ходила в школу! — вырывается из меня дрожащим криком, отлетающим звонким эхо от стен переговорной. Как будто бы даже стеклянные перегородки дрогнули. — Веса... Он не двигается. Даже дышит, кажется, реже. — Дайте договорить, — требую я, впиваясь в него глазами. — Я не ходила в школу, потому что родители меня туда не пускали. Всем было плевать. Меня заставляли молиться и убирать коровник, а еще лупили, если я делала что-то не так. Я научилась читать в одиннадцать лет, потому что рядом была очень добрая и очень умная девочка. Кроме молитвенника и сектантских книг дома ничего не было. И всем было плевать, что ребенок не ходит в школу. Но об этом я не скажу. Чувствую, как слезы обжигают щеки ручейками, а в носу невыносимо щиплет. Всхлипываю и продолжаю, хотя вижу, как Лекс открывает рот. — Я после восемнадцати никуда не могла пойти учиться. И поэтому учусь сейчас. Медленнее, чем нужно, но я стараюсь. Неужели этого не видно? Неужели я кажусь только ленивой и безответственной? Я учусь сейчас. Иногда по ночам. В интернете. Я уже знаю больше, чем год назад. Но ещё не все. И, наверное, никогда не буду знать то, что и вы. И да, я до сих пор не умею считать проценты, и даже проверка в интернете не всегда мне помогает. — Веса... — Дай мне договорить!  Взрываюсь, почти истерично дергая руками, выставляя их перед собой. Он замолкает, и взгляд становится тяжелым, топящим. Но даже это меня не останавливает. — Я тупая? Возможно. Тогда хорошо, что я не получу этой должности, да? И не надо идти мне навстречу. Я не для жалости это сказала, — утираю глаза рукавом блузы, размазывая слезы. Как же унизительно. Как же больно. Как же я зла. — Ты не тупая, и я никогда не считал тебя такой. Я не могу поднять глаза. Но сердце ухает вниз от того, как по-другому, как мягко звучит этот голос. — Я пересчитаю, — бормочу я. — Правильно. На калькуляторе. Он не останавливает меня, когда я выбегаю из переговорной. Только слышу громкое, чтобы я точно запомнила: — Переделай. Я покажу потом, как считать без калькулятора.

***

Я прихожу на свое рабочее место заплаканная, но никто ни о чем не спрашивает. И хорошо. Я бы не выдержала. Марк и Лекс уходят на совещание, и я знаю: сегодня они уже не вернутся. Стоит двери за ними закрыться, как мой телефон вибрирует в кармане от входящего сообщения. Нехотя снимаю блокировку. Это от Лекса. Я перечитываю имя несколько раз, прежде чем убеждаюсь, что мне не кажется. «Я не знал о школе. Прости. Это было неправильно с моей стороны. Завтра покажу, как считать проценты. Если хочешь.» Какая разница, знал ты или не знал? Это в любом случае было неправильно, мудак. Вот что бы я ему написала, если бы не сохранила остатки самоконтроля. Но я молодец, поэтому не пишу грубости в ответ. Он не пишет «жаль». Он пишет «это было неправильно с моей стороны». Без сантиментов. Сухо. По-деловому. В его духе. Но это как будто и правильно. Я бы не пережила расшифровывать сантименты с его стороны. Я закрываю чат. Не отвечаю. Не хочу. Но я немного растеряна. Он впервые извинился, причем от своего имени, как начальник. Может, в нем тоже что-то происходит? Может, он тоже за это время начал меняться к чему-то светлому? Даже сквозь злость и обиду я чувствую что-то теплое, просто представляя, что это может быть из-за меня. Я влюбилась в начальника? В Лекса? Не хочу, чтобы он учил меня процентам. Я в состоянии разобраться с этим сама. Я не получаю писем ближайшие пару дней. Это интересно. Я не могу подобрать другое объяснение, кроме того, что это Лекс решил извиниться лично, а потому не стал оставлять анонимные записки. Это достойно, как мне кажется. И это тушит мою злость, как тушат разрушительный пожар. Но я не уверена. Не могу быть уверена. Потому что если это он — то все, что он писал, было правдой. А в это невозможно поверить. Хотя внешне ничего не поменялось. Как будто ничего не было. И мы так и не обсуждали проценты. Когда Марк зовет меня поговорить в коридор, я не вздрагиваю и не закатываю глаза. Но ощущение, как будто позвали на эшафот. Ноги едва сгибаются. — Веса, — говорит он. И улыбается. — Поздравляю. Должность ваша. Будете помощницей по снабжению. — Что?.. — Ник вас дообучит в оставшиеся дни, потом уйдет. Рита еще немного позанимается — и вперед. В любом случае вас не бросим, будем помогать, пока не окрепнете. Я смотрю на него. Он не шутит. — Как? — спрашиваю я. — Но документы. Образование... — Мы нашли лазейку, — он подмигивает мне — по-киношному, открыто, без флирта. — Да и хозяин согласен, все в порядке. К тому же, вы уже полгода с нами, мы вам доверяем. Я плачу и не сдерживаю этого. Надеюсь только, что выгляжу не настолько глупо, как мне самой кажется. — Спасибо, — говорю я. — Спасибо вам. Я делаю шаг к нему. Он не отступает. Я почти обнимаю его — но сдерживаюсь в последний момент, просто кладу руку на рукав. — Не за что, — вдруг Марк понижает голос с видом заговорщика. — Но это не я. Честно сказать, я бы до того не додумался. Я замираю с немым вопросом в глазах. — Это Лекс. Он поговорил с хозяином, обсудил все с эйчарами, покопался для них в этих нюансах и нашел лазейку. Будем вас переводить. Аттестат не нужен, — повторяет он. — В общем, Лекс все разрулил. — Зачем? — спрашиваю я. Голос чужой. — Вы думаете, наверное, что плохо работаете или вроде того. А я вам так скажу: работали бы плохо — Лекс за вас бы не вступился. Да и я вам говорю: я рад, что вы с нами. Я делаю шаг назад. — А может, ему надоело, что вы косячите на мелочах. Решил дать шанс подорвать на серьезных ошибках, — он улыбается. — Я шучу. Я не смеюсь. Я чувствую, как внутри закипает. Злость. Горячая, горькая. — Веса? — Марк смотрит внимательно. — Вы чего? — Ничего, — я мотаю головой. — Спасибо, что сказали. Иду в туалет. Смотрю на себя в зеркало. Он пожалел меня. Вот что это было. Слышал мой крик, увидел мои слезы, понял, что я никчёмная, тупая, без аттестата — и решил подкинуть кость. Я сжимаю кулаки. Костяшки белеют. Не надо мне его жалости. Не просила. Не хочу. Но должность — хочу. И работу — хочу. И чтобы на меня смотрели не как на секретаршу, которая раскладывает салфетки. Я не знаю, зачем он это сделал. Из жалости, из чувства вины? В любом случае — не хочу быть благодарной ему. По крайней мере, сейчас. Потом, может, и буду, когда пройдет это жжение в груди.

***

Лекс заходит в опенспейс и останавливается у моего стола. Я поднимаю голову — внутри все сжимается. Не от страха. От злости. — Возьми блокнот и ручку, — говорит он. — Пойдем со мной. Я беру. Иду за ним. В «камеру пыток». Спасибо, хоть не при всех, не рядом с его рабочим местом. Он закрывает дверь. Я жду выговора или того, что он скажет «садись» и начнет листать мои ошибки. Но он просто берет блокнот и ручку, потом хлопает по стулу рядом со своим. — Проценты, — говорит Лекс. — Считать без калькулятора. Я замираю. — Что? — Проценты. Ты не умеешь, а я обещал показать. Он не смотрит на меня. Открывает блокнот, рисует какую-то схему. Я стою, и внутри закипает злость. Он что, издевается? После всего? После того как я кричала на него, после его «прости» в мессенджере, после того как через Марка передал мне должность — он будет учить меня процентам? Я хочу сказать ему все: что я не нуждаюсь в его жалости, что он не имеет права лезть в мою голову. Что я сама разберусь. Не говорю. Потому что если начну — не остановлюсь. А у меня нет сил на еще один крик. Я сажусь напротив. — Хорошо, — говорю сухо, без эмоций, в его духе. — Показывай. Специально на «ты». Робкое бунтарство, на которое хватает сил. Он как будто не замечает этот детский выпад. Лекс объясняет спокойно. Ровно. Рисует в блокноте, пишет цифры. — Один процент — это одна сотая часть. Чтобы найти процент от числа, нужно число разделить на сто и умножить на нужное количество процентов. Я смотрю на его пальцы. Длинные, бледные. Ручку держит у конца — не как я. Уверенно. — Понятно? — спрашивает. — Не очень, — говорю я честно. Он не вздыхает. Не закатывает глаза. Берет другой лист, рисует круг. — Представь, что это пицца. Сто процентов — это целая пицца. — Я не очень люблю пиццу, — вырывается у меня. Само. Честное слово, оно само. Он поднимает глаза. Впервые за весь разговор. — А что ты любишь? Я не ожидаю искреннего вопроса. А ведь правда нет ни издевки, ни раздражения. Растерянно пожимаю плечами. — Не знаю. Вишневый пирог. Он кивает. Рисует квадрат. — Хорошо. Это вишневый пирог. Сто процентов. Ты съедаешь четверть — это двадцать пять процентов. Сколько у тебя остается? — Семьдесят пять, — говорю я. — Правильно. Он почти улыбается. Уголки губ чуть поднимаются. Я вижу. — Давай дальше, — говорю я, чтобы не смотреть на этот его неуловимый жест. Он объясняет еще полчаса. Я слушаю, но половину времени слежу за его руками. За тем, как он проводит линии — ровно, спокойно. Спрашиваю. Он отвечает. Я ошибаюсь — он не ругает, просто поправляет, показывает другой способ. В середине занятия он встает, чтобы поправить штору — свет падает на стол, мешает смотреть. Он тянется к карнизу, рукава рубашки закатаны, я вижу его запястья. Тонкие, с выступающей косточкой. Почему я это замечаю? Он садится обратно. Поправляет блокнот. Я чувствую его запах — не ничто, как раньше. Сегодня от него пахнет мылом и чем-то горьким, как кора. И мне нравится. — Ты слушаешь? — спрашивает он. — Да, — вру я. — Кажется, да. В какой-то момент говорю: — Так это как если бы у меня было семьдесят пять рублей, а мне нужно отдать тебе тридцать процентов — я должна понять, сколько это? Он смотрит на меня. — Да. И не отдать. А просто понять. Никто не будет отдавать. — А если отдать? — Тогда это уже не проценты, а благотворительность, — он качает головой. — Не усложняй. Я смеюсь. Негромко, на выдохе. Он поднимает глаза. Смотрит долго. — Что? — спрашиваю я. — Ничего, — говорит он. — Просто ты редко смеешься. — Я редко смеюсь, — соглашаюсь я. Он не отводит взгляд. Несколько секунд. Потом возвращается к блокноту. Прядь волос падает ему на лицо, обрамляет скулу, и я на миг хочу к ней прикоснуться. Нет, все, хватит. К концу занятия я почти забыла, зачем злилась. Почти. Он закрывает блокнот, откладывает ручку. — Поняла? — спрашивает. — Кажется, да, — говорю я. — Надо будет повторить. — Повторим, — он встает. Я тоже встаю. Смотрю на него. На его усталое лицо, на темные круги под глазами, на плечи, которые сегодня чуть меньше сутулятся. Он не жалеет меня. Я поняла это за эти полчаса. Жалость не сидит с тобой в кабинете и не объясняет проценты с вишневым пирогом. Жалость бросает кость и уходит. А он остался. — Спасибо, — говорю я. — Вы... — Не за что, — он прерывает меня. — Иди работай. Я иду к двери. Останавливаюсь. — Лекс. Он поднимает голову. — Почему вы это делаете? — Что? — Рисуете мне пироги и учите процентам. Пошли к хозяину. Верите, что я справлюсь. Он молчит. Смотрит. Долго. Так долго, что я уже жалею, что спросила. — Потому что я тебя не жалею, — говорит он наконец. — Я помогаю. Это разное. Я выхожу в коридор и прислоняюсь к стене. Сердце колотится. Он не жалеет. Помогает. Прокручиваю в голове его слова несколько раз. Вспоминаю запястья. Его взгляд. То, как он смотрел на меня, когда я смеялась. Я не знаю, что это было. Но мне хочется, чтобы он посмотрел так еще.