Офисные письма

Ты меня удивила. Я не ожидал, что ты останешься допоздна. Не ждал, что выйдешь на кухню, когда я буду в двух шагах. Я шел к твоему столу, услышал шаги и метнулся за угол. Сердце колотилось так, что, казалось, ты должна была услышать. Ты заваривала чай. Долго ждала, пока закипит чайник. Смотрела в окно. Я украдкой смотрел на тебя. Потом ушел. Крадучись, как вор, спускался по лестнице, а не на лифте. Вышел из здания, закурил на улице, не дотерпев до балкона. Руки дрожали. Думал — а что, если бы мы встретились? Что бы я сделал? Что бы ты сделала? Я не знаю до сих пор. Но теперь я знаю другое: я не готов. И ты, наверное, тоже. Поэтому я не буду приходить допоздна. Не буду тебя пугать. Я просто буду писать, как раньше. Спасибо, что не нашла меня. Ты знаешь, что вздыхаешь по-разному? Когда устала — глубоко. Когда нервничаешь — коротко, почти беззвучно. В тот вечер, пока закипал чайник, был третий вариант. Я не знаю, как его назвать. Может быть, облегчение. Или грусть. Или и то, и другое. Я хочу тебя спросить. Не о письмах, не о нас. Просто — о тебе. Что ты чувствуешь, когда остаешься одна в пустом офисе? Тебе страшно? Или спокойно? Ты радуешься тишине или она тебя давит? Я, например, не люблю пустоту, когда вокруг ни звука, ни движения. Тогда я включаю музыку. Или просто выхожу на балкон — посмотреть на машины. Что ты делаешь, когда не спишь по ночам? Я читаю и слушаю музыку одновременно. Пересматриваю какие-нибудь фильмы, не фокусируясь на сюжете. Ты тоже так делаешь? Я заметил, что в последнее время ты стала чаще улыбаться. Не дежурно, не для кого-то. Просто себе. Я не знаю, из-за меня это или нет. Но мне нравится. Прости, что убежал. Я правда испугался. Не того, что ты меня не примешь, а того, что я не смогу быть таким, как в письмах. На бумаге я смелее. В жизни — трус, хотя, наверное, с виду так и не скажешь. Ты бы разочаровалась. Поэтому я пока останусь здесь. На расстоянии. Но если ты захочешь мне ответить — не словами. Просто оставь что-нибудь на столе. Что захочешь. Я пойму. А я буду писать. Как раньше. В тот день я сбегала в супермаркет и купила пакетик быстрой овсянки. Не доставала ее из кармана куртки до самого конца, только потом положила на стол и ушла. Никто не заметил. А утром ее уже не было. Я смотрела на пустое место на столе и не знала, что чувствовать. Он взял. Он понял. Он не написал — не нужно. Овсянка была ответом, и он его принял. Я не ждала благодарности. Я просто хотела, чтобы он знал: я помню. Я слышу. Я тоже здесь. Губы сами расползлись в широкой и будто бы счастливой улыбке. В этот момент я чувствую, что на меня смотрит Лекс — холодно, быстро, — и отворачиваюсь. К счастью, он не пользуется поводом в очередной раз подколоть меня. И на том спасибо. Весь день я ходила сама не своя. Перечитывала его письмо — уже не текст, а строчки про пустоту, про ночную музыку, про то, как я вздыхаю по-разному. Он видел. Он запомнил. Он спросил, что я чувствую, когда остаюсь одна. Я не ответила. Но думала об этом весь день. Тишина? Давление? Свобода? Сегодня в офисе говорили о домашних животных. У Нины есть две собаки из приюта, а Рита планирует котенка. Марк признался, что давно мечтает о собаке, но все нет времени. Родин как будто не слышит их. Лекс показательно не участвует. Я вспоминаю одно из писем. Животных нет, но есть бедные залитые растения. По-прежнему нет зацепок. Марк сегодня особенно хорош. Я поймала себя на том, что смотрю на его бровь — на беленькую точку шрама, где когда-то был пирсинг. Он уже зажил, этот шрам, но остался след. Как память о том, кто он есть. Или кем был. Я смотрела и думала: а что, если и мне? Вечером я набираю Алю. — Привет, — бодро начинаю я. — Ты не занята? — Для тебя — нет, — голос теплый, настроение хорошее. — Что случилось? — Ничего. Я хочу... — заминка, но я наконец выпаливаю. — Ты не поможешь мне сходить в салон? — В салон? Зачем? — Проколоть бровь. Пауза. Жду вопросов: «зачем?», «ты уверена?», «не больно ли?». Аля молчит. Потом уверенно отвечает: — Хорошо. Я знаю одно место. Там чистенько. Можно без записи. Завтра? — Завтра, — выдыхаю я. На следующий день она держит меня за руку, пока мастер протирает кожу над бровью спиртовой салфеткой. — На счет «три». Давай, вдыхай, — говорит он, и голос глушит надетая маска. — И на счет «три» начинай выдыхать. Раз. Два... Это было не очень быстро. Прямо скажем — больно. Чувство, когда прокалывают кожу, и сквозь нее что-то проходит, я не забуду никогда. Но я даже не пищу, тем более, не плачу. Даже ладонь Али сжимаю мягко, контролируя себя. Горжусь собой. Когда мастер протягивает мне зеркало, я невольно улыбаюсь. Маленькая металлическая точка над левой бровью. Титановая. Под ней такая же. Уже и не так уж больно. Хотя мастер советует не курить ближайшие часов пять, мы с Алей начинаем дымить почти сразу после салона. От Алиной электронки приятно пахнет тропическими фруктами. Мои руки немного дрожат. — Тебе идет, — тепло говорит Аля, и я лыблюсь, как дурочка. — А тот твой писатель, кстати... Пишет? — Пишет, — киваю я, показывая, что пока не готова об этом говорить. Мы прощаемся у метро, и Аля напутствует: — Руками грязными не трогай. Не прокручивай. Купи мирамистин и обрабатывай как минимум два раза в день. Может воспалиться и опухнуть — все нормально, главное, чтобы не было гноя. Короче, если что, пиши мне или мастеру. И лицом в подушку не спи. Я слушаю ее, впитывая пирсинговые мудрости, и киваю. Интересно: жалеет она меня? Или радуется? Или просто рядом? Наверное, просто рядом. Этого достаточно. Рита замечает первой. — О, у тебя пирсинг! — восклицает, подходя ближе. — Когда успела? — Вчера, — я улыбаюсь. — Классно. Смело. Родин и Ник ничего не сказали. Я и не ждала. Нина качает головой. — Больно, наверное? — Терпимо. — Как необычно. Ну ты умничка. «Умничка» — это когда не знаешь, что еще такого сказать. Не похвала, но и не ругательство. Марк задерживает на мне взгляд, когда возвращается с совещания вместе с Лексом. — Красиво, — говорит тихо, чтобы только я услышала. Идет дальше. Не «зачем», не «больно», не «ты сошла с ума». Просто — красиво. Так же, как автор писем написал про мои пальцы. Я не знаю, кто он. Но сегодня я чувствую себя красивой. Впервые за долгое время.

***

Он оставил рисунок. Без письма. Просто рисунок. Чашка чая, над которой тонкими линиями развеивается пар, и сигарета — не моя, не Марка, не чья-то еще. Просто сигарета без узнаваемых признаков. Выглядит как случайный набросок, которым он захотел поделиться. «Смотри, что получилось», — показал и спрятал бы, если бы сидели рядом. Но он не спрятал, а оставил. И все. Две недели я мучаюсь, не зная, что будет дальше. Пирсинг то и дело воспаляется, и я иногда даже жалею, что решилась на него. Но потом напоминаю себе: все в порядке. Изменения легкими не бывают. Особенно такие. Кажется, эта херня с рвотой закончилась на какое-то время. Я снова питаюсь нормально. Иногда переедаю, но сдерживаюсь, когда появляются позывы засунуть пальцы в собственную глотку. Пытаюсь принимать съеденное не как мусор или будущие складки на животе, а просто еду. Топливо, которого нужно чуть больше. Это сложно. Еда никогда не была «просто топливом». Я завидую Рите — у нее тонкая кость, изящные ноги. Она носит узкие юбки и высокие каблуки. Нина в молодости наверняка была худышкой, это выдают тонкие икры и узкие запястья, даже если сейчас, к своему юбилею, она уже не выглядит стройной. Эти женщины наверняка никогда не думали о том, что это такое — тошнота от собственного тела. От того, что ты стройная вопреки, а не просто так. Я никогда не избавлюсь от привычки сравнивать свое тело с чужими. И я никогда не была худой. Максимум — стройной, когда блевала особенно часто. Я помню, как мать застала меня за этим — это было на семейном застолье, празднике, и я объелась пирога. Но она только кивнула, одобряя, и ушла. Мы никогда не говорили об этом. Зато о том, как я ем все без разбора, говорили много и часто. Сейчас я понимаю, что я просто нормальная. Обычная. И это не плохо, а нормально. Необязательно быть тонкокостной, чтобы заслужить право на жизнь в этом в мире. Зато я быстро наберу мышечную массу, если захочу. И мое тело может быть очень выносливым, наверное. Выносливее, чем у худышек. Искать причины для принятия себя утомительно. Вот хорошо Марку, наверное. Он от природы красив. Под костюмом угадываются мышцы: он не качок, но следит за собой. Бегает. Или даже Родин. От него мир не требует худобы, стройности или спортивного рельефа. Просто мужчина, и все. Или вот Лекс. Он просто высокий и худой. Почему-то мне кажется, он всегда таким был. Эта худоба — часть его жизни, такая же естественная, как дыхание. А для меня худоба — роскошь, которую я никогда не получу. Но ведь и необязательно жить роскошно, да? Когда смиряешься с этим, становится легче. И не так хочется убивать себя рвотой, планками, голодовками и слабительным.

***

Спустя две недели нахожу новое письмо. Ты, наверное, думала: все. Испугался. Перегорел. Нашел другую. Нет. Я просто боялся написать то, что напишу сейчас. Потому что до этого я говорил о тебе. А теперь хочу говорить о том, что ты со мной делаешь. Не "какая ты". А "какой я рядом с тобой". Вчера ты разбирала коробку с канцелярией. Наклонялась низко. Я увидел твои ключицы. И смотрел на то, как движется ткань. Как она живет своей маленькой жизнью, повторяя твое дыхание. И мне вдруг стало трудно дышать. Я хотел коснуться. Не губами. Пальцем. Просто провести по этой линии, чтобы понять, какая она на ощупь. Теплая? Гладкая? Ты вздрогнешь или замрешь? Я не знаю. И, наверное, никогда не узнаю. Но сегодня я разрешил себе эту мысль. Прости, если тебе неприятно. Ты изменилась. Я не знаю, из-за меня или вопреки. Ты стала чаще улыбаться. Смелее смотреть по сторонам. Ты проколола бровь — и это больно, я знаю. Я видел, как ты прикасалась к ней, проверяя, не сдвинулась ли сережка. Знаешь, что самое трудное? Когда ты проходишь мимо — в двух шагах — и я чувствую запах твоих волос, снова ищу взглядом ключицы или улыбку. И мне трудно не выдать себя. Я бы попросил у тебя одну вещь. Очень странную. Встань завтра у окна, что в нашем зале. Просто постой минуту и положи руку на стекло. Ладонью. Ты не увидишь меня. Но я увижу твою ладонь. И это будет почти как если бы... ну, ты поняла. P.S. Спасибо за овсянку. Я смотрю в окно — просто так, на автомате. Скоро лето. Наконец-то. Тепло разольется по улицам, и солнце одарит благодатью. Я люблю лето. А еще летом день рождения у того, кто пишет мне письма и ест овсянку, хотя умеет готовить. ...Работая, я забываюсь и вспоминаю о просьбе только после обеда. Проверяю, чтобы каждый был на своем месте, от Риты до Марка. Особенно Марка. Подхожу тихо, радуясь, что не ношу каблуки или тяжелую обувь. Мои кеды почти бесшумны. Дыхание быстрое и поверхностное, потому что я нервничаю. Небо затянуто серыми тучами, густыми, темными, как клубы дыма. И тревожный ветер гуляет по улицам, будто ищет что-то. Он сейчас смотрит на меня? Или наблюдает краем глаза, не выдавая себя? Если я обернусь прямо сейчас, мы встретимся взглядами? Я не хочу проверять. И не стану. Моя ладонь — потная, выдающая волнение, — робко касается ледяного стекла. Затем прижимается к нему. Дыхание замирает. — Чего там? — раздается скучающий голос, и я вздрагиваю. Это Нина. Она сидит ближе всех к окну. — Да вот... — я сглатываю. — Как-то погода прям... Тут звучит еще голос: — Сегодня обещали первую грозу в этом году. Я оборачиваюсь, только чтобы проверить. Да. Ошибки нет. Это сказал Марк. Он даже не поднял голову, не отвел взгляд от монитора своего ноутбука. Но слышал наш разговор. Да нет, он просто сидит рядом, вот и вступил в разговор. Просто поделиться наблюдением. Погода и впрямь такая, что я не удивлюсь грозе. Но он заметил мой жест. Он его прокомментировал. Я возвращаюсь на свое место. Наблюдаю, как Марк что-то печатает, отправляет кому-то электронное письмо. И тут... Нет. Да быть не может. Я сажусь на свое место и открываю ежедневник, хватаю ручку — просто чтобы занять руки. Сердце бьется о ребра, будто просится на свободу. Я видела на его письменном столе лист бумаги. Обычный белый лист, а на нем — какие-то рисунки. Логотипы или типа того. Но ровные, четкие штрихи выдают набитую руку, развитый навык — то, что позволило бы нарисовать ворот рубашки или изгиб шеи, или чашку чая. Марк умеет рисовать. Я почти выбегаю на перекур. Сил моих нет.

***

Корпоратив в честь годовщины — и волнительно, и нет. Для меня это первое подобное событие, и я искренне радуюсь этим бутылками шампанского и бутербродам с икрой. Присутствует и владелец компании — некая полумифическая фигура для меня, мелкой секретарши. Этажерки с пирожными и фруктовой нарезкой, овощи, шашлыки, крошечные бургеры на шпажках — все это так по-офисному, по-взрослому и по-крутому, что захватывает дыхание. Удивительно, но я думаю не о калориях и контроле, а о том, что я работаю в хорошем коллективе. Родин притащил от себя кегу пива. Не знаю, где он ее раздобыл и как нес. Ставит на кухонный стол, и видно, что его распирает гордость. — Ух ты! — Нина хлопает в ладоши. — А я как раз пиво люблю. У меня дома алкоголь был под запретом. Уйдя из дома, мы с Алей начали не просто выпивать — напиваться. Дешевое вино, паленый виски, просто пиво, какие-то коктейли. На улице, в подъездах, в дешевых клубах, когда были деньги. В съемной комнате. Но мы быстро завязали, когда поняли, как стремительно это разрушает нас. Точнее, я быстро завязала, а вот Аля не очень. У нее и сейчас бывают запои. Пить бокал шампанского на корпоративе — что-то новенькое для меня. Пузырьки обжигают горло. Неприятно. Но все равно делаю еще глоточек, когда произносят тост. Рита подливает. Потом кто-то открывает вино, я выпиваю и его. Голова кружится почти сразу. Но мне нравится. Я чувствую, как отпускает напряжение — то, которое живет во мне всегда. Плечи опускаются, дышать становится легче. Марк красив сегодня. В расстегнутой рубашке, с бокалом в руке, он смеется над чем-то, что сказал Ник. Я смотрю на него и не стесняюсь. Через час меня ведет. Сначала голова кружится сильнее терпимого. Потом комната начинает по-настоящему плыть, и я понимаю, что не разбираю человеческую речь. Да что там — я собственные мысли не разбираю. — Я сейчас, — говорю кому-то и никому, с трудом ставя бокал с недопитым вином. Я медленно иду в туалет, держась за плывущие стены. Как будто это я их держу, а не они меня. В какой-то момент меня качнуло, и я едва не падаю, удержавшись за угол. В туалете опускаюсь на колени перед унитазом. Рука сама тянется ко рту. Останавливаю себя. Сижу на холодном кафеле, тяжело дыша, и не понимаю буквально ни-че-го. Вдруг дверь открывается. Не заперла ее. Черт. Я медленно поднимаю тяжелую голову. Это Лекс. — Я сейчас, — бубню я. — Сейчас выйду. — Не торопись, — он не уходит. — Вам не обязательно здесь стоять. — Увидел, что тебе плохо, — говорит он ровно. — Вдруг ты тут голову расшибешь. Или еще что. Он закрывает дверь и прислоняется к стене. Складывает руки на груди. Ждет. — Я не собираюсь ничего с собой делать, — бормочу я. — Я и не говорю, что собираешься, — он даже не меняет позы. — Просто контроль. Я смотрю на него мутными глазами. Он стоит в полумраке под тусклой лампой. Лицо серое, усталое. Он хоть когда-то бывает отдохнувшим? — Ладно. Спасибо. Меня перестает тошнить. Я поднимаюсь, шатаясь, держусь за стену. Он наблюдает, но не помогает. Не протягивает руку. — Все, — я киваю зачем-то. — Жива. — Вижу, — он открывает дверь. — Такси вызвать? Я останавливаюсь. Смаргиваю смятение. Смотрю на него сквозь дымку опьянения. — Что? — Такси, — нетерпеливо повторяет он. — Вызвать? До дома. Если тебе плохо. — Я на метро. — В таком состоянии? Вдруг замечаю, что он без очков. Глаза сразу стали казаться... Другими. Не понимаю, какими. — Адрес скажи, — он достает телефон. — Я вызову. — Зачем? — Затем, что ты сейчас упадешь где-нибудь в переходе, и мне же потом разбираться, — он говорит это так, будто речь об отчете. Но я слышу. Он мог бы уйти. Сказать «разбирайся сама». Не заметить. А вместо этого он стоит, ждет, достал телефон. — У меня нет денег на такси, — говорю я тихо. — Я заплачу, — он даже не моргает. — Потом отдашь. Я называю адрес. Он вбивает в телефон, нажимает кнопку. — Через десять минут, — говорит он. — Машина у входа. Номер 502. Я не понимаю, что это — забота или контроль. Да и все равно. Никто не замечает, как я ухожу. И слава богам. На свежем воздухе мне становится легче, и я без труда узнаю одну-единственную машину с желтой шашкой. Номер 502. Таксист уточняет, называя домашний адрес. Я вваливаюсь на заднее сидение и молюсь небу, земле и огню, чтобы не наблевать в салоне. Дурацкое шампанское. Нет сил ни о чем думать. Когда я прихожу на работу после выходных, я сразу прячу письмо для Автора в ежедневник. Я долго думала над произошедшим и решилась. Горжусь собой. Немного. Я надеюсь, ты не будешь ничего писать про корпоратив. Наверняка ты видел, как я шаталась в коридоре и мне вызывали такси. Мне стыдно. Если ты уважаешь меня, прошу, давай мы не будем ничего обсуждать Ты спрашивал меня, что я делаю, когда не спится. В детстве слушала, как мычат коровы Сейчас слушаю звуки улицы или включаю музыку Иногда переписываюсь с давней подругой Ты заметил мои ключицы. И это не выглядит как домогательство. Я выполнила твою просьбу, ты видел это Ты любишь свою работу? Ты мечтаешь о чем-то? Любишь сладкое? Какие напитки обычно пьешь? Умеешь рисовать. Учился в художке? Оно долго не исчезает. Только на второй день проверяю ежедневник — в самом начале, как утреннюю газету, — и вижу, что пусто. Небольшой выговор от Лекса за какой-то просчет — даже не слишком обидно. Болтовня с Ниной. Одиночный перекур. На ужин — макароны и тушенка, почти как в детстве, но поуютнее. А деньги я перевожу Лексу в тот же день, после выходных и корпоратива. Я не знаю точную сумму, да и спрашивать не хочу. Просто смотрю примерные расценки, нахожу его номер и по нему перечисляю деньги, чуть больше, чем, наверное, нужно. На всякий случай. Ненавижу быть должной. Работаю, полная напряжения, боясь, что он напишет мне или спросит лично. Неважно, о чем спросит. Просто скажет что-то насчет того вечера, алкоголя, такси, денег. Не хочу вступать в этот диалог. К счастью, он не спрашивает. День идет обычно. Рита что-то рассказывает про выходные, Нина принесла печенье, я беру одно — и не бегу в туалет. Просто ем. Жую, слушаю, киваю. А потом я смотрю на него. Лекс стоит у окна, ожидая, когда неторопливый принтер наконец выплюнет распечатанные документы. Он почти спиной ко мне, но я вижу его профиль. Свет падает сбоку — из большого окна, светлого, почти прозрачного. И в этом свете его лицо — другое. Я замираю. Острый нос. Четкая линия подбородка. Губы сжатые, но не жесткие, нет. Просто сосредоточенные. Ресницы — длинные. Я никогда не замечала. Он красив? Нет. Не в том смысле, в котором Марк. Но что-то есть? Да. Я смотрю на его шею — там, где воротник рубашки неплотно прилегает к коже. На его руки — левая в кармане, правая расслаблена. На плечи — чуть сутулые, но в этой сутулости вдруг проступает какая-то странная, почти звериная грация. Не нарочитая. Не выставленная напоказ. Не думала, что так поэтично это назову. Он просто живет в своем теле. А я смотрю. И вдруг он поворачивается. Не потому, что принтер замолк или кто-то его позвал. Наверное, мой взгляд прилип к его шее, и он почувствовал это кожей. Мы встречаемся глазами. Я не отвожу. Он тоже. Несколько секунд. Может, пять. Его глаза — темно-серые, почти черные в этом свете. Он не улыбается. Не краснеет. Не отводит взгляд. Просто смотрит на меня. Без вопроса. Без вызова. Без той жесткости, которая обычно прячется за его лицом. Я отвожу первая. Беру со стола какую-то бумагу, делаю вид, что читаю. Сердце колотится где-то в горле. К черту.