Песни морских глубин.

***

Омикрон очнулся на ложе из жемчуга и водорослей. Над ним стояла женщина с волосами, чёрными, как сама бездна, и глазами цвета штормового моря. Вода стекала по её плечам, оставляя серебристые дорожки, и в каждой капле отражался свет, которого не было в чертоге.

— Я Калипсо, — сказала она голосом прибоя и шёпотом волн. — Хозяйка морей. И теперь ты мой навсегда. Скажи мне, как тебя зовут, чтобы я знала имя того, кого полюбила.

— А я тот, кому родители не дали имени, чтобы не плакать, когда меня не станет, — ответил он.

— Тогда я назову тебя Лайгу, тот, кто поёт один, — улыбнулась богиня, и голос её звучал почти нежно, как утренний бриз над водой.

— Зови, как хочешь, — ответил омикрон, устало прикрыв веки. — Мне всё равно.

Калипсо водила его по своим владениям. По залам, полным золотых монет, слитков, драгоценностей, о которых люди слагают легенды. По подводным садам, где рыбы сверкали, как звёзды, а раковины хранили музыку, которую не слышал никто из живущих.

— Люби меня, Лайгу, — говорила она, и её слова струились, как водопад в тихой заводи. — Всё это будет твоим. Я подарю тебе возможность жить под водой. Я подарю тебе свою любовь.

Он смотрел на всё это, совершенно не испытывая ничего в своей душе.

— Я не люблю тебя, Калипсо, — ответил он. — И не полюблю. Я не знаю тебя, а ты не знаешь меня. Ты хочешь не меня. Ты хочешь заполнить пустоту, которую я никогда не смогу заполнить.

Калипсо сжимала губы в недовольстве, но продолжала уговаривать.

— Я подарю тебе вечность, маленький омикрон, — говорила она. — Ты не состаришься, не умрёшь, не познаешь боли.

— Я не хочу вечности, — отвечал он. — Всю жизнь я хочу только одного: чтобы меня оставили в покое. Но люди не умеют, и боги, видимо, тоже. Если правда любишь меня, то отпусти.

— Я полюбила твоё лицо, — сказала она, остановившись посреди подводного сада. Рыбы замерли, и раковины смолкли. — И голос, когда ты сидел в своей лодке и пел восходящему солнцу. Я не могу отпустить тебя.

— Ты полюбила не меня, — внезапно разозлился он, глядя ей в глаза. — Ты полюбила образ, который придумала сама себе. Я уже сказал, что не смогу любить тебя так, как ты хочешь. Я не умею любить и никогда этому не научусь.

Калипсо заглянула в его душу, куда не заглядывала никогда, и увидела пустоту, ровную, как гладь океана в штиль. Омикрон умел чувствовать всё, кроме любви.

— Лайгу, — прошептала она, и внутри неё что-то сжалось и заныло. — Ты и правда не умеешь любить. Но я научу тебя. — Она наклонилась близко к его губам и попыталась поцеловать.

— Нет, — выкрикнул он, оттолкнув её. — Я не хочу учиться. Оставь меня в покое, Калипсо.

Калипсо злилась, но изменить эту неприязнь омикрона к себе не смогла.

И тогда она всё же решила подарить ему бессмертие. Богиня коснулась его груди, вечность вошла в него, как вода входит в лёгкие утопающего, и омикрон почувствовал, как время перестало течь сквозь него, как остановилось и замерло. Он больше не мог стареть и не мог умереть.

— Ты мой навсегда, — выкрикнула Калипсо в ответ. — Даже если не любишь, даже если ненавидишь, я не отпущу тебя. Волей или неволей, но ты останешься со мной.

А затем Калипсо отвела его на дно океана. Там, среди вечной тьмы и тишины, стоял холодный, пустой замок из чёрного камня и кораллов. Водоросли обвивали стены, как змеи, а свет не проникал даже в самые высокие окна.

— Ты будешь жить здесь, Лайгу. Ты сможешь выплывать на поверхность, смотреть на звёзды, но никогда не сможешь покинуть это место. А ещё ты слишком много говоришь, и каждое твоё слово, словно нож, врезается в моё сердце, — сказала она, коснувшись его горла холодным пальцем. — Поэтому я забираю твой голос до тех пор, пока ты не полюбишь меня и твои речи не изменятся. Всё, что ты сможешь, это петь без слов, и песни твои будут сводить с ума всех, кто их услышит.

Он открыл рот, чтобы возмутиться, и не смог. И тогда он запел без слов, надеясь, что проклятие богини подействует и на неё тоже. Но оно не подействовало. Калипсо слушала его и плакала — впервые за тысячелетия.

Калипсо возвращалась каждый год. Она стояла на пороге его замка и смотрела на него.

— Полюбил? — спрашивала она.

И каждый раз Лайгу отрицательно качал головой.

Так длилось двести лет. С каждым годом она стала приходить всё реже. Её взгляд становился холоднее, а голос — не таким влюблённым. А потом она перестала приходить совсем…

***

Гук стоял посреди капитанской каюты, и было в этом что-то неестественное. Парень с бледной кожей, засохшими водорослями в волосах и в каких-то обрывках старой парусины совершенно не вписывался в интерьер. Каюта капитана всегда была его личной норой одинокого морского волка, но сейчас в этой норе поселилось нечто новое и чужеродное, рождающее в душе совершенно незнакомые ранее чувства. Он сидел на сундуке, поджав губы, и смотрел, как длинные бледные пальцы Гука трогают шпагу на стене, затем компас на цепочке, старую подзорную трубу, покрытую медной зеленью. Как тёмные глаза разглядывают атласы на столе, а нос нюхает чернильницу и, естественно, пачкает самый его кончик. — Не советую это пробовать, — сказал Тэхён беззлобно, видя, как Гук морщится, нюхая початую бутылку рома. Тот, естественно, не ответил, но бутылку больше не трогал. А затем он нашёл музыкальную шкатулку на полке, где она стояла зажатой между дневником прошлого капитана и каким-то истрёпанным романом. Шкатулка была маленькой, деревянной, с тусклым перламутром, который поблёскивал в свете лампы. Гук взял её, повертел в руках, провёл пальцем по крышке, по резным завиткам и по едва заметной царапине. Потом он нажал кнопку, и крышка откинулась, а изнутри полилась жалостливая, красивая мелодия, похожая на ту, что играют в дешёвых портовых тавернах, когда кто-то напивается вусмерть и плачет о доме. Парень замер, его глаза расширились, а ноздри дрогнули. На его бледном лице появилось выражение, которого Тэхён никогда раньше не видел: что-то вроде священного трепета. Он слушал, не дыша, и его длинные пальцы, которые ещё секунду назад нервно ощупывали дерево, теперь лежали на ней неподвижно. Когда музыка кончилась, он нажал кнопку снова, потом закрыл крышку и открыл, потом снова закрыл и снова открыл. Мелодия лилась, обрывалась и лилась снова, и Гук делал это с каким-то исступлённым упорством и жадностью, от которой у самого капитана защемило в груди. — Нравится? — спросил капитан. Гук не ответил и снова нажал на кнопку. Лампа на столе мигнула, жёлтый свет дрогнул, и тени по стенам заходили ходуном. — Ладно, — сказал Тэхён после десятого прослушивания. — Поиграй ещё, но потом положи на место. Это единственное, что осталось у меня от матери. Гук нажал в десятый раз, в одиннадцатый и в двенадцатый. Мелодия текла и текла, и альфа заметил, что парень закрывал глаза, когда музыка играла, и открывал их, когда она обрывалась. Его губы чуть шевелились, будто он пытался подпевать, но не мог. Когда Тэхён протянул руку, чтобы забрать шкатулку, после двадцатого прослушивания пальцы Гука сжались на дереве, и он спрятал её за спину, как ребёнок, которому понравилась чужая игрушка, а лицо исказилось обидой и непониманием. — Отдай, — сказал капитан, глядя парню в глаза. — Отдай, я сказал. Гук вынул руку из-за спины и разжал пальцы. Но как только шкатулка перешла в руки капитана, «Чёрный принц» сильно качнуло. На одну долгую секунду палуба ушла из-под ног, лампа на столе угрожающе качнулась, и где-то внизу, в трюме, что-то грохнуло. Тэхён ухватился за стол и грязно выругался. — Что за херня? Гук же стоял, не шелохнувшись, и смотрел на него, чуть наклонив голову набок, как собака, которая не понимает, почему хозяин злится. Капитан с подозрением прищурился, глядя на своего пленника, потому что списать качку на подводное течение было легко, но что-то внутри подсказывало, что дело совсем не в течении. Он сунул шкатулку в ящик стола и замкнул тот на ключ, который убрал в карман. — Так, ладно. — Капитан отвёл взгляд и засуетился по каюте, подбирая более-менее чистые вещи, душистое масло в склянке, смешанное со щёлоком, и холщовую простынь, чтобы обтереться. — Тебя нужно отмыть, парень, прежде чем ты обоснуешься тут окончательно, а то от тебя несёт протухшей камбалой. Гук не сопротивлялся и позволил увести себя за руку в «мыльню», которая оказалась маленькой каморкой на нижней палубе, где за ящиками стояла старая дубовая лохань для стирки белья с нагретой на камбузе водой. Их кок по прозвищу Клешня, из-за отсутствия трёх пальцев на левой руке, всё время бурчал, что они зря только расходуют последние дрова на какого-то монстра, но ослушаться капитана не решился. Тэхён задвинул засов, повесил фонарь над головой и кивнул на ёмкость, видя, что парень не понимает, что от него хотят. — Раздевайся, — сказал он. — Или ты хочешь мыться в одежде? Гук смотрел на него, а потом поняв что от него требуется медленно стянул с себя свои тряпки. Сначала с плеч, потом с груди и потом с бёдер. Он не стеснялся, не закрывался и не отворачивался, как человек, который давно забыл, что такое стыд. Тэхён хотел отвернуться, закрыть глаза и не смотреть, но не смог, словно что-то в сознании заставляло его не отводить взгляд от этого бледного парня с выступающими ключицами, длинными сильными ногами, чёткими кубиками пресса, которые проступали под почти прозрачной кожей, и жилистыми, явно сильными руками, которыми при желании можно свернуть не одну голову. Он выглядел, как ожившая античная статуя Аполлона, только с всклокоченными длинными лохмами свисающих до идеально округлых ягодиц, и бездонными чёрными, почти детскими глазами. Тэхён плеснул воды в лицо, чтобы остудить начинающийся пожар в груди. — Залезай. — Он всё же нашёл в себе силы отвернуться. Вода в лохани была горячей, потому что кок нагрел её почти до кипения, и пар поднимался к потолку, оседая на стенах каплями, которые стекали вниз тонкими ручейками. Гук залез в лохань, выдохнул долго и шумно, будто выдыхал всё напряжение последних дней, и закрыл глаза. Вода плеснула через край, ударила в деревянный пол, и запахло деревом. Тэхён намочил тряпку, намылил её щёлоком с ароматическим маслом с запахом муската и начал тереть ему спину грубо и неумело, как скоблят палубу, а не моют человека. Его ладонь скользила по бледной коже, и под тряпкой проступали розовые полосы. — Голову наклони, — сказал он. Гук наклонил голову, и капитан взяв ковш, полил ему на макушку. Вода потекла по чёрным спутанным прядям, по вискам и по щекам, собираясь в мутные ручьи. Он лил ещё и ещё, пока волосы не намокли до самых кончиков. Потом он намылил их, потому что они были склизкими и сбитыми в колтуны, взял гребень и начал распутывать, вытаскивая из клоков по одной пряди. Это заняло столько время, что вода в лохани практически остыла. Гук сидел тихо и ни разу не дёрнулся, даже когда наверняка было больно. — Сколько же ты их не расчёсывал и не мыл нормально? — сказал капитан, когда мокрые волосы наконец рассыпались по бледным плечам. Вода капала с их концов и падала в лохань с ровным, успокаивающим звуком. Гук поднял руку, показал три пальца, потом два раза сложил их в круг, а затем прижал к груди и покачал головой, будто говорил, что это было неважно. Тэхён усмехнулся. — Триста лет, да? Ну, конечно! Он не верил. Люди не могут жить триста лет. А то, что этот странный немой парень определённо был вполне живым человеком, капитан понял по прикосновениям к его тёплой коже. Когда мытьё кончилось, Тэхён вытер Гука досуха простыня, стараясь не смотреть на его интимные зоны, и быстро натянул на него свою лучшую рубаху, которая забавно висела на нём мешком и сползала с правого плеча, открывая ключицу. Штаны пришлось подпоясать верёвкой, чтобы не сваливались. Гук смотрел на себя, трогал ткань и разглядывал перламутровые пуговицы с тем же бесконечным любопытством, с каким до этого трогал шпагу и подзорную трубу, то и дело бросая изумлённый, влюблённый взгляд на капитана. — Сиди смирно, — сказал Тихе, усаживая его на сундук, когда они вернулись в каюту. А затем встал сзади, взял гребень и снова начал расчёсывать подсохшие чёрные пряди. Волосы были мягкими и чистыми. Они струились между пальцами, как вода, и Тэхён водил гребнем сверху вниз снова и снова, потому что ему не хотелось останавливаться. Гук закрыл глаза и слегка откинулся назад, почти касаясь затылком груди альфы. Он дышал ровно и глубоко, и в этом дыхании было что-то такое, отчего альфе стало вдруг очень спокойно, как с очень близким и родным человеком. — Ну вот, — сказал он наконец, откладывая гребень. — Почти человек. Гук повернулся к нему и, чистый, причёсанный, одетый в его одежду, действительно выглядел почти как обычный человек. Только бледность выдавала в нём существо, которое слишком долго не видело солнца, и взгляд, который проникал в самую душу и будто читал что-то, написанное под кожей. — А теперь нужно тебя покормить, — сказал Тэхён, чтобы не молчать и унять этот всё время нарастающий, как волны в шторм, шквал эмоций. Он достал тряпицу, в которой лежали курага, чернослив и вяленые яблоки, сел на пол, развязал узел, и на тряпку высыпались жёлтые, тёмно-синие и коричневые кусочки. Капитан кормил его медленно с какой-то странной нежностью, которой в себе раньше не замечал. Гук брал, иногда словно нарочно задерживаясь губами на чужих пальцах, жевал и смотрел на него, как обычно, не отрываясь. В эти моменты капитан чувствовал себя безумно странно. Это было слишком интимно и возбуждающе приятно. Он отводил взгляд, но руку не убирал. Когда сухофрукты кончились, Тэхён встал и отряхнул колени. — А теперь спать, — сказал он, стараясь сбить ненормальное наваждение в своей голове, где он страстно целует это странное красивое существо. — Ложись туда. Он кивнул на свою койку с мягким матрасом, набитым сухой травой, и шерстяным одеялом. Гук посмотрел на койку, потом на капитана, а затем осторожно лёг на неё и свернулся калачиком, подтянув колени к груди. Его длинные чёрные волосы разметались по подушке, как водоросли на мокром камне, а рубаха задралась, открывая полоску бледной кожи на животе. Тэхён вздохнул, подошёл и накинул на него одеяло, отвернулся, задул лампу и забрался в гамак, который скрипнул под его весом, качнулся раз и другой, а потом замер. Альфа закрыл глаза и попытался уснуть, но почему-то не получалось из-за оккупировавших голову мыслей: про карту, про отца, про Калипсо, про этого странного парня, который лежал в его койке и смотрел на него, и он даже в полумраке чувствовал этот взгляд. Спустя где-то час он не выдержал. Поднялся, снова зажёг лампу и посмотрел в немигающие бездонные глаза, устремлённые на него. — Я так понимаю, ты ещё и спать не умеешь? — спросил он. — Чего ты смотришь-то на меня всё время? Может, хочешь есть, пить или в уборную? Гук мотнул головой, что, видимо, означало «нет», а затем откинул одеяло и похлопал по койке рядом с собой. — Ты серьёзно? — изумлённо спросил капитан. — Хочешь, чтобы я лёг рядом? Парень снова похлопал более настойчиво. Тэхён выругался себе под нос, понимая, что совершенно ненормально лежать в одной постели с непонятным морским существом неопределённого пола, даже если это существо похоже на человека и к которому, вопреки любому здравому смыслу, он испытывает влечение, как к омеге. И всё же, словно ведомый этим пронзительным чёрным взглядом, он подошёл и, секунду поколебавшись, лёг на койку рядом с ним. — Теперь спи, — сказал он, закинув одну руку за голову и закрыв глаза. — Или не спи. Только не смотри на меня так. Это напрягает. Гук, естественно, не ответил, но подвинулся ближе, уткнулся лицом в плечо капитана, положил ладонь ему на грудь и тоже закрыл глаза, а через минуту его дыхание стало ровным и спокойным, словно парень мгновенно уснул или сделал вид, что уснул. Тэхён не двигался и не дышал, потому что сердце билось так, что, наверное, было слышно на палубе. Он смотрел на умиротворённое бледное лицо и думал о том, как странно устроен мир. Три дня назад он ненавидел всех омег на земле и мечтал только об острове, о сокровищах и о Калипсо, которая вернёт ему отца, а теперь лежал в собственной койке с омегой, хотя он не очень уверен, что Гук вообще омега, и не хочет, чтобы эта ночь заканчивалась. Где-то на мысли, что у Гука очень красивые и манящие до безумия губы, он всё же провалился в сон и проснулся через несколько часов от тяжести на собственном теле и от того, что кто-то горячо дышал ему в шею. Серый и мутный, без солнца, свет пробивался сквозь щели в досках и небольшой иллюминатор. Пленник во время сна почти полностью взобрался на него, уложив голову на его грудь и окольцевав руками и ногами бёдра и талию. Альфа смотрел на его чёрную макушку, и ему до дрожи в пальцах хотелось коснуться волос, но он не стал, боясь разбудить. Осторожно выбравшись из-под горячего тела, он поднялся, сполоснул лицо в тазу с водой, поправил сбившуюся одежду и уже хотел отправиться на капитанский мостик, но, выходя из каюты, взгляд зацепился за рисунок, лежащий на его столе. Рисунок был нарисован углём на обратной стороне одной из карт. И хотя выполнен он был грубо, но удивительно точно. Чёрные линии изображали мальчика в лодке, волосы которого развевались по ветру, руки были опущены в воду, а вокруг летали рыбы, как птицы. Мальчик спокойно и беззаботно улыбался, но было в этой улыбке что-то знакомое и печальное. Тэхён провёл пальцем по краю рисунка, и чёрный уголь остался на подушечке. Он посмотрел на спящего и такого беззащитного Гука и шёпотом спросил: — Кто же ты? Ответа он, естественно, не получил. Но парень резко открыл глаза, как будто и не спал вовсе. Он перевёл взгляд с лица капитана на собственный рисунок и грустно улыбнулся, точно так же, как тот мальчик с рыбами. А Тэхёну стало совершенно не по себе от этой улыбки. Где-то под рёбрами заныла такая щемящая тоска и боль, что он не мог вдохнуть, как тогда, когда «Чёрный принц» только вошёл в Мёртвые воды. Он хватал ртом воздух, но он никак не хотел проходить сквозь гортань, а сознание медленно стало ускользать. Но внезапно сквозь это наваждение послышалась тягучая мелодия, и дышать сразу же стало легче. Альфа сделал глубокий вдох и пришёл в себя окончательно. Гук перестал петь. Они смотрели друг на друга, и капитан сейчас чётко осознал, что они оба как-то между собой связаны, и карта привела его сюда не случайно. Решив подумать об этом чуть позже, ведь обязанности капитана никто не отменял, а боцман уже лишний час ждал его на подмену. Небо было, как обычно, низким и тяжёлым, когда они появились на палубе, а вода под ним была такой же серой, как и вчера, и позавчера. Обломки кораблей всё так же качались по бокам, и тишина стояла такая, что слышно было, как капает вода с планшира. Команда разошлась по местам, завидев капитана, но все косились на его пленника и на его преобразившийся вид. Он шёл за капитаном, как тень, и его босые ноги не издавали ни звука, будто он не касался ими палубы. Матросы переглядывались, но молчали. Тэхён остановился у штурвала и посмотрел на серый и пустой горизонт без единой точки суши. Казалось, они просто плывут в никуда. Гук подошёл и стал рядом, а затем повторил то же, что и в прошлый раз: он приложил руку к своей груди, туда, где сердце, потом он переложил тёплую ладонь на грудь альфы, а затем показал вперёд, туда, где серая муть сгущалась в ещё более густую серость. — Туда? Ты уверен, светлячок? — спросил капитан, сам не ожидая такой нежности в своём голосе. Откуда взялось это ласковое «светлячок», слетевшее сейчас с его языка, он объяснить даже сам себе не мог. Гук кивнул, снова с любопытством уставившись ему в глаза, словно пытаясь уловить новую интонацию в голосе, а затем по его лицу расползлась широкая улыбка. Новое прозвище ему явно понравилось. И в это же время вода за бортом вспыхнула ярче, и зелёное свечение, которое до этого пульсировало медленно и ровно, вдруг стало насыщенным и почти живым. — Курс прямо, — приказал Тихе Юнги, который стоял у штурвала и хмурился. Боцман был явно недоволен тем, что капитан слушается какого-то странного морского демона с бревна. — Ты уверен? Я всё ещё думаю, что это существо ведёт нас на верную гибель, в пасть к какому-нибудь своему дружку Кракену. — В голосе боцмана слышалось сомнение. — Уверен, — ответил Тэхён твёрдо. — Если я ошибаюсь, а ты окажешься прав, то я передам тебе свой пост капитана. — Ну и нахрена мне он в желудке у морского чудовища? — Юнги посмотрел на них обоих, недовольно рыкнул и дёрнул штурвал. Корабль нехотя повернул, доски скрипнули, и «Чёрный принц» двинулся вперёд, в серую муть, где не было ничего, кроме зелёного света и обломков. Днём ли, вечером ли, ночью ли после скудного обеда кашей и вяленым мясом команда расслабилась. Матросы сидели на бочках, играли в кости и чинили снасти. Кто-то дремал на баке, укрывшись парусиной, а кто-то танцевал хорнпайп под губную гармошку, чтобы хоть как-то разбавить унылую атмосферу вокруг. Тимми, совсем молодой пират с веснушчатым лицом и вечно мокрыми от пота волосами, сидел у грот-мачты и грыз сухарь, покусывая края и сплёвывая крошки в ладонь. Рядом с ним устроился старый морской волк по прозвищу Хромой, который плавал с Тэхёном ещё на «Летучем», и чинил сеть. — Видал? — сказал Тимми и кивнул в сторону кормы, где стоял Гук. Тот смотрел на воду, опустив руки на планшир, и его длинные волосы почти касались досок, а рубаха сползла с плеча, открывая белое, как рыбье брюхо, предплечье. — Капитан наш совсем с катушек съехал. Спит с ним в одной каюте, сухофрукты ему таскает, хотя нам их трогать запретил, и рубаху свою лучшую отдал. — А тебе что до этого? — лениво ответил Хромой, не отрывая глаз от челнока в своей руке. — Тихе знает, что делает. — А что? Я прав. Ему бы нормального омегу, а не это чучело. Ты видел его глаза? Чёрные, как у мертвеца. И не пахнет от него ничем. Ни альфа, ни бета, ни омега — никто. Разве так бывает? Говорю тебе, утопленник он. Хромой не ответил, и только игла в его руке на секунду замерла, а потом снова занырнула в сеть. — Я говорю, — продолжал Тимми, жуя сухарь и разбрызгивая крошки, — наш капитан того… этого. Тю-тю. Мертвяка себе в любовники взял. Он засмеялся громко и заливисто, так что его смех был слышен на всей палубе. Несколько матросов обернулись, кто-то усмехнулся, кто-то покачал головой, и, естественно, эти слова дошли и до пленника. Он повернул голову, глянул на этого болтливого моряка, и в этот же момент вода за бортом пошла рябью. Тэхён заметил эту рябь первым, потому что стоял у штурвала и смотрел на горизонт, отпустив наконец боцмана отдыхать в каюту. А через минуту вода уже бурлила, пузырилась и пенилась, как будто под килем разожгли огромный костёр. Пузыри лопались с тихим шипением, и от них шёл горячий пар. — Что за… — начал было он, но заметил, как Тимми внезапно схватился за голову. — Ой, — всхлипнул веснушчатый, и его лицо побледнело, а на лбу выступил крупный и холодный пот, капли которого скатывались по вискам и падали на палубу. — Ой, мамочки, как больно. Он согнулся пополам, и его вырвало прямо на палубу жёлтой жижей, в которой плавали куски непрожёванного сухаря. Хромой отскочил в сторону и выругался, отбросив сеть. — Ты чего? — спросил он, морщась от запаха. — Не знаю… — простонал Тимми, пока его трясло всего с головы до ног, как в лихорадке. — Плохо… словно у меня морская болезнь. Только у меня… никогда не было морской болезни… — а затем его вырвало ещё раз, а голова болела так, что он не мог поднять её. Он просто сидел на коленях в собственной рвоте, трясся и стонал. Команда замерла. — Это холера, — выдохнул кто-то. Матросы отшатнулись от Тимми, кто-то зажал рот рукой, а кто-то попятился к борту. Запах рвоты смешался с запахом страха. — Не подходите к нему! — крикнул Хромой. — Если не хотите заразиться. А лучше просто выкинуть его за борт, пока зараза не распространилась. Он шагнул было к Тимми, прикрыв нос рукавом, но Тэхён остановил его взглядом. — Сначала в изолятор, — сказал он спокойно. — Вдруг он просто чем-то отравился. И проверьте бочки с водой. Он был практически уверен, что это не холера, слишком странным был этот резкий приступ, да и бурлящая вода за бортом прибавляла сомнений ещё больше. И кто именно мог это сделать, тоже догадывался. И догадка эта была жуткой. Но панику надо было гасить, а уж потом разбираться с одним черноглазым пленником. Команда зашевелилась. Кто-то поволок Тимми к люку. Кто-то побежал за тряпками, чтобы убрать блевотину. И только когда все утихомирилось, Тэхён подошёл к Гуку и посмотрел тому прямо в глаза. — Это ведь ты с ним сделал? — спросил он тихо, чтобы никто не слышал. Гук отвернулся, впервые первым отведя взгляд. Он спокойно смотрел на воду, которая вновь превратилась в неподвижную гладь, и в этом спокойствии было что-то жуткое. Что-то, что подогревало уверенность капитана, что это точно он. — Он тебя оскорбил, — продолжил Тэхён, и голос его был ровным, хотя внутри всё кипело. — И ты… — он не знал, какое слово подобрать, — отомстил, так? Если это был ты, то больше так не делай. Хорошо, светлячок? Если кто-то узнает, тебя просто убьют, и даже я не смогу тебя защитить. На самом деле Тэхён только что осознал, что этому парню его защита явно не нужна и что он с лёгкостью может сделать с ними со всеми то же, что и с Тимми, а может, даже хуже, но почему-то не делает. Это только укрепляло уверенность в том, что не только ему нужна информация о местоположении острова Калипсо от этого существа, но и Гуку нужно что-то от него взамен. Он отошёл от Гука и вернулся к штурвалу. Сердце колотилось от этого внезапного открытия, но он держал лицо. Всё вокруг казалось каким-то безумием, словно он находился в странном сне. Вот только это был ни черта не сон. Он, Тэхён, гроза морей, потихоньку влюблялся в неизвестное ему существо, способное закипятить море и заставить человека выблёвывать собственные кишки только силой своего желания. Может, его команда права, и этот парень — «морская ведьма», которая ведёт его корабль на погибель. Но внутренний голос говорил ему, что это не так, а может, это был не внутренний голос, а внезапные чувства к этому парню. Тэхён не знал точно, и от этих мыслей у него стала дико болеть голова. Он мельком взглянул на Гука, который стоял недалеко, глядя на него так преданно, будто осознал свой проступок и не знал, как загладить вину. Увидев, что на него обратили внимание, он моргнул, искренне улыбнулся, и боль в голове капитана исчезла. Подул лёгкий бриз, паруса наполнились ветром, и корабль стал идти быстрее. Тэхён понял, что это снова проделки его пленника и таким образом он, видимо, извинялся. Он вздохнул и улыбнулся ему в ответ. «Кто же ты такой, светлячок?» — подумал он про себя. — «И почему меня так сильно тянет к тебе?»

***

«Месть Короля» стояла у входа в пролив трое суток. Трое суток Сокджин не сходил с кормовой палубы. Он спал здесь же, прислонившись к фальшборту, ел сухари, не замечая вкуса, и смотрел в подзорную трубу на чёрные зубья скал, за которыми скрылся «Чёрный Принц». Ветер трепал его волосы, брызги оседали на синем мундире с золотым шитьём, лицо покрылось щетиной, но он упорно ждал прилива. Команда ворчала. Питьевой воды в бочках оставалось на две недели, если экономить. Сухари черствели и крошились в руках. Люди устали ждать неизвестно чего в этой дыре, где даже рыба нормально не ловилась. Но никто не решался сказать капитану правду в лицо. Потому что каждый знал: когда капитан Ким смотрит на скалы вот так, с этим странным, почти безумным блеском в глазах, спорить бесполезно. Он не слышит никого. Он слышит только голос в своей голове, который шепчет: «Он там. Ты почти настиг его. Не отступай». Хосок подошёл к нему на третий день, давая капитану время выдохнуть, остыть и прийти в себя. Но Сокджин не остывал. Он стоял у фальшборта, смотрел в трубу, и его пальцы сжимали дерево так, будто он хотел вырвать его с корнем. — Прилив будет примерно через двенадцать часов, — сказал Хосок, вставая рядом. — Вода поднимется на два фута, но я не думаю, что ваш план сработает, Кэп. Фрегат не пройдёт. Осадка слишком большая. — Пройдёт, — ответил Сокджин, не поворачиваясь. — Капитан, я подсчитал, — пытался переубедить его бета. — Мы застрянем между скалами, и тогда… — Я сказал — пройдёт, — рявкнул в ответ тот. Боцман замолчал, понимая, что спорить бесполезно. Он вернулся к штурвалу и велел матросам проверить трюм, закрепить пушки и подготовить якоря на случай, если придётся дрейфовать. Он не верил, что они пройдут. Он знал, что не пройдут. Но он верил в капитана. Или хотел верить, а может, просто привык не спорить. Прилив начался на рассвете четвёртого дня. Вода поднялась, как и обещал Хосок, и теперь билась о скалы на два фута выше обычного. Сокджин встал у штурвала сам и вёл корабль, потому что не доверял никому. Его руки лежали на дереве спокойно и твёрдо, но боцман, стоявший рядом, видел, как напряжены его плечи и как дёргается мышца на скуле. Фрегат вошёл в проход между скалами, когда до отлива оставалось два часа. Чёрные, мокрые, облепленные водорослями, скользкие, как спина кита, скалы нависали с двух сторон. Корпус «Мести Короля» скрипел, доски стонали, и матросы на палубе инстинктивно втягивали головы в плечи. Казалось, ещё чуть-чуть, и скалы раздавят корабль, как орех. Вода бурлила у бортов, белая пена смешивалась с зеленоватой слизью на скалах, а воздух был наполнен солёными брызгами, летящими на палубу со всех сторон. Но Сокджин вёл, не моргая и не отрывая взгляда от просвета впереди. Его губы шевелились, будто он что-то шептал, но Хосок не слышал слов. Может быть, это была молитва, а может, проклятие. Или он просто считал про себя футы, чтобы не сойти с ума. Пот выступил на его лбу, смешался с брызгами и стекал по вискам, оставляя мокрые подтёки на щеках. В последний момент, когда днище уже скребло по камню и режущий уши визг металла разнёсся по всей палубе, когда матросы попадали на колени, а кто-то закричал от страха, фрегат вынырнул из пролива и оказался в открытой воде. Сокджин выдохнул первый раз за три дня. Так выдыхают, когда понимают, что смерть прошла мимо. Его руки дрожали. Он убрал их со штурвала, передав его своему боцману, и посмотрел на свои красные, стёртые ладони и пальцы, которые не разгибались. — Курс на юг, — сказал он. Хосок хотел спросить: «Откуда вы знаете?», но не спросил. Он просто повернул штурвал куда приказал его капитан. Корабль пошёл вперёд в какую-то серую муть. В туман, который клубился на горизонте, как дым над пожарищем. В Мёртвые воды, откуда, по преданиям, никто не возвращался. Сначала никто даже не понял, что изменилось. Ветер стих — это бывает. Волны успокоились — и такое случается. Но потом матросы заметили, что вода стала другой. Не синей и не чёрной. Она была серой. Тяжёлой, как ртуть, и такой же густой. Фрегат полз сквозь неё, будто пробивал себе путь сквозь кисель. Киль оставлял за кормой медленно затягивающиеся борозды, которые не исчезали минутами, а оставались на воде, как шрамы на коже. — Капитан, — сказал Хосок. — Вода… она не пахнет. Совсем. Сокджин принюхался. Хосок был прав. Море всегда пахнет — водорослями, солью, рыбой, тиной или озоном после шторма, но здесь действительно не пахло ничем. Вообще ничем. Воздух был пустым, без каких-либо звуков. Он давил на барабанные перепонки, и в этой давящей тишине собственное дыхание казалось слишком громким. — Всё нормально, — сказал Сокджин, хотя сам уже понял, что ничего нормального здесь нет. — Мы идём дальше. А через несколько миль появилось свечение. Сначала вода у борта стала чуть светлее, будто кто-то разлил зелёную краску и она не растворилась, а повисла в толще. Потом — слабое зеленоватое мерцание, как у гнилушек на старом кладбище. А потом оно поднялось из глубины. Огромное, пульсирующее, как сердце неведомого зверя, который спал на дне миллионы лет и только что проснулся. Оно обволакивало корабль, переливалось, дышало. И в этом дыхании было что-то древнее и ужасающее, отчего у матросов начали дрожать колени, а зубы стучать, как в лихорадке. Хосок смотрел на эту воду и чувствовал, как внутри поднимается что-то липкое и безнадёжное. Ещё через милю из глубины этого киселя стали всплывать обломки погибших здесь кораблей. Сначала мачта, торчащая из воды под углом, облепленная ракушками, с обрывками снастей, которые шевелились без ветра. Потом — кусок палубы с порванными канатами и буквами, которые можно было прочитать, но не хотелось. «Санта-Мария», «Королева Юга», «Летучий Голландец». Кто-то из матросов прочитал последнее имя и перекрестился. Все знали легенду об этом корабле-призраке, передавая из уст в уста байки о встрече с ним. Но никто не знал, существовал ли он на самом деле, и вот теперь обломки доказывали, что такой корабль существовал и затонул тут, в Мёртвых водах. Потом пошло целое поле обломков, уходящее в зелёную муть, насколько хватало глаз. Бизань-мачты, обломки киля, бочки, ящики, тряпки, которые колыхались в воде, как медузы. Человеческие вещи: башмаки, шляпа, кусок одежды, в котором ещё можно было узнать мундир королевского флота. Всё это висело в зелёном свете, как экспонаты в чьей-то чудовищной коллекции, и не двигалось. Будто время для этих обломков остановилось в тот самый миг, когда корабли уходили на дно. — Сколько их здесь? — спросил кто-то. Никто не ответил. Всё равно не сосчитать. «Месть Короля» шла между ними, как по кладбищу. Обломки скрипели о борт, царапали краску, и каждый звук отдавался в груди Хосока ужасом. Он стоял у штурвала, сжимал дерево и смотрел на воду. И вода словно смотрела на него в ответ — зелёная, пульсирующая и пугающая до спёртого дыхания. Сокджин стоял на носу, вцепившись в фальшборт, и смотрел вперёд, и боцман видел, как тот вздрагивает от каждого скрипа. Альфа боялся. Впервые в жизни боялся чего-то по-настоящему, хоть и не показывал вида. — Капитан, — позвал его Хосок. — Может, развернёмся? Пока не поздно. — Не поздно будет, когда мы поймаем Тихе, — ответил Сокджин, не оборачиваясь. — А если не поймаем? А если мы все тут погибнем? — бета вновь пытался достучаться до голоса разума. — Неужели вы готовы погибнуть и погубить нас всех ради этой бессмысленной погони? Сокджин молчал. Вода пульсировала зелёным. Обломки скрипели. — Это только для тебя она бессмысленная, боцман, а для меня нет, — внезапно сказал он. — Мой отец был пиратом. Капитан Джим, слышал о таком? Тот, от кого Тихе получил «Чёрного Принца». Тот, кого я ненавижу не потому, что он был пиратом, а потому, что он всегда знал обо мне. Знал, что у него на суше есть сын. И ни разу не пришёл, чтобы навестить меня, ни разу не отправил ни одного письма с банальным: «Как дела, сын?». Он считал сыном этого мальчишку, Тэхёна, которого взял на борт в возрасте десяти лет, растил, учил и перед смертью оставил ему свой корабль. Всё, что мог оставить мне, он отдал чужому. Хосок замер, не ожидая такого признания. Сокджин повернулся к нему. В зелёном свечении его лицо казалось измождённым, с глубокими тенями под глазами. Бета хотел сказать что-то утешительное из разряда: «может, он не мог», «может, боялся», «может, не знал, как подступиться, и поэтому так поступил», — но слова застряли в горле, потому что он видел глаза альфы. В них была такая боль, что любое утешение показалось бы насмешкой в этот момент. — Я искал его два года, — продолжал капитан. — Два года я собирал сведения, перехватывал донесения, допрашивал пленных. Я хотел спросить его: «Почему?» Я хотел услышать ответ. Может быть, простить. Может быть, проклясть. Он замолчал. Провёл рукой по лицу, сжал переносицу. — Я опоздал. Когда я нашёл его, он был уже мёртв. Сифилис. Грязная смерть в грязном порту. Его тело по пиратской традиции выбросили в воду, даже не похоронив. А я остался с вопросами, на которые никто теперь не ответит, кроме одного человека, которого я стал ненавидеть вместо отца. Тихе. — Капитан… — начал Хосок, ощущая такую щемящую жалость к этому человеку, что на глаза навернулись слёзы. — Я гонюсь за Тэхёном пять лет, — перебил его Сокджин. — Не потому, что он пират. Не потому, что он опасен. А потому, что он получил то, что должно было принадлежать мне. И каждый раз, когда он уходит, я чувствую себя тем же мальчиком, которого бросил отец. Поэтому я не могу остановиться. Даже если это убьёт меня. Даже если это убьёт всех нас. Так что не проси меня повернуть обратно. Я остановлюсь только тогда, когда убью его. Хосок молчал, и слёзы текли по его щекам. Он смотрел на капитана и хотел сказать: «Я здесь. Я не брошу вас. Я люблю вас, поэтому пойду за вами хоть в саму преисподнюю, если вы позволите». Но он не сказал. Потому что такие слова не произносят в Мёртвых водах, где кажется, даже мысли становятся слишком громкими. Он просто стоял рядом, как всегда, и молчал. Примерно на второй день в Мёртвых водах, потому что, как оказалось, тут нет ни дня, ни ночи, Хосок чувствовал себя абсолютно разбитым после того, как отстоял за штурвалом более двенадцати часов. Он никак не мог уснуть в своей каюте, то и дело проваливаясь в какую-то чёрную яму без снов, без мыслей и без ощущения времени. А проснулся от того, что его трясло. Зубы стучали, руки дрожали, по спине стекал холодный пот, промочив рубашку насквозь. Он подумал, что это банальная простуда, и в море такое бывает. В сырости и холоде каждый может заболеть. Но внутри, где-то глубоко, он знал, что это совсем не простуда. Это Мёртвые воды пытаются вытащить наружу то, что он прятал годами внутри своей души. С момента нахождения в этом гиблом месте он жаждал признаться капитану в своих чувствах больше, чем обычно. Намного больше, чем обычно. Он встал, натянул куртку и вышел на палубу. Ноги были ватными, перед глазами всё плыло, но он старался держаться. Сокджин, как обычно, стоял у штурвала, свежий, как огурчик, и командовал. Его мундир был идеально выглажен, волосы зачёсаны, а голос звучал бодро и уверенно. Будто они не в Мёртвых водах, а на параде кораблей. Только тени под глазами выдавали то, что он тоже не спал. — Ты чего такой бледный? — спросил он, глядя на своего боцмана. — Всё нормально, капитан, — ответил Хосок. Голос его дрожал, и он очень надеялся, что Сокджин этого не заметит. Но как бы тот ни старался, капитан заметил. Он всегда всё замечал, кроме одного, что рядом с ним уже целых пять лет влюблённый в него человек. — Если тебе плохо, то иди и отлежись. — Не надо, — кашлянул бета. — Я в порядке. Он не был в порядке. К обеду у него поднялась высокая температура. Глаза слезились, лицо горело, но он не уходил с палубы. Стоял у штурвала, сжимал дерево и молчал. Потому что если он уйдёт, кто будет рядом с капитаном? Кто поправит ему воротник, кто заставит его сходить поесть и отдохнуть? Кто будет смотреть на его красивое лицо и внутри восхищаться? Кто будет жаждать хотя бы мимолётного прикосновения? Кто? Постепенно сознание становилось всё туманнее, и он не заметил, как начал бредить. Сначала это были просто отрывистые слова, не связанные друг с другом. «Курс… лево… держите… пушки… почистите пушки…» Сокджин слышал, но не придавал им значения, хотя и замечал, что состояние его боцмана ухудшилось. А понял, что всё очень плохо, когда услышал собственное имя из его уст. Хосок стоял у штурвала, его трясло, лицо было белым, как паруса, а губы шевелились, выплёвывая одни и те же звуки. — Сокджин… капитан… Сокджин… капитан… я не брошу… капитан… Матросы переглядывались. Никто не понимал, что происходит. Боцман, который, казалось бы, был адекватным, молчаливым и никогда не жаловался, вдруг начал разговаривать сам с собой. Кто-то из моряков подошёл к нему, хотел увести в лазарет, но Хосок оттолкнул его с такой силой, что матрос отлетел к борту. — Не надо, — прохрипел он. — Я должен… капитан… Сокджин… Сокджин подошёл к ним, оттеснив от беты столпившихся возле него матросов. — Разойдитесь по местам, — приказал он. — Я сам тут разберусь. Когда команда разошлась, он отцепил руки Хосока от штурвала и взял его за плечи, слегка встряхнув. Тот был горячим, как печь, и дрожал. Глаза его блестели, зрачки расширились, и он смотрел сквозь него, как сквозь пустое место. — Хосок. Ты меня слышишь? — спросил он. — Сокджин, — ответил тот. Не ему — в пустоту. — Он очень красивый. Вы всегда были красивым. Сокджин напрягся, а пальцы его дрогнули на плечах Хосока. — Я смотрел на него пять лет, — продолжал Хосок. Его голос дрожал, срывался, но он говорил, не останавливаясь, будто знал, что больше никогда не сможет этого сказать. — Я люблю его пять лет. А он смотрит на карты и на этого чёртового пирата. — Хосок… — Сокджин не мог поверить в то, что слышал, потому что сам очень давно и глубоко был влюблён в этого бету, но, видя, как тот холоден и почти циничен со всеми вокруг, не решался признаться в своей симпатии, и особенно когда услышал его разговор с одним из моряков, который пытался к нему подкатывать, и тот подробно объяснил ему, что кроме карьеры его в этой жизни ничего не интересует. Как же, оказывается, он был слеп всё это время. — Я так сильно его люблю, — Хосок перебил его недоумение. — Знаю, что нельзя его любить. Знаю, что он не поймёт. Знаю, что выгонит меня с корабля, если узнает об этом. Но я всё равно его люблю. Бета замолчал и провалился в окончательное беспамятство, упав прямо в руки своего капитана. Сокджин не спал эту ночь. Он сидел у койки Хосока и слушал его бред, в котором перемешались морские команды, его имя и какие-то странные, нежные слова, посвящённые ему, которые боцман никогда бы не сказал в трезвом уме. Иногда бета плакал. Иногда смеялся и почти бесконечно звал его. — Я здесь с тобой, мой Хо. Я никуда не ухожу, — отвечал на этот зов капитан. Хосок не слышал, но его пальцы сжимали ладонь капитана и не отпускали. Наутро жар спал. Боцман открыл глаза и увидел Сокджина, который сидел рядом. Капитан был бледным, глаза красными, а мундир измятым. Он не спал всю ночь. Бета смутно помнил, что было вчера и ночью, но отчётливо осознавал, что, кажется, наговорил того, чего не должен был. — Поправляйся, Хо, — сказал Сокджин, вставая. — Кораблю нужен здоровый боцман. Я ненадолго зашёл проверить, как ты. — Есть, капитан, — ответил Хосок, понимая, что его капитан врёт и находится в его каюте по меньшей мере с момента, когда он потерял сознание у штурвала. Бета слишком хорошо изучил его за эти годы и знал, когда тот врёт. Они не говорили о произошедшем почти два дня, ровно до того момента, как боцман вернулся к своим обязанностям. И тогда Сокджин стал замечать, как бета смотрит на него не как на капитана, а как на человека, которого любят. В тот же вечер или день, или ночь, когда они стояли на корме и смотрели на зелёное свечение в воде, он, набравшись смелости, спросил: — Скажи… ты что-нибудь помнишь из того, что говорил, когда заболел? — Ничего, капитан, — ответил Хосок, отведя взгляд. Он тоже врал, потому что обрывками, но всё же помнил. Сокджин повернулся к нему. Впервые за пять лет он посмотрел на него не как на боцмана, а как… Бета не мог поверить в то, что видит в чужих глазах. — Жаль, — сказал капитан. — Что жаль? — спросил тот, и сердце его забилось быстрее. — Что ты ничего не помнишь, — ответил тот. — Потому что я помню. — А затем притянул его к себе и поцеловал, совершенно наплевав на изумлённые лица моряков, которые это видели. Вода светилась зелёным. Фрегат дрейфовал в тишине. А Хосок думал, целуя в ответ свою, как ему казалось, безответную любовь, о том, что, может быть, не всё оказывается тем, чем кажется. И что Мёртвые воды, которые сводят людей с ума, иногда дают им то, чего они не могли получить в жизни.