Песни морских глубин.

***

В начале, когда мир был ещё молод и боги только учились быть богами, жил старый бог по имени Хронос, у которого было две дочери.

Старшая Адрастея была тихой, серьёзной, с глазами, которые смотрели не на то, что есть, а на то, что будет. Она сидела в углу отцовского чертога и перебирала нити, которые никто, кроме неё, не видел.

Младшая же Калипсо была полной противоположностью сестры: яркой, шумной, весёлой. Она носилась по чертогу, опрокидывая кубки, и требовала постоянного внимания к себе.

Хронос любил обеих. Когда пришло время раздавать божественные силы, он сказал:

— Адрастея, дочь моя старшая, ты получишь нити и будешь прясть жизни смертных, связывать и разрывать, решать, кому встретиться, а кому разминуться. Твоя работа будет невидимой, но без неё мир рассыплется в хаос. И имя тебе отныне будет — Судьба.

— Калипсо, дочь моя младшая, ты получишь все моря и океаны земные и будешь править штормами и течениями, поднимать волны и успокаивать пучину. Твоя работа — громкая, видимая, и каждый смертный будет знать твоё имя.

Калипсо улыбнулась. Ей казалось, что она получила больше, чем сестра. Море — это сила, это свобода, это власть. А нити? Какая-то скучная работа для тихой девочки.

Адрастея ничего не сказала. Она просто взяла свои нити и начала прясть.

Прошли века, за ними тысячелетия. Калипсо правила морями, топила корабли, дарила попутный ветер любимцам и штормы — врагам. Смертные слагали о ней песни, приносили жертвы, проклинали её имя в ураганы.

Но однажды она услышала, как смертные говорят о её сестре.

— Судьба решила, — говорили они. — Так было предначертано судьбой. Такова воля Судьбы.

Калипсо прислушалась и поняла, что смертные боятся её, но подчиняются Адрастее. Шторм можно переждать, от Калипсо можно сбежать, спрятавшись в бухте. Но от Судьбы не убежишь. Её нити — это закон.

И тогда Калипсо пошла к отцу.

— Почему они не боятся меня так, как боятся её? — спросила она. — Я правлю океаном! Я могу утопить целый флот! А она просто сидит и мотает нитки!

Хронос посмотрел на неё с печалью.

— Ты создаёшь хаос, дочь моя. А она создаёт порядок. Без неё твои штормы — просто разрушение. С ней — они становятся частью чего-то большего.

Калипсо не поняла или не захотела понять.

С тех пор между сёстрами началось негласное противостояние. Калипсо старалась показать, что её работа важнее. Она топила корабли, которые Адрастея предназначала для великих свершений. Она спасала тех, кто должен был погибнуть. Она пыталась доказать, что море сильнее судьбы.

Адрастея не спорила. Она просто продолжала прясть. Но иногда, когда Калипсо заходила слишком далеко, Адрастея направляла её ярость в нужное русло. Корабль, который Калипсо топила в гневе, оказывался тем самым, который должен был утонуть, чтобы началась война или родился герой.

Калипсо не знала об этом. Она думала, что побеждает. Адрастея знала, что сестра — всего лишь часть её узора.

***

Долго сёстры жили в шатком мире. Одна пряла нити в тишине чертогов, другая правила штормами в солёной пене. Никто не знал, кто из них сильнее. Ибо море не спрашивает Судьбу, а Судьба не кланяется волнам.

Но однажды на свете родился ОН…

Это случилось в бедной рыбацкой деревне. Женщина в муках родила сына, и в тот миг, когда он вдохнул в первый раз, чайки замолчали, а рыба ушла в глубину. Ибо природа чуяла то, что не вписывалось в её законы.

Он был не альфой, не бетой, не омегой.

Он был омикроном — «нулём», существом, самостоятельно решающим, когда и кем ему быть. Такие рождаются раз в тысячу лет, и боги, заслышав об этом, замирали у своих чертогов, ибо Омикрон — это судьба, которую ещё нельзя прочитать, ибо он сам пишет себя.

Мальчик рос тихим и странным. Красивый, но не той красотой, что бросается в глаза, а той, что врезается в память навсегда. Волосы — темнее глубины, глаза ещё темнее. Он не говорил лишнего, но когда начинал петь, люди бросали все свои дела и слушали, рыба шла в его сети, а ветер стихал, чтобы насладиться этим пением.

А ещё он умел то, что не умели смертные.

Старики говорили, что однажды видели, как он сидел на краю своей лодки, опустив руки в воду, и рыба сама выпрыгивала из волн, кружась над его ладонями, словно стая серебряных птиц. Он не закидывал невод — он звал, и море отдавало ему свой улов.

Люди боялись его. Дети швыряли камни, женщины боялись, а мужчины старались не замечать. Но он не злился. Он просто уходил в своей лодке на рассвете и пел солнцу, которое ещё не взошло.

И в одно утро, когда ему минуло шестнадцать лет, его увидела Адрастея.

Она сидела в своих чертогах, перебирая тысячи нитей, что тянулись от каждого живого существа, и вдруг одна из её нитей засветилась не так, как все. Она не просто тянулась от колыбели к могиле — она словно пела.

Судьба подняла глаза от своей пряжи и сквозь пелену миров, сквозь ткань времён, сквозь туман между живым и неживым увидела юношу в лодке на рассвете.

Солнце только коснулось воды, и свет скользил по его лицу, делая его похожим на древние статуи, что лежали на дне морском. Он сидел, свесив руку за борт, и пел так красиво, что богиня заслушалась.

Судьба видела миллиарды жизней. Она сама решала, кому любить, а кому умереть в одиночестве. Она была беспристрастна, как и нити в её руках. Но в этот миг нить выпала из её пальцев.

Впервые за всю вечность она влюбилась в простого смертного мальчишку, который сидел в лодке и пел восходящему солнцу.

С тех пор Адрастея стала опекать его, тихо любуясь красотой и заслушиваясь пением, не приближаясь и не открывая своих чувств, ведь точно знала, что душа этого омикрона будет тесно переплетена с другой земной душой.

Шторма, что Калипсо посылала на его деревню, внезапно стихали у самого берега. Сети, которые он закидывал, возвращались полными. Соседи, которые хотели выгнать странного мальчика из их деревни, внезапно забывали, зачем пришли. А драчуны, что подступали к нему с кулаками, чувствовали вдруг страх в груди и уходили прочь.

Парень не знал, кто его хранит. Он только чувствовал иногда, как кто-то смотрит на него из-за края неба, и он не боялся этого тёплого взгляда.

Но Калипсо, вечно жаждущая доказать, что она не хуже, чем Судьба, почувствовала эту опеку земного существа со стороны своей старшей сестры.

Она не видела нитей, как Адрастея, но она чувствовала свои воды. И в последнее время в одном месте одного из своих морей они вели себя странно. Волны не хотели подниматься, шторма затихали, не долетев до берега, а рыба плыла в сети одного человека, словно зачарованная.

Она погрузилась в глубину из своей обители, вынырнула у того берега, где это происходило, и увидела юношу в лодке. Его лицо, озарённое первыми лучами. Его руки, которыми он не закидывал невод, а просто звал рыбу, и рыба шла. Его губы, с которых срывалась сказочная мелодия, и в этой мелодии было что-то такое, отчего у самой Калипсо замерло сердце.

Он был прекрасен той красотой, которую хочется спрятать от всех, чтобы любоваться одной.

Но над ним несокрушимо вилась бессмертная нить Адрастеи. И нить эта светилась такой безусловной любовью, что Калипсо почувствовала, как в груди у неё закипает знакомая, давно знакомая горечь зависти.

Сначала она хотела рассмеяться. Её сестра — холодная, расчётливая, вечно занятая своими дурацкими нитями — и вдруг влюбилась в смертного! В какого-то рыбака! Какая слабость!

Но смех застрял в её горле, потому что следом пришло желание обладать этим омикроном.

Калипсо не хотела его, потому что он был нужен ей. Она хотела его, потому что его хотела Адрастея. Потому что если сестра посмела полюбить, то, значит, это сокровище стоит того, чтобы его отнять.

И тогда Калипсо пришла к Адрастее в её чертоги.

— Я видела твоего мальчика, — сказала она, и голос её был слаще мёда, но в глазах плескался настоящий шторм. — Омикрон. Такая редкость в человеческом мире.

— Он под моей защитой, — ответила Адрастея, не поднимая головы от своего станка.

— Под твоей защитой? — усмехнулась Калипсо. — Сестра, ты даже шагу не можешь ступить от своих ниток. Так как же ты планируешь его защитить? А он живёт в моей воде, дышит моим воздухом, плавает в моих волнах. Он мой, если я захочу.

— Не трогай его, — встрепенулась Судьба. — Ни тебе, ни мне он не предназначен.

— Или что? — Калипсо наклонилась ближе, и её дыхание заморозило нити на станке. — Ты перережешь мою нить? Попробуй. Посмотрим, что скажет Отец.

Адрастея промолчала, но пальцы её сжались на веретене так, что нить Калипсо натянулась, как струна. Она знала: открытая война с сестрой разрушит весь мир. Она не могла пойти на это.

Калипсо ушла, уверенная в своей победе. Ей казалось, что она заберёт мальчика, и Адрастея будет страдать, а она — наслаждаться своей местью.

Через неделю, когда парень вышел в море в своём челне, вода вокруг внезапно поднялась стеной, лодка перевернулась и ушла в глубину, унеся с собой своего владельца в царство Калипсо.

Старики в деревне говорили, что море забрало его. Что это была кара за его странный дар. Что он утонул, потому что осердил богов.

И только Адрастея знала правду. Сидя за станком, она продолжала прясть нить, которая вела от её сердца к сердцу того, кого она отпустить не могла. И к сердцу того, кто вернёт всё на круги своя.

*** Они всё шли и шли через Мёртвые воды. Сколько именно — никто не считал. Время здесь потеряло всякий смысл. Солнце не вставало и не садилось, потому что его заменила вечная серая муть над головой и зелёное свечение под килем. Час, день, неделя — какая разница, когда картинка за бортом не менялась. Те же обломки, та же тишина, то же чувство, что ты плывёшь не по воде, а сквозь чей-то забытый сон. Команда привыкла. Не к звенящей тишине, в которой не было привычных звуков моря. К такому вообще привыкнуть нельзя. Привыкли к тому, что эта тишина есть. Перестали вздрагивать от каждого скрипа, перестали шептаться по углам, перестали бояться смотреть за борт. Зелёное свечение и обломки кораблей больше не пугали и стали казаться обыденностью. Капитан Тихе спускался в трюм каждый день, если, конечно, это можно было назвать днём, в надежде, что это странное существо укажет ему путь к острову. Пленник сидел, скованный цепями, у дальней стенки, там, где хранили разный хлам. Его руки были прикованы к кольцу, вбитому в балку. Короткая цепь позволяла двигаться и даже лечь, но не давала встать. Ноги тоже были скованы на лодыжках ржавыми кандалами. Единственным источником света была масляная лампа, которую Тэхён вешал на крюк у входа. Жёлтый круг выхватывал из темноты бледное лицо, чёрные волосы и обрывки мокрой ткани. Парень не жаловался и вообще не издавал звуков, а только смотрел. Всегда смотрел. Куда бы капитан ни перемещался по трюму, спокойный, немигающий взгляд непременно следовал за ним, как у кошки, которая наблюдает за мышью, но не потому, что хочет съесть, а потому, что мышь — единственное интересное, что есть в комнате. В первый условный вечер Тэхён принёс ему миску густой похлёбки с кусками солёной свинины и размоченными до состояния каши галетами, надеясь, что еда сможет его разговорить. Он сел на корточки перед пленником, зачерпнул глубокой деревянной ложкой варево и поднёс к его губам. — Открывай рот. Пленник посмотрел на ложку. Потом перевёл взгляд на Тэхёна. Потом снова на ложку и рта не открыл. — Ешь, я сказал. У меня нет планов заморить тебя голодом. Парень не ответил. Только чуть склонил голову набок, как собака, которая слышит знакомый звук, но не понимает, что от неё хотят. Тэхён подержал ложку ещё минуту, потом выругался и выплеснул похлёбку обратно. — Ладно, — сказал он, отставляя миску и разворачивая вынутую из-за пазухи карту на колене, ткнув в крест пальцем. — Не хочешь есть — и демон с тобой. Ответь, ты знаешь, где это место? Пленник опустил глаза на бумагу. Его взгляд скользнул по расплывшимся линиям, остановился на кресте и снова поднялся на капитана. — Ну? — Тэхён ждал. Но так и не дождался: ни кивка, ни отрицательного жеста, ни какого-либо ответа вообще. Был только этот взгляд — спокойный, немигающий, прикованный к лицу Тэхёна, словно никакой карты для этого парня не существовало, и всё, что его интересовало, — это человек напротив. — Ты что, оглох? — Тэхён помахал картой перед его носом. — Я спрашиваю: ты знаешь, где этот остров? Пленник даже не моргнул, продолжая смотреть альфе прямо в глаза. Тихе не умел читать чужие взгляды, но этот взгляд был слишком пристальным, слишком тёплым и каким-то слишком… личным. — Да что ты смотришь на меня? — капитан повысил голос, начиная раздражаться. — На карту смотри! Сюда! — Он ткнул пальцем в крест так сильно, что бумага слегка надорвалась. Пленник перевёл взгляд на палец Тэхёна и снова вернулся к созерцанию чужого лица. Альфа рыкнул, свернул карту, сунул за пояс. — Завтра приду снова, — бросил он и ушёл, чувствуя спиной этот чёртов пристальный взгляд, который провожал его до самого люка. На следующее условное утро он принёс уже слегка зачерствевший хлеб и вяленое мясо. Отломил кусок и поднёс к губам пленника. — Ешь. Это вкусно, пока что. Парень понюхал хлеб, затем мясо и отвернулся. Тэхён смотрел на его бледное лицо, на сжатые губы и снова чувствовал нарастающее раздражение. — Ты что, вообще не ешь? — спросил он. — Кто ты вообще, чёрт тебя дери, такой? Пленник, как и вчера, не переставая смотрел на него. И в этой чёрной глубине его глаз капитан заметил что-то очень похожее на печаль. Он вытащил карту, развернул и снова ткнул в крест. — Остров. Где он? Я чувствую, что ты знаешь. Пленник даже не посмотрел на карту. Он смотрел на Тэхёна. Тэхён выдержал этот взгляд ровно минуту, а затем психанул. — Ты издеваешься? — голос его сорвался на крик. — Я тебе карту показываю, а ты пялишься на меня, как дурак! Ты что, самое глупое существо в этих водах? Пленник медленно опустил веки, вздохнул, и в этот момент корабль сильно качнуло, так что Тэхён еле устоял на ногах, выругавшись себе под нос. — Да твою ж мать! Это что ещё за хрень? Говорил же Шраму, чтобы шёл осторожнее и не цеплял обломки. Пленник молчал, не переставал смотреть, словно лицо капитана было для него неким магнитом. — Не скажешь, значит? — предпринял Тихе ещё одну попытку разговорить этого странного пленника. Тот чуть приоткрыл губы, высунул кончик языка и медленно облизал их, но снова ничего не сказал. Жест был таким естественным, таким невинным, что Тэхён невольно сглотнул. — Да чтоб тебя! — он свернул карту, сунул за пояс и ушёл, громко хлопнув люком. А пленник остался сидеть в темноте, облизывая пересохшие губы, и смотреть на закрытый люк. На третий день капитан принёс вяленую, жёсткую, как подмётка, рыбу. Разорвал её на маленькие кусочки, один зажал в пальцах и поднёс к губам пленника. — Рыба, ты должен знать её вкус, раз живёшь в море. Ешь, я сказал. Пленник взял кусочек губами, так что Тэхён почувствовал тепло его рта на своих пальцах, и тут же выплюнул, скривился, замотал головой и отодвинулся к стене, насколько позволяли цепи. — Да что же ты за существо такое привередливое, — застонал капитан, закатив глаза. — Подохнешь ведь. Пленник не ответил. Только почти по-человечески вздохнул, не переставая глядеть в лицо альфы. Тэхён вытер руки о штаны, развернул карту и положил на колено. — Слушай, — сказал он уже негромко, почти устало. — Я не знаю, кто ты, не знаю, зачем ты здесь. Но мне нужен этот остров. Мне не нужны его сокровища. Я всего лишь хочу отыскать отца. Пленник смотрел на него без жалости и сочувствия, просто смотрел. Но в этом взгляде было что-то, что делало слова Тэхёна не пустыми. — Давай ещё раз. Где остров? — Ещё попытка. Но в ответ — ничего, кроме взгляда, который раздражал и притягивал одновременно. Тэхён свернул карту, встал и ушёл, а через некоторое время услышал, как пленник затянул новую песню без слов, от которой по груди разливалась такая тоска, что даже самые циничные и бездушные пираты — такие, как он и его боцман, — хотели плакать. На четвёртый день Тэхён высыпал горсть сухофруктов на тряпку, взял один кусочек кураги и поднёс к губам пленника, уже немного смирившись с этим пристальным взглядом. — Вот. Ешь, чёрт тебя дери. Только не смотри на меня так. Пленник оживился, увидев сладости. Его глаза расширились, взгляд упал на курагу с таким жадным интересом, что Тэхён, не раздумывая, засунул сухофрукт ему в рот. Тот начал медленно жевать, будто вспоминал, как это делается. На лице появилось выражение, как у ребёнка, который впервые пробует сладкое и не понимает, что это за чувство. — Нравится? — спросил Тэхён облегчённо. Пленник поднял на него глаза, и в этом взгляде было столько искреннего тепла и восторга, что капитан на секунду забыл, зачем пришёл. — Нравится? — повторил он, уже тише. Пленник приоткрыл рот, снова требуя ещё. Тэхён взял следующий кусочек чернослива. Пленник жевал, закрыв глаза, и на его лице появилось выражение такого чистого человеческого блаженства, что Тэхён невольно искренне улыбнулся впервые за много лет. Он кормил его медленно, кусочек за кусочком. Курага, чернослив, вяленое яблоко. Пленник открывал рот, как птенец, и Тэхён чувствовал тепло его губ на своих пальцах каждый раз, когда засовывал еду, и это почему-то будоражило. В какой-то момент Тэхён не удержался и провёл пальцем по его бледно-голубоватой скуле, желая ощутить, какая кожа у этого существа на ощупь. Вопреки ожиданиям, она оказалась тёплой, как у живого человека. Пленник замер и перестал жевать. Он смотрел на Тэхёна широко раскрытыми глазами, склонив голову набок, подставляясь под чужую ласку. Капитан гладил чужую щёку, как заворожённый, и ощущал некое странное, расползающееся удовлетворение в своей груди, словно это самое правильное и ценное действие в этом мире, а всё остальное — неважно. Корабль качнуло на очередном обломке, и от этого капитан пришёл в себя, опомнившись, и убрав руку. — Ешь, — слишком резко выпалил он, опустив взгляд на тряпку с сухофруктами, продолжая кормить своего пленника, только теперь стараясь не смотреть на него. А когда закончил, просто поднялся и ушёл, даже не достав в этот раз карту. Вода и сухофрукты — всё, что ел и пил пленник все последующие дни, которые приносил ему Тэхён. И так же каждый день капитан после трапезы разворачивал перед ним карту и в очередной раз спрашивал: — Где остров? Да ответь ты! — заорал он, швырнув карту на пол. — Хоть слово! Хоть звук! И каждый день пленник молчал. Просто смотрел, не отрываясь, пока Тэхён не выходил из себя и не уходил. На седьмой день Тэхён пришёл, развернул карту, положил на бочку, сел на корточки и уронил голову на руки. — Ты меня изведёшь, — сказал он тихо. — Ты ведь знаешь. Я знаю, что ты знаешь. Но ты молчишь. Почему? Пленник не ответил. Только протянул руку и, насколько позволяла цепь, почти невесомо коснулся пальцами волос Тэхёна. Тот поднял голову, почувствовав это касание. Парень смотрел на него и, открыв рот, жестом указал покормить его. Капитан развернул очередную тряпицу с сухофруктами и положил небольшой изюм тому на язык. Пленник, как обычно, стал жевать, щурясь от наслаждения. — Ты что, никогда не пробовал сладкого? — спросил Тэхён, чувствуя, как от этого зрелища его снова штормит и жжёт в районе сердца, понимая, что с каждым днём всё больше проникается этим, как ему казалось, совершенно безобидным глазастым существом. Пленник покачал головой. — Потому что всё время живёшь в море? Кивок. — И потому что живёшь тут один? Пленник посмотрел в сторону. На мгновение его лицо стало задумчивым, почти грустным, а в уголках глаз скопилась влага, но потом он снова кивнул, сморгнув так и не пролитые слезинки. Тэхён не знал, что на это ответить. Он сидел в тёмном трюме, на грязном полу, напротив существа, которое пело в тишине и ело сухофрукты как величайшее лакомство в мире, и чувствовал. Чувствовал так много всего, что это распирало его изнутри, словно кто-то засунул эти чувства в душу насильно. — Как тебя зовут? — спросил он, чтобы хоть как-то отвлечься от переизбытка эмоций. Пленник открыл рот. Тэхён видел, как его губы шевельнулись, как напряглось горло, но вместо слов из груди вырвался только тихий, гортанный звук, больше похожий на стон. Парень закашлялся, прижал руку к горлу, а в его глазах мелькнула тоска. — Не можешь? — спросил капитан. Пленник покачал головой. Его глаза блестели в свете масляной лампы, и несколько слезинок всё же скатились по бледным щекам. — Ладно, — сказал Тэхён. — Тогда я сам придумаю тебе имя. Он задумался. В голову само по себе пришло имя — Гук. Так звали мальчишку-омегу, с которым Тэхён рос на «Летучем». Они были одного возраста, спали в одном кубрике, учились держать шпагу у одних и тех же старых пиратов. Гук был мелкий, щуплый, с вечно растрёпанными чёрными волосами и звонким смехом, который разносился по всему кораблю. Они дрались, мирились, снова дрались. А потом, когда Тэхёну было четырнадцать, Гука смыло за борт в шторм. Тело не нашли. Капитан сказал тогда, что море взяло своё, а Тэхён неделю ни с кем не разговаривал. А потом он заколотил досками то место в груди, где болело, и поклялся больше ни к кому не привязываться. Не получилось. — Гук, — сказал он, глядя на пленника. — Будешь Гуки. Пленник наклонил голову, и в его чёрных глазах мелькнуло что-то вроде вопроса: «Почему?» — Не спрашивай, — сказал Тэхён. — Это трудно объяснить. Парень внезапно улыбнулся, обнажая ровные белые зубы. Кажется, ему понравилось это имя. Тэхён отвернулся и ушёл, в груди снова что-то заныло там, где были заколочены доски. С того момента капитан стал приходить чаще. Не только чтобы покормить и спросить об острове, но и просто сидеть, иногда молча, иногда говорить о погоде, о команде, о штормах, которые помнил, об отце. Гук внимательно слушал и смотрел. Всегда смотрел. Тэхён привык к этому взгляду. Он практически перестал замечать, как чёрные глаза следят за каждым его движением. Перестал вздрагивать, когда чувствовал их на себе. Наоборот, если Гук вдруг отводил взгляд, капитану становилось пусто. — Слушай, — однажды сказал он уставшим голосом, когда кормил пленника черносливом. Непонятное количество времени в серой мути утомляло и его самого, и команду, и вообще, казалось, что этим дьявольским Мёртвым водам нет конца и края. — Я не знаю, что ты такое или кто такой. Я даже не знаю, альфа ты или омега, потому что не чувствую никакого запаха от тебя. Я не знаю, зачем ты здесь. Но ты нужен мне. Понимаешь? Ты нужен. Я не прошу тебя верить мне. Я прошу тебя помочь. Я не знаю, что тебе нужно. Еда? Вода? Золото? Свобода? Только скажи. Покажи дорогу — и получишь всё. Пленник посмотрел на карту, но снова ничего не ответил. — Ладно, — сказал Тэхён, чувствуя, как что-то обрывается у него в груди. — Ладно. Я даю слово. Ты говоришь мне, где остров, и я сделаю всё, что ты попросишь, даю слово капитана. Всё, что захочешь. Освобожу. Отпущу. Дам столько золота, сколько сможешь унести. Хочешь остаться здесь, в этом ужасном месте, на своём бревне — оставайся. Хочешь уйти со мной — уйдёшь. Да чтоб меня черти драли, если хочешь… если хочешь я возьму тебя в мужья. Я не знаю, что тебе нужно. Но я это сделаю. Только помоги мне. Гук смотрел по-прежнему, не отводя взгляда, так что капитан уже решил, что не сработало и зря он раскрыл рот, показав слабость. Но внезапно пленник оживился, и его скованные руки поднялись с колен, цепи звякнули, и он приложил левую ладонь к своей груди, там, где должно биться сердце, жестом показав капитану повторить за ним. Тихе нехотя, очень осторожно положил свою руку поверх чужой на груди. Парень удовлетворённо кивнул, а затем переложил обе их руки на грудь самого Тэхёна. Капитан почувствовал, как его собственное сердце забилось быстрее, сильнее и громче. Гук улыбнулся чему-то своему, сжал их соединённые руки, переплетя пальцы, и показал жестом вперёд, туда, где за досками трюма плескалась зелёная вода, и только потом разжал ладонь. — Что это значит? — спросил Тэхён. — Что мы должны плыть? Я и так плыву. Парень покачал головой. Повторил жест: карта, сердце, его сердце, их руки, вперёд. — Я не понимаю, что ты показываешь, — сказал Тэхён. Гук вздохнул по-человечески разочарованно, звякнув цепями. — Ладно, — вздохнул капитан. — Я отведу тебя на палубу, и ты повторишь там. Может, так станет понятнее. Он отстегнул кандалы от кольца и помог Гуку встать. Тот пошатнулся, потому что слишком долго сидел в цепях, и чуть не упал, но Тэхён поймал его в объятия, на мгновение прижав к себе, вновь задохнувшись от резко нахлынувших эмоций. Встряхнув парня и собственное наваждение, он взял его под локоть и повёл наверх. Команда замерла, когда люк открылся. — Капитан, — спросил кто-то из пиратов. — Что вы делаете? Это же опасно. Мы так до сих пор и не знаем, с чем имеем дело. — Он покажет дорогу к острову и в трюм больше не вернётся, — ответил Тихе, понизив тон голоса до непререкаемого, дав тем самым понять всем, что не собирается это обсуждать. — Кто против, могу помочь покинуть корабль прямо сейчас. Пленник стоял у борта, щурясь на серый свет. Он жадно вдыхал воздух, как человек, который не дышал свежим воздухом много дней. Водоросли в его волосах подсохли, превратившись в зелёную паутину. Обрывки ткани облепили тело. А затем он повернулся и посмотрел на воду, показав рукой вперёд, туда, где серая муть сгущалась в ещё более густую тьму. — Туда? — спросил Тэхён. Гук кивнул и улыбнулся так, будто они наконец договорились. Капитан Тихе повернулся к своему боцману, что стоял у штурвала. — Курс прямо. — Капитан, но вдруг это ловушка… — попытался возразить тот. — Прямо, я сказал. Юнги вздохнул, повернул штурвал, и «Чёрный Принц» двинулся туда, куда показывал странный пленник. А тот стоял у борта, смотрел на светящуюся воду и улыбался. Скоро… очень скоро он наконец будет свободен. *** Чимин чувствовал, что что-то не так, ещё утром. Хотя какое утро, если в этой серости не было ни утра, ни вечера, ни ночи. Он проснулся в своём гамаке, и первое, что почувствовал, — это ужасный дискомфорт внизу живота, и он прекрасно знал, что это. Течка. Она не должна была начаться от слова совсем, ведь он пил горький отвратительный отвар, который убивал естественный запах феромонов, убивал желание, убивал всё, что делало его омегой. Ведунья на Тортуге клялась, что хватит на три месяца, но прошёл только месяц или около того, с учётом того, что он не знает, сколько они плывут в Мёртвых водах, и, видимо, это гиблое место было сильнее её отваров. Чимин сидел на корточках в кубрике, прижав колени к груди, и пытался ровно и глубоко дышать. Главное — не паниковать. Ведь если он начнёт паниковать, запах вырвется наружу раньше, чем он успеет закрыться где-нибудь, чтобы переждать. Он встал, натянул дырявый китель, застегнув его до самого горла. Проверил повязку на шее, перекрывающую железы, которую он маскировал под шейный платок. Вышел на палубу, стараясь держаться подальше от всех. Отошёл к левому борту, встал у фальшборта и уставился в воду, думая, как потихоньку улизнуть, чтобы не заметил боцман, который следил за каждым его шагом, как чёртов Цербер. Зелёное свечение пульсировало, и от этого пульса у него внутри всё начинало пульсировать в такт, ускоряя течку. — Ты чего? — спросил Юнги, проходя мимо. — Голова болит и тошнит, — ответил Чимин, не оборачиваясь и молясь, чтобы альфа ничего не унюхал. — От этой тишины. — У всех болит. Терпи, Птенчик, — презрительно фыркнул Юнги и ушёл за штурвал. Пак выдохнул. Пронесло, и кажется, немного отпустило, а запах исчез. Улизнуть не удавалось ещё несколько часов, и приходилось, сдерживая периодически подступающую боль, драить сраную палубу. К вечеру, если это можно было назвать вечером, стало хуже. Горячая волна прошла от живота к груди, потом к горлу. Он едва не застонал, но, сжав зубы, вцепился в швабру, поднял ведро и сделал вид, что идёт мыть каюты на нижней палубе. Сам же спустился в трюм, в кладовую, заставленную ящиками с перцем и мешками с сухофруктами, награбленными с торгового корабля. Запер дверь изнутри, сел на пол, прижался спиной к одному из ящиков, и в этот же момент его накрыло обжигающей волной боли. Он согнулся пополам и закусил губу, чтобы не закричать. Внутри всё горело, плавилось, выворачивалось наизнанку. Запах… Его собственный запах спелых персиков, который он так старательно скрывал, заполнил каморку, а штаны стали влажными от сгустка выплеснувшейся смазки. Никогда ещё ему не было так больно, и причину этому он тоже знал, что жутко бесило. Он сжался в комок, обхватив колени руками. Дрожь била так, что стучали зубы. Хорошо, что он додумался уйти подальше от всех и запереться. Если кто-то войдёт и почувствует… Не успел он додумать эту мысль, как в дверь постучали. Чимин замер, ведь уже знал, кто за ней. И снова стук, но уже громче, настойчивее, а потом удар ногой, и дверь распахнулась, сорвав хлипкую задвижку. На пороге стоял Юнги. Его лицо было перекошено злобой, глаза сузились, ноздри раздувались, и казалось, что он сейчас в состоянии убить. Чимин видел, как он втягивал воздух, как его челюсть сжималась и желваки заходили ходуном. — Закрой дверь, дядя, — прошептал Чимин. — Незачем другим альфам чувствовать это. Боцман захлопнул дверь за спиной и задвинул засов обратно. — Ты, — прорычал он голосом человека, который сдерживает рвоту. — Ты омега. Я так и знал, что с тобой что-то не так. — Ты прям сама проницательность, дядя, — проскрипел Чимин сквозь зубы. — Ты врал. Всё это время врал. — Юнги шагнул вперёд. — Ты, сука, врал. Какого чёрта? А? Какого, мать твою, чёрта? — А ты бы взял на борт омегу? — Чимин поднял на него болезненный, с поволокой сдерживаемой похоти взгляд. — Ты бы взял? Вы бы взяли? Я знал, вы — альфы, которые на дух не переносят омег на корабле, и лишь поэтому соврал. Потому что… Потому что мне надо было попасть именно сюда… Надо было… Я могу всё объяснить… Юнги рванул вперёд, схватил Чимина за ворот кителя и дёрнул вверх. Омега не сопротивлялся, а лишь обессиленно повис на руках Юнги, как тряпичная кукла. — Мне плевать на все твои причины, — зашипел на него тот, словно кобра. — Встань нормально. — Не могу, — ответил Пак. — Мне плевать. Юнги дёрнул его к двери. Парень споткнулся, упал на колени и ударился о доски, но Юнги не отпустил, а потащил дальше. Рука вцепилась в плечо так, что Чимин чувствовал: вот-вот вылетит сустав. — Ты что делаешь? — прохрипел Чимин. — Мне больно. — То, что и обещал. Выкину тебя за борт. Сдохнешь в этих водах, как и положено омеге. — Отпусти, — Чимин попытался вырваться, но сил совершенно не было. Только зубы сжал, чтобы не застонать, когда очередная волна боли скрутила внутренности. — Отпусти, ублюдок. — Не дождёшься. — Юнги дотащил его до двери и рванул засов. Чимин упёрся ногами в косяк, пытаясь затормозить. — Ты не сделаешь этого, — прошипел он, чувствуя, как тело окончательно каменеет. — Сделаю. — Не сделаешь, потому что тогда будешь страдать всю оставшуюся жизнь, проклиная себя за то, что сделал. Юнги остановился. Стоял, тяжело дыша, и смотрел на Чимина. Его рука всё ещё сжимала ворот куртки, но дёргать перестала. — Что ты имеешь в виду, Птенчик? — спросил он, прищурив глаза. Голос всё ещё злой, но уже не тот. — Почему я должен проклинать себя из-за такого недоноска, как ты? — А разве ты ещё не понял? — Чимин усмехнулся, хотя усмешка вышла кривой от боли и от злости. — Мы истинные, дядя. Пораскинь-ка своими старческими мозгами: почему мой запах унюхал именно ты и припёрся сюда? Почему ты орёшь, что выкинешь, но при этом я вижу в твоих штанах вставший на меня член? Ведь ты почувствовал эту связь, как только вошёл сюда, но решил игнорировать её? Я ведь прав? Юнги дёрнул его за ворот и притянул к себе лицом к лицу, так что Чимин чувствовал его горячее и сбитое дыхание на своих губах. Видел, как расширены зрачки и как дёргается мышца на скуле. — Замолчи, — снова зарычал Мин. — Заткнись, пока я тебя не прибил прямо здесь. Никакой связи нет. Слышишь? Это всё твои больные выдумки. — Правда? Так прибей, — хохотнул тот и снова застонал от боли. — Руки не поднимутся? Запах кружит голову? Чувствуешь, какой я сладкий, а, дядя? Юнги глухо зарычал. Он оттолкнул Чимина, и тот упал на пол, ударившись спиной о ящик с перцем. — Ты… — начал он. — Что я? — Чимин смотрел на него снизу вверх, не отводя глаз. — Что я, Юнги? Боцман смотрел на него несколько секунд, пытаясь обуздать ярость, а затем его взгляд изменился, и в нём появилось что-то, для чего у Чимина не было названия. А через мгновение он и вовсе опустился на колени перед ним, как подкошенный. — Ты прав, чёртов Птенец, — выдавил он сквозь зубы. — Я чувствую. Чувствую, демон тебя дери! — Так значит, ты признаёшь? — омега смотрел на него в упор. — Признаю что? — боцман также смотрел в ответ. — Что я твоя истинная пара. Юнги дёрнулся, будто его ударили. Отшатнулся, упёрся спиной в противоположный ящик. — Нет, — выдохнул он. — Не признаю и не признаю никогда. — Почему? — в недоумении округлил глаза Чимин. — Это же абсурд. Мы истинные, и это неоспоримо. Твой запах жжёной древесины сводит меня с ума так же, как и мой тебя сейчас. Я чувствую его, когда ты заходишь в кубрик, когда ты стоишь у штурвала. Я чувствую его сейчас и чувствую его постоянно. Ты не можешь отрицать очевидное. Не можешь, дядя. — Замолчи, закрой свой рот! — выдохнул Юнги, еле сдерживая своего зверя, рвущегося к своей паре слишком неистово. — Заткнись, Птичка, и не называй меня дядей. Мне всего двадцать шесть. И Чимин замолчал, потому что приступы боли и жара приходили один за одним, не давая передохнуть. Они сидели друг напротив друга в узком коридоре, разделённые двумя шагами. — Помоги, — выдохнул наконец омега, не в силах больше терпеть. — Пожалуйста. Я не прошу любви. Не прошу клятв. Просто помоги. Потом разберёмся с истинностью. — Трахнуть тебя прямо тут, на ящиках с перцем, как шлюху, Птенчик? — криво усмехнулся боцман. — Хотя только так обманщики и заслуживают. — А где? — Чимин поднял на него мокрые глаза, из которых непроизвольно текли слёзы от боли и унижения. — Где, Юнги? Здесь нет кроватей. Здесь нет свечей. Здесь нет ничего. И если ты сейчас не поможешь, я сойду с ума. Я правда сойду с ума или позову того, кто сделает это. Твой внутренний альфа позволит, чтобы его истинного трахал другой? — Твою мать, — рыкнул Юнги, понимая, что нет, не позволит. — Иди сюда. — Он подтянул омегу к себе, усадил к себе на колени и притянул его лицо к своей запаховой железе. Чимин вдохнул, и это был первый спокойный вдох за последние часы. Запах Юнги окружил его — успокаивающий и тёплый. — Так лучше? — спросил Юнги. — Лучше, — прошептал Чимин, жадно вдыхая феромоны с шеи своего истинного. Альфа в это время суетливо начал расстёгивать его китель, чувствуя, как и сам не может сдерживаться. Китель упал на пол, рубашка следом. Альфа провёл ладонями по груди и животу омеги, задержавшись на поясе штанов. Чимин слышал его дыхание, тяжёлое и прерывистое, словно боцман всё ещё сомневался в правильности происходящего. Чувствовал, как его собственное тело отзывается на каждое прикосновение. Чувствовал, как Юнги расстегнул его штаны и торопливо стянул их вниз. Как сильно тот возбуждён и как сильно он хочет его, но почему-то не торопится. — Юнги, — выдохнул он, не отрываясь от облегчающей боль железы. — Что, Птенчик? — прохрипел в ответ тот. — Не думай. Просто делай. Юнги невесело усмехнулся, а потом его рука скользнула ниже, между ног Чимина. Тот выгнулся, закусил губу, чтобы не закричать, но стон всё равно получился очень громким. Юнги двигался медленно, осторожно, хотя Чимин чувствовал, как его пальцы дрожат внутри него от напряжения. — Тише, — Юнги прижал его к себе крепче, зажал рот ладонью. Другой рукой продолжал гладить, дразнить, подводить к краю. — Нас могут услышать. Ты же не хочешь, чтобы Тихе нас обоих скормил демонам этих вод. — Тогда хватит… — выдохнул омега. — Хватит играть. Просто трахни меня. Юнги вздохнул, вынул пальцы и, привстав вместе с омегой на руках, одной рукой приспустил собственные брюки, выпуская на волю своё весьма внушительное возбуждение. В темноте кладовки его глаза блестели, и в них не было ни капли нежности. Не было того, о чём пишут в книгах об истинных. Только похоть и ничего больше. — Смотри на меня, — сказал Юнги. — Смотри, когда я буду входить в тебя, Птенчик. Чимин кивнул. Юнги приподнял его и медленно опустил на свой член. Чимин прикусил губу от боли, ведь это была его первая течка, проведённая с альфой, и самый первый секс, но смотрел. Видел, как меняется лицо боцмана, когда он входил в него, как расширялись его зрачки от удовольствия, как дрожали губы, а на лбу выступил пот, и как он сдерживался, поняв, что имеет дело с девственником. — Двигайся, малыш, — наконец разрешил Мин. Пак медленно начал двигаться вверх-вниз, потом всё быстрее и отрывисто, не в такт, как получалось. Юнги помогал, придерживал за бёдра, направлял. Они дышали в унисон, и их запахи смешивались, кружили голову, делали воздух густым, как мёд. Чимин кончил первым. Вскрикнул, закусив губу, и упал на грудь Юнги, сотрясаясь в судорогах. Альфа обхватил его, прижал к себе, вошёл глубже и замер, выдыхая в его плечо. Потом они сидели на полу, прислонившись спинами всё к тем же ящикам. Чимин дрожал, но уже не от боли, а от облегчения. Юнги смотрел в никуда и молчал. — Ты расскажешь капитану о том, что я омега? — нарушил эту тишину Пак. — Нет. — Почему? Юнги повернул к нему голову, и в его глазах всё ещё стояла злость, но уже не та, что прежде. — Потому что тогда мне придётся рассказать, что его боцман трахнул юнгу в кладовке, — сказал он. — Более того, я помогу тебе пережить течку. Буду приходить, когда надо, и делать то, что нужно, чтобы ты не сдох здесь. Но как только мы выберемся из этих вод и доберёмся до первого порта — ты уберёшься с моего корабля. Я высажу тебя, и мы больше никогда не увидим друг друга. Понял? И забудь про истинность. — Понял, — почти нежно улыбнулся ему Чимин. — Спасибо, дя… Юнги. — А теперь рассказывай, какого хрена ты, омега, решил стать пиратом? — проигнорировав слова благодарности, продолжил Мин. — И не вздумай врать, Птичка. Истинность закреплена физически, а значит, теперь я чувствую твою ложь так же, как чувствую твой запах. Попробуешь соврать — и я всё же выкину тебя за борт, несмотря ни на что. Чимин сглотнул, понимая, что соврать, как он планировал, не получится. И как он вообще мог забыть про этот момент с правдой между истинными. — Я не могу сейчас, — выдавил он из себя, решив оттянуть этот момент подольше. — Можешь. Говори, — рыкнул на него боцман. — Не могу, — Чимин покачал головой. — Если я начну рассказывать сейчас, я… я не смогу. Течка ослабляет меня. Я сломаюсь. Ты хочешь слушать, как я рыдаю в голос? Хочешь, чтобы я выложил тебе всю свою жизнь, когда не могу даже стоять? Юнги смотрел на него, и его лицо было непроницаемым. — Дай мне время, — продолжил омега. — Дай закончиться этой чёртовой течке. Как только я смогу нормально думать, то расскажу всё без вранья. Клянусь. — Хорошо, — недоверчиво кивнул тот. — Дам. Но если ты обманешь меня, Птенчик… если я почувствую, что ты врёшь, когда будешь рассказывать… я сделаю так, что ты пожалеешь, что родился на свет. Юнги встал, надел штаны и посмотрел на Чимина сверху вниз. — А сейчас одевайся, иди в мою каюту так, чтобы тебя никто не видел, замкнись и помойся, а то воняешь, как фруктовый сад. И до моего прихода никуда ни шагу. Пак криво усмехнулся ему. — Я не воняю, дядя. Юнги ничего не ответил, бросил омеге ключ от своей каюты и вышел из кладовки. Чимин остался сидеть на полу, глядя на закрытую дверь. В груди было пусто и больно от осознания того, что он совершенно не нужен своему истинному, которого ещё недавно планировал убить… А «Чёрный Принц» всё плыл и плыл через зелёную муть, и никто на нём не знал, что в трюмной кладовке только что случилось то, что не должно было случиться. Или должно?