Офисные письма

Ответ появляется, как и всегда, неожиданно. Вот чего я никак не пойму, так это того, как именно Автор умудряется скрываться и подкладывать письма в мой же ежедневник. Я не понимаю, как никто не заметил, что кто-то вторгается в пространство моего рабочего места. А может, и заметил, но не придал значения? Я ничего не буду писать про тот вечер. Ты попросила — значит, не буду. Стыд — плохое чувство. Я не хочу, чтобы ты его чувствовала из-за меня. Я слушал в детстве не коров, а поезда. Они шли за домом, и я засыпал под их стук. Я люблю свою работу? Не всегда. Но я умею ее делать. Это разное. Мечтаю ли? Сладкое люблю. Особенно что-нибудь с корицей. Пью чай. Черный, без сахара. Иногда — черный кофе. Редко — с молоком. Рисовать учился, но не в художке, а по книгам. Просто нравилось. Теперь рисую редко. Спасибо, что заметила. Я ответил на твои вопросы. Теперь мой черед? Ты когда-нибудь пробовала рисовать? Не обязательно карандашом — просто. Может быть, когда-нибудь ты нарисуешь что-то для меня? Не обязательно красивое. А я сохраню. Я уже беру карандаш, чтобы что-то нарисовать — прямо тут, на его письме. Сдерживаюсь в последний момент. Нет. Я сохраню это письмо как символ того, что он слушает и слышит меня. Я безумно боялась, что он упомянет корпоратив. И непонятно, чего я боялась больше — того, что он будет писать обо мне, или того, что ему придется признать свое бездействие. Я рисую ему корову. Точнее, что-то, что похоже на корову. И поезд. Я пыталась нарисовать по картинкам в интернете, но все равно получается не очень. Я, в отличие от кое-кого, не училась даже по книгам. Ладно. Пусть будет так. Мои рисунки — вымученные, на стертой ластиком бумаге, — ложатся в ежедневник смиренным согласием. Я все-таки стесняюсь показывать их, но понимаю — это нужно. Мы все-таки ведем диалог, и я хочу выполнить эту просьбу. Больше ничего не пишу. Да и работа не позволяет. Лекс щедро заваливает меня поручениями, и я все силы трачу на то, чтобы не ошибаться. Один раз не получилось. Наказанием был долгий взгляд и короткое, оглушающее и одновременно тихое «Переделайте». Вот так просто. Ответного письма я жду больше, чем звонка Али, аванса или заказа с маркетплейса. Больше, чем чего бы то ни было. Когда я нахожу ответ, то едва сдерживаюсь, чтобы не сбежать куда-нибудь за угол, а закончить с поручением Лекса и уже потом достать заветный желтоватый листок из ежедневника. Как же тяжело терпеть. Ты нарисовала корову и поезд. Корова получилась смешная. Мне кажется, ты злилась, когда рисовала. Или боялась, что у тебя не получится. У тебя получилось. Я храню их в папке, где лежат все твои письма. Иногда достаю и смотрю просто так — не читая, только перебираю листы. Мне нравится, как они шуршат. Я хочу, чтобы ты знала: я чувствую, когда ты устаешь, даже если ты не показываешь. Ты начинаешь чаще моргать и трогать край стола пальцами, как будто проверяешь, что он еще на месте. Я видел сто раз. А еще я храню один из твоих ответов на работе. В офисе. Там, где мы с тобой работаем. Спасибо за рисунки. Я буду беречь их. Он заметил, что я злилась, когда рисовала. Угадал про страх. Рассматривал мою корявую корову и улыбался — или нет? Не знаю. Но он смотрел на нее долго. «А еще я храню один из твоих ответов на работе. В офисе» Провокатор. Он знал, он точно знал, что эта фраза оставит во мне яркий отпечаток, и я не смогу так просто выкинуть эту мысль из головы. Он провоцирует, но на что? Если я начну шариться по чужим столам, это будет как минимум некрасиво. Особенно к тем, кто никак не относится к этому письму. Но я могу найти его. Любопытство пересиливает. Остаться после работы? Прийти раньше всех? Осмотреться? Под каким благовидным предлогом заглянуть в чужой стол, если он закрыт? Я решаю: просто наблюдать. Смотреть, кто куда кладет бумаги. Кто уходит последним. Кто приходит первым. На следующий день я оказываюсь в офисе раньше всех. Свет не включаю, и в темноте горит только экран монитора. Прохожу по рядам, заглядывая в пустые ячейки. Я задерживаюсь у стола Родина. Его закуток всегда завален бумагами, он как будто не разбирает их годами. Мусор, старые распечатки, пыльные папки. Я сую нос в стопку — ничего, кроме отчетов и инструкций. У стола Лекса останавливаюсь на секунду. Его стол — пустыня. Ничего лишнего. Даже ручки в стаканчике стоят ровно, как солдаты. Ни записки, ни клочка бумаги. Интересно, он действительно живет вот так, не допуская даже случайно оставленного стикера или клочка бумаги? Или это просто рабочий режим, а дома у него все такое же, как у живых людей? Марк. Его стол аккуратный, но живой. Я вижу стикеры с пометками, блокнот, ручку. Но не лезу. Слишком рискованно. Если он заметит, что кто-то рылся... У Марка наброски с логотипами и какими-то абстрактными вещами. Если рисунки Автора тонкие и аккуратные, несмотря на кажущуюся небрежность, то Марк рисует напористыми, сильными линиями. Я не заметила этого сразу. Но это еще ни о чем не говорит, кроме того, что Марк уверенно держит карандаш. Целую неделю я хожу по офису, как по минному полю. Заглядываю в переговорную — может, он хранит письмо там. В курилку — вдруг в тумбочке с сигаретами. В туалет — даже туда, хотя понимаю, что это глупо. Ничего. Я расстроена. Зла. Он написал это специально? Чтобы я мучилась? Чтобы я искала и не находила? А потом садится Марк. Он подходит ко мне после обеда, когда в опенспейсе тихо. — Веса, — говорит Марк. — Вы не заняты? — Нет, — поднимаю голову. Он садится рядом. Не напротив, а рядом. На соседний стул. Придвигается ближе, чем обычно. — У меня к вам сложное поручение, — он показывает ноутбук, поворачивает экран ко мне. — Нужно подготовить сводку по поставщикам. За прошлый квартал. С разбивкой по регионам. И по каждому контрагенту — историю платежей. Я слушаю, пытаюсь запомнить. Он объясняет — медленно, терпеливо, как учитель. И в какой-то момент его рука касается моей. Случайно. Или нет? Он не отдергивает. Продолжает говорить, показывать что-то на экране. Его пальцы лежат рядом с моими на столе. Теплые. Я чувствую их тепло даже через сантиметр воздуха. Потом он наклоняется, чтобы показать файл, и его бедро почти касается моего. Через ткань. Я чувствую тяжесть его тела рядом, запах табака и корицы. И не отодвигаюсь, не могу. Не могу ни пошевелиться, ни вздохнуть. Когда он уходит, оставляя меня наедине с платежами и контрагентами, я смотрю на свою руку. Туда, где он коснулся. Это просто случайность, но внутри меня все переворачивается. Через пару-тройку дней ленивых и не очень размышлений я все-таки заказываю на маркетплейсе несколько коротких юбок и рубашек. Объясняю себе это тем, что наступает лето, и в джинсах будет жарко. Хотя, конечно, дело не только в этом. Выбираю только одну юбку и одну блузу — мягкую, почти прозрачную по краям, с неглубоким вырезом. Цвет морской волны, очень красивый и глубокий. И юбка, простая черная расклешенная юбка. Будь я младше, она была бы как будто школьная. Так глупо. Я как будто на миг слышу голос матери: «Вульгарно». Слышу гневное: «Блудница. Шалава». Чувствую, как кольнули шрамы на спине, будто напомнили о боли, страхе, стыде. Но мне хватает сил отмахнуться от этого. Дома я много кручусь перед зеркалом в обновках, привыкая к новому образу. Допустим, не худышка и даже не стройняшка. Но, кажется, мне идет. В офисе все замечают. Чувствую, как смотрят. Уже даже жалею, что вырядилась. — Ого! Веса, ты сегодня красотка! Я улыбаюсь Рите и будто краснею. — Спасибо. — Нет, правда. Тебе очень идет. И мини — прям твое. Носи. Зачем-то нахожу взглядом Марка. Он приветственно кивает мне, улыбаясь уголками губ. А спустя секунду подмечает: — Хорошо выглядите. Сижу за своим столом в новой юбке, новой блузе. Стыдно. Мне кажется, что все смотрят. Но в то же время не хочется ни прятаться, ни закрываться, ни убегать. Как будто этот стыд... Терпимый. Как будто он сейчас если не сгорит, то растает, и я забуду об этом.

***

Разговор начинается с пустяков. Рита принесла конфеты, Нина разливает чай, Родин рассказывает какой-то длинный анекдот, который никто не слушает. Обычный офисный день, когда работа сделана, а до вечера ещё полчаса. Я сижу за своим столом, перебираю бумаги, делаю вид, что занята. На самом деле я просто жду, когда можно будет уйти. Марк стоит у окна, потягивается, смотрит на улицу. Потом вдруг поворачивается к Нине. — Нина, а ты чем увлекаешься? — спрашивает он. — Кроме внуков и пирогов. — Ой, — Нина машет рукой, — да ничего такого. Смотрю сериалы иногда. Марк усмехается, почесывает подбородок. — А я вот недавно увлекся дизайном логотипов и шрифтов. Сижу вечерами, рисую. Раньше думал — ерунда, а теперь втянулся. Даже заказчик один нашелся: логотип для маленькой кофейни сделал. Правда, почти бесплатно, за капучино. Но приятно. Я вспоминаю. Рисунки на его столе. Логотипы. Четкие, ровные линии. Набитая рука. — Кстати, Лекс, — Марк поворачивается к нему. — Ты же у нас художник. В какой-то степени я из-за тебя этим заинтересовался. Только у тебя это не рисование, скорее, каллиграфия. Вы бы знали, — он обводит взглядом комнату, — как он подписи подделывает. Просто профессионал. Любую воспроизведет, даже мою. Лекс стоит у своего стола, листает бумаги, не поднимает головы. Но я вижу — он слушает. Пальцы чуть замерли на странице. Потом он поднимает голову, смотрит на Марка. Не отвечает. Переводит взгляд на Нину. — Нина, — голос ровный, холодный. — Отчет по складским остаткам когда будет? — Так завтра же. — Он должен был быть сегодня.  — Так вы же сказали... — Вчера я сказал, что он должен быть сегодня. Нина замолкает. Я смотрю на нее — она не привыкла к такому тону. Никто не привык. Лекс поворачивается к Марку. — И ты, Марк, — его голос становится тише, но от этого только страшнее. — Если у тебя есть время на логотипы и разговоры о моих хобби — значит, время есть и на работу. Где презентация для «Инвест Групп»? — Завтра, — голос Марка теряет игривость. — Она должна была быть сегодня. Ты сам ставил дедлайн. — Я передвинул. — Не согласовав со мной? — Ты не мой начальник. — Нет, — Лекс делает паузу. — Но я твой партнер. И если ты тянешь, это ложится на меня. Он переводит взгляд на меня. Я замираю. — И ты, Веса. — Голос ровный, почти равнодушный. — Ты на этой неделе уже дважды ошибалась в мелких поручениях. Это не катастрофа, но неприятно. Будь внимательнее. Я знаю, о чем он. Он знает, что я знаю. Поэтому ничего не говорит сверх того, что уже прозвучало. Удивительно, но мне не обидно и не грустно от его замечания. Оно звучит буднично и легко, как напоминание. Иногда я думаю, что я просто тупая. Потом вспоминаю, что обычные задания занимают у меня больше времени, чем заняли бы, например, у Ника или Риты. А если я делаю наспех, то, скорее всего, ошибаюсь. Это может быть то, что они называют опечаткой или невнимательностью, а я просто не знаю. Чертово домашнее обучение. Например, Рита как-то сказала: — Веса, будь добра, проверь аккредитив по сделке. Я киваю, а сама теряюсь. И ведь не спросить, что такое этот «аккредитив». Я забиваю в поисковик и быстро читаю, надеясь, что никто не заметит меня за этим постыдным занятием. А потом понимаю, что аккредитив бывает отзывной и безотзывной, покрытый и непокрытый, немедленный и с отсрочкой. К моей задаче это не относится, но обилие информации сбивает с толку, и я потом бегаю на быстрые перекуры. Пытаюсь не вешать на себя ярлык «Тупая». Стараюсь. Но самое нелепо-смешное — это когда они думают, что я опечаталась, а я забыла проверить текст на ошибки. Я не опечаталась. Я правда могу написать «пожылание» и «нармативная». Надеюсь, они просто думают, что я дислексик или типа того. Удивительно, что я знаю слово «дислексия», но только недавно узнала, например, что «солнце» пишется с буквой «л». Удивилась, кстати. А месяца два назад Нина показала мне, как быстро считать в таблице через формулы. Я распечатала себе шпаргалку и храню ее под клавиатурой. Потом я узнала, что там можно считать не только суммы, и вообще растерялась. Все равно считаю на калькуляторе, он как-то надежнее. Шпаргалка так и лежит под клавиатурой. Когда я забываю ее спрятать, она остается лежать на виду, и я надеюсь, никто ничего не подумает. Что такого в том, чтобы пользоваться шпаргалками? У Риты коврик для мыши, а на нем — подсказки по горячим клавишам. Так что все в порядке. Я не глупая. Просто пользуюсь шпаргалкой. Но хуже всего, когда приходится переспрашивать. Лекс первое время объяснял все быстро и непонятно, а я боялась. Марк, как настоящий спаситель, никогда не смотрит на меня, как на дуру, когда я тихонечко отзываю его в курилку и прошу объяснить. Он даже не жалуется Лексу, что я его дергаю. Я не тупая. Или все-таки тупая. Я завидую Але. Она как-то нащупала сферу, в которой чувствует себя комфортно, и просто живет. Да, снимает всего лишь комнату, как и я. Да, зарабатывает немного. Да, она еще много чего не сделала, как планировала в восемнадцать. Но в сравнении со мной она куда увереннее стоит на ногах. Я же вроде работаю в серьезном взрослом офисе, но попала сюда как будто случайно и чудом остаюсь. Хотя мне интересно делать то, что я делаю. Впрочем, я недолго думаю о своей не-тупости. Я не могу выкинуть из головы то, что Лекс умеет подделывать подписи. Тот, кто умеет подделывать подписи, умеет менять почерк? Я не могу терпеть. Вбиваю в поисковик не компьютера, но телефона — чтобы никто не увидел: «калиграфия можно ли подделать почерк». Поисковик сразу поправляет: «Каллиграфия». Информации много, и я сначала барахтаюсь в ней, как в болоте. Не сразу, но сопоставляю факты. Во-первых, да, можно. Во-вторых, профессиональная проверка это вычислит. Кстати, это называется почерковедческой экспертизой. Умные слова, которые я забуду уже завтра. В-третьих, при неопытности поддельный почерк «дрожит», «скачет» или просто кажется странным из-за нажима, заломов и так далее. В общем, это видно. Я киваю сама себе, вспоминая, что первое рукописное письмо было именно таким. Дрожащим. Хотя Автор честно признался, что у него дрожали руки. И в этом нет противоречий. Я не смотрю на Лекса. Пытаюсь выбросить из головы тот факт, что он, если нужно, поменяет почерк, и я этого не пойму. Как хорошо, что уже конец рабочего дня.

***

Этот оттенок. Я заметил, как только ты вошла. Этот цвет идет твоей коже, а твои глаза стали еще темнее. Темно-бирюзовый, или морской, или сине-зеленый. Неважно. Первое, что я подумал, когда тебя увидел, — какие у тебя темные глаза. Вблизи карие. С черным ободком вокруг радужки. Если глаза — зеркало души, то твои черные брови — роскошная рама. Прости, если комплимент кажется банальным или неинтересным. Сегодня ты надела ту блузу. Ту, с вырезом. Ткань движется, когда ты дышишь. Ты знала, что я буду смотреть? Или просто хотела быть красивой для себя? В любом случае — я не мог отвести глаз.  И почему-то мне кажется, что ты знала об этом. Это глупо — ревновать к свету, который падает на твою шею. Но я ревную. Я сидел за своим столом и смотрел, как ты поправляешь блузу, как одергиваешь край, будто сама еще не привыкла к тому, что ты в этом. Но тебе идет. Очень. Если бы я коснулся твоей ключицы, ты замерла бы, или оттолкнула, или вздрогнула? Прости, что я пишу об этом, не спросив, но я хочу быть честным. Я хочу, чтобы ты знала: я смотрю. И мне трудно не выдать себя. Ты знаешь, что бирюзовый тебе идет? Надеюсь, ты носишь его не в последний раз. Под текстом — рисунок. Не лицо. Только шея, воротник блузы, ключица — та самая линия, которую он описывал. И волосы, падающие на правую сторону, прикрывающие край щеки. Несколько четких штрихов — и паутина легких, почти прозрачных линий там, где ткань движется. Я смотрю на рисунок и слышу свое дыхание. Оно стало чаще. Он видел. Он запомнил. Он нарисовал. Я провожу пальцем по линии ключицы. По воротнику. По волосам, которые уже не поправляю так часто, как раньше. Он смотрит. И мне трудно не выдать себя — теперь уже мне. Он стал смелее. И меня это не пугает. Напротив — распаляет. Я несколько раз переписываю свой ответ, потому что помногу раз делаю банальные ошибки в словах. Но я не простила бы себе очередного «жылания» или «сонца». Поэтому перепроверяю и переписываю в чистовик только с пятой попытки. «Я почувствовала твой взгляд. Я видела, что ты смотришь на меня. Я запомнила это. Спасибо Просто спасибо Если бы ты прикоснулся, я не знаю, что бы я сделала Но если ты напишешь больше, я смогу понять и ответить» Я оставляю это письмо под ежедневником. Почему-то мне хочется, чтобы он не сразу его заметил. Подумал, что раз ничего не торчит меж исписанных страниц блокнота — значит, ответа нет. Пусть понервничает. Интересно, моя невинная провокация заставит его переживать? Или развеселит? Или разозлит? Спугнет? Не знаю. Но мне интересно. Его ответ я нахожу через день под клавиатурой. Та же шероховатая желтая бумага. Тот же почерк, ровный, размеренный, аккуратный. Почему-то мне кажется, что он нажимал на бумагу сильнее обычного. Я читаю письмо украдкой, закрывшись в туалете, и зачем-то зажимаю рот ладонью. Если бы я коснулся твоей ключицы — не пальцем, а губами — ты вздрогнула бы? Или замерла? Я не знаю. Но я думал об этом. Ты просишь — я пишу. Но не спрашивай, как именно я хочу тебя коснуться. Потому что если я начну отвечать на этот вопрос, я не смогу остановиться. А потом мне будет стыдно. Или тебе. Я не хочу, чтобы тебе было стыдно. Поэтому я пишу о другом. О том, как ты улыбаешься, когда думаешь, что никто не видит. Как твои глаза становятся темнее, когда ты злишься. Как ты поправляешь волосы — не глядя, машинально. Я стараюсь не торопиться ради нас обоих. Кстати, твоя шпаргалка по таблицам устарела, и я бы мог оставить тебе более информативную, если позволишь. Не потому, что считаю тебя глупой. Просто хотел бы, чтобы тебе было легче. Если ты не против, дай знать. Спасибо. Буду ждать ответа Оставлю ему пакетик овсянки. Или шоколадку — он любит сладкое, я помню. Или... Я вспоминаю, что Лекс умеет подделывать подписи, и мне становится... Не дурно, но странно. Я не понимаю, что это за ощущение. Назвать это волнением язык не поворачивается, но это и не страх. Не паника. Не понимаю. А вот когда я пытаюсь представить Лекса, который прикасается ко мне, мой мозг отказывается воспроизводить что-то подобное и выдает синий экран. Я даже представить не могу, чтобы Лекс — Лекс! — намекал, писал, думал о таких вещах. Нет, все-таки мне дурно. Это не тошнота, просто... Просто я не готова о таком думать. Надеюсь, просто напредставляла лишнего.

***

Я вспоминаю про день рождения Марка за три дня до даты. Сижу, сверяю накладные, и вдруг меня прошибает холодным потом. Тридцатое июня. Значит, сейчас — двадцать седьмое июня. Или двадцать восьмое? Я листаю календарь в телефоне. Двадцать седьмое. Среда. В пятницу — день рождения. Я не купила открытку. Я не подумала. Все эти письма, Лекс, его рисунки, «синий экран» в голове, когда я пытаюсь представить его прикосновение — я выпала из реальности. А Марк… Марк, который сказал «красиво» про мой пирсинг. Марк, который касался моей руки. Марк, чей день рождения я чуть не пропустила. Мне становится стыдно. Это неправильно — я должна была помнить. Он хороший начальник. Добрый. Теплый. Не такой, как… Я обрываю мысль. Не думать о Лексе. Сейчас — Марк. После работы бегу в канцелярский, выбираю открытку долго, мучительно. Не хочется брать пафосную, с блестками и цифрами. Марк — не Нина, ему не нужны гладиолусы золотыми буквами. Я нахожу нейтральную: темно-синий фон, минималистичный рисунок — перо и чернильница. Строго. Мужски. Внутри пусто. То, что нужно. На следующий день прихожу на пятнадцать минут раньше, чтобы успеть разложить все. Сажусь за стол, открываю открытку, смотрю на чистые строчки. Надо написать что-то первой. Но что? «Марк, с днем рождения!» — слишком сухо. «Желаю успехов» — слишком казенно. «Спасибо за вашу доброту и терпение» — слишком... как Лекс Нине. Нет. Я пишу в черновик: «Марк, спасибо за то, что делаете нашу работу легче. С днем рождения!» Звучит красиво. Переписываю еще пару раз, прежде чем медленно, выводя каждую буковку, оставляю поздравление уже на открытке. Звучит по-дурацки. Но честно. Потому что он правда делает. Рядом с ним я не боюсь ошибаться — ну, почти не боюсь. Или боюсь, но по-другому. Не так, как... Не думать о Лексе. Не думать. Рита приходит вторая. Я протягиваю ей открытку. — О, Марку? — она сразу понимает. — А когда? — В пятницу. — Тридцатого? — Рита хлопает ресницами. — Ой, а я забыла. Спасибо, Веса, что напомнила. Она пишет с привычной каллиграфией: петельки, закорючки, подпись с хвостиком. «Марк, с днем рождения! Вы лучший начальник. Рита» Нина берет ручку, задумывается, выводит крупно и неторопливо: «Маркуша, здоровья, счастья и хороших выходных! Ты наша опора. Нина» Я улыбаюсь. «Маркуша» — это так по-ниновски, по-матерински. Он не обидится. Ник привычно молчалив, но открытку подписывает: «Марк, с днем рождения, удачи. Ник» Лаконично. Без вариантов. Родин долго смотрит на то, что написали другие, потом выводит ровными, почти печатными буквами: «Марк, спасибо за работу и понимание. Хорошего тебе дня рождения. Родин» Все. Остались двое. Я подхожу к Лексу. Он сидит в своем углу, читает что-то на экране, очки сдвинуты на лоб. Я замираю на секунду дольше, чем нужно. Он поднимает глаза. — Что? — Открытка Марку, — говорю я, протягивая лист. — Завтра день рождения. — Знаю, — он берет ручку. Черную. Пишет быстро, размашисто, почти не глядя на бумагу. «Марк, с днем рождения. Благодарю за работу и партнерство. Лекс» — В пятницу будет пицца. И шампанское. Аккуратнее с алкоголем. Лекс смотрит на меня спокойно. Без какого-либо выражения. Я киваю, не понимая, как должна реагировать — с благодарностью? Осторожностью? Или виновато, как будто со мной такое постоянно? Говорит так, будто напоминает о дедлайне. Но я почему-то чувствую себя… под присмотром. Или под защитой. Не знаю, как назвать. Пицца. Не люблю, когда заказывают пиццу. Я вспоминаю ту первую пиццу из супермаркета, холодную, перемороженную, которую я съела подчистую, а потом блевала в туалете, пока слезы текли по щекам. Но офисная пицца — другое дело. Кусковой вариант, по кусочку. Ее едят все. Я смогу съесть один кусок. Смогу. И не пойду в туалет. Смогу. Я не уверена, но заставляю себя поверить.

***

Если Нину поздравляли только нашим опенспейсом, то Марка приходят поздравить отовсюду: из бухгалтерии, отдела кадров, даже службы безопасности на нашем этаже. Рита с самого утра принесла шарики. Родин — по-дурацки смешные колпачки на голову, которые надевают на детские праздники. Сам Марк делает вид, что ничего не замечает, но я вижу, как он посматривает на часы и прячет улыбку. В четыре часа Нина командует: — Все, хватит работать. Маркуша, иди сюда. Он выходит из-за стола, потягивается, закладывает руки за голову. Сегодня он в белой рубашке, расстегнутой на две пуговицы, и я снова вижу край татуировки. Выглядит так, будто сошел с обложки мужского журнала. Или античная статуя, которая решила нарушить правила. Лекс тоже выходит из кабинета. Стоит у окна, скрестив руки на груди. Не улыбается, но и не хмурится. Просто наблюдает. Я теряюсь и вручаю открытку раньше, чем Нина начинает речь. Но она спасает ситуацию, подхватывает: — Дорогой наш Маркуша, — она поправляется, — Марк. Я не знаю, что говорить официальное. Ты человек хороший. Добрый. Никогда не повышал голос. Всегда поможешь. Спасибо тебе за это. Будь счастлив, здоров и... и вообще. Она поднимает пластиковый стаканчик с шампанским. — За Марка! — За Марка! — подхватываем все. Я делаю глоток. Шампанское обжигает горло, пузырьки щекочут небо. В прошлый раз оно ударило в голову слишком быстро. Сейчас я буду осторожнее. Один бокал. Или два. Но не больше. Марк проставляется — пицца, огромные коробки на общем столе. С разными начинками: салями, четыре сыра, с грибами, с ветчиной и ананасами. Я смотрю на них и чувствую привычную тошноту. Не от запаха. От страха. Я беру маленький, с грибами. Тесто мягкое, сыр тянется, грибы соленые. Вкусно. Противно от того, что вкусно. Но я жую, глотаю, запиваю шампанским. — Спасибо вам, друзья, — доносится до меня голос Марка, теплый, как июньское солнце. — Я дорожу вами. Он подходит к каждому, чтобы чокнуться. Вот настает и моя очередь. Шампанское расплескивается, капля падает мне на руку. Марк осторожно, почти невесомо вытирает ее пальцем. Краем глаза я вижу фигуру Лекса. Лекса, который стоял рядом и смотрел, как я ем эту чертову пиццу и запиваю ее шампанским. Который видел, как я вздрогнула, когда Марк ко мне прикоснулся. Я не понимаю, о чем я думаю. Зато я сдерживаюсь и не переедаю. А значит, не бегу блевать. Это хороший день.