Стажировка

Вечерняя Калифорния шумит приглушённо: где-то лают собаки, где-то шелестят пальмы, а здесь пахнет нагретым за день асфальтом. Лиза идёт рядом, держа за руку своего русского фигуриста, и что-то рассказывает, вроде про симпатичное платье, которое она увидела в витрине. Пётр слушает её вполуха. Перед глазами не витрина с платьем, а лицо Ильи. Его случайное или неслучайное «ты мне просто нравишься». Его натянутая улыбка, которую он так старательно прятал за усмешками, и то, как вышел из раздевалки - не обернувшись, но явно расстроенный. — ...Петь? Ты вообще меня слушаешь? — Лиза останавливается у фонаря и заглядывает ему в лицо. В её глазах лёгкая обида пополам с беспокойством. — Ты весь вечер где-то не здесь. Что-то случилось на тренировке? — Всё нормально. Просто устал. Лиза не верит и хмурится, пристально смотря парню в глаза. — Нормально, — повторяет она за ним, но с другой интонацией. — Петя, я тебя знаю. Ты когда говоришь «нормально», это значит что угодно, только не нормально. Это Малинин? Знаешь… Он смотрит на тебя как... — Девушка замолкает на долю секунды. — Не знаю... Но мне абсолютно точно не нравится, как это выглядит со стороны, Петь... Она снова берёт его под локоть и мягко, но настойчиво тянет в сторону квартиры, что они сняли на время стажировки. — Слушай... Может, тебе не стоит с ним так много общаться? Ну, тренировки — да, лёд общий, никуда не денешься. Но всё остальное... Мне кажется, он на тебя плохо влияет. Ты после тренировок с ним сам не свой. — Может. — И Гуменник выдыхает. — Ну вот и хорошо. — Лиза тянется и целует его в щёку, чуть смазано. — Ты пойми, я просто за тебя переживаю. Ты слишком добрый, Петь. Слишком доверчивый. А этот Малинин... Он сам себе на уме. Я таких сразу вижу. Милая улыбочка, а в голове… Парень ничего не отвечает, и брюнетка решает перевести тему: — Может, сходим куда-нибудь завтра? В парк, в кино... Или просто погуляем вдоль океана. Ты же ещё толком не видел город, всё на катке да здесь. — Может, в кино? — выбирает Пётр, и Лиза расцветает улыбкой, первой за эту прогулку. Она прижимается плечом к его плечу. — В кино! Отлично. Я как раз видела афишу, там какой-то новый триллер идёт, и ещё французская комедия. В общем, выберем на месте. — Она нажимает кнопку этажа и, помолчав, добавляет мягче. — Я скучала, Петь. Просто ты и я, вдвоём, вместе, без всех этих тренировок. — Я тоже. — Гуменник кладёт подбородок ей на макушку, обнимая за плечи. Двери лифта открываются, и Лиза выходит первой. — Знаешь, что я думаю? Тебе надо меньше загоняться. Ты в Штатах всего пару дней, а уже выглядишь так, будто тащишь на себе груз всего фигурного катания. — Брюнетка отпирает дверь и заходит в квартиру первой. — Заходи быстрее. Сделаю чай или хочешь чего покрепче? Я купила вино по пути к тебе. — Я не против. — Гуменник медленно снимает кроссовки, опираясь о стену Девушка по-хозяйски поправляет рамку с их совместным фото на тумбочке. Их снимок ещё в Питере, с прошлогоднего этапа ЧР. — Ладно, иди прими душ, а то от тебя льдом пахнет. И этим... дурацким запахом Ильи. Вы что, в обнимку сегодня катались? Она смеётся легко, без задней мысли, и сразу уходит на кухню, оставляя Петю в коридоре. Слышно, как хлопает дверца холодильника, как она что-то напевает себе под нос. А на журнальном столике в гостиной лежит их общий календарь с отметками тренировок Пети и какие-то планы на ближайшие месяцы. А ещё маленькая пометка: «Купить билеты в Россию. Обратные». В ванной комнате запотевает зеркало. Пётр стоит под душем, уперевшись ладонями в кафельную стену, и смотрит, как вода стекает по плитке в слив. Горячие струи хлещут по плечам, по спине, смывают запах льда и усталость, но не мысли. Из гостиной доносится приглушённый голос Лизы - она с кем-то говорит по телефону и смеётся. Обычная, тёплая, домашняя. А перед глазами у Гуменника не её лицо, а лёд, свет ламп, рука Ильи на пояснице, «Ты мне нравишься». И собственное сердце, которое сбилось с ритма в тот момент. Он списал это на нагрузку, но сейчас, под шум воды, эта ложь звучит всё менее убедительно. Пётр выключает воду и упирается лбом в холодный кафель. Закрывает глаза. Надо выходить. Надо идти к Лизе, пить вино, обсуждать завтрашний день. Надо быть нормальным. Правильным. Таким, каким его воспитали. — Петя, ты скоро? Гуменник резко выпрямляется, будто его застали за чем-то постыдным. Хотя за чем? Он просто стоял под душем. Просто думал. Просто не мог выкинуть из головы чужие голубые глаза. — Да, сейчас. Он выходит в гостиную. Лиза уже сидит на диване с бокалом красного в руке. На журнальном столике открытая бутылка и второй бокал, для него. Телевизор работает без звука. — Ну наконец-то. Я уже думала, ты там уснул. — Брюнетка кивает на бокал. — Садись. Может, расскажешь, о чем вы сегодня говорили с Малининым? Я заходила посреди тренировки, чтобы передать бумаги Рафаэлю, и увидела, что вы вместе стояли на льду и о чем-то говорили. — Мы просто провели вместе разминку, и он предложил сходить со всеми в ресторан, но я отказался. — Петя отвечает честно, спокойно и берет бокал в руки. Лиза делает глоток вина и внимательно смотрит на Петю поверх бокала. В её взгляде что-то изучающее, почти кошачье. Она не торопится с ответом, давая паузе повиснуть в воздухе. — В ресторан? — Наконец переспрашивает она, и в голосе проскальзывает лёгкая ирония. — Ну конечно, «со всеми». А на самом деле ему просто нужен повод побыть с тобой где-то кроме катка. Я же вижу, как он на тебя смотрит. Она ставит бокал на столик и подтягивает колени к груди, обнимая их руками. Плед соскальзывает на пол, но она не замечает. — Слушай, я не хочу быть той самой ревнивой девушкой, которая запрещает общаться с друзьями. Но этот парень... Он непростой. Он звёздный мальчик, привык получать всё, что хочет. Просто... будь осторожен, ладно? Она протягивает руку и касается его колена. — Ты слишком хороший для этих «американских горок». — Девушка приближается ближе, рука ее скользит по его груди, и она добавляет: — Петь, и ты мой. Помни. Петя чувствует тепло её ладони через тонкую ткань футболки. Пальцы Лизы медленно поднимаются выше, к ключице. Она придвигается совсем близко, и от неё пахнет вином и чем-то цветочным. — Твой, — шепчет он, заглядывая в глаза. Её губы совсем рядом. Ещё секунда - и она целует его, мягко, но настойчиво, запуская пальцы в его влажные волосы. Телевизор всё ещё мерцает без звука. За окном шумит город. Всё правильно, всё на своих местах. Лиза, их квартира, их общие планы, их билеты в Россию. Но где-то на периферии сознания, как далёкое эхо, стучит лезвиями по льду Илья Малинин. И от этого стука не заглушает ни вино, ни поцелуй, ни тёплые ладони на груди. Он кладет руку ей на бедро и сжимает. Её дыхание становится чаще, горячее, и она уже не просто целует, а притягивает к себе. — Вот такой ты мне нравишься больше, — шепчет она между поцелуями, и её рука скользит под его футболку, ведёт по животу вверх, к груди. — Не тихий и задумчивый, а здесь, со мной. Такой живой. Она отстраняется на секунду, чтобы стянуть с себя блузку и отбросить её куда-то на пол. В полумраке гостиной её кожа кажется почти светящейся. Лиза снова тянется к Пете, накрывает его губы своими. — Забудь про каток. Сейчас только ты и я. — Она вцепляется пальцами в его плечи, запрокидывает голову, и её длинные волосы рассыпаются по подушке дивана. Ритм сбивчивый, жадный, почти злой - он берёт её грубо, без привычной нежности, и Лиза чувствует это. Чувствует, что сегодня всё иначе. Что он где-то не здесь. Что каждое его движение - это попытка что-то заглушить, стереть, забыть. Телевизор всё мерцает. Бутылка вина так и стоит недопитой. И где-то далеко, на другом конце города, Илья Малинин сидит в своей комнате с кошкой на коленях и смотрит в потолок, даже не подозревая, что имеет отношение к этой грубой, почти отчаянной близости. А когда всё утихает, Лиза шепчет, как мантру, тяжело дыша: — Ты любимый и только мой. Никогда не забывай об этом. — Она приподнимается на локте и целует его в лоб нежно, почти по-матерински. Потом садится и тянется за своей блузкой, которая сиротливо валяется на полу. — Не забуду. — Голос такой же тихий. Он тянется к ней и поправляет край ее блузки. — Просто... здесь всё другое. Лёд, люди, тренировки. Иногда кажется, что я сам не свой. Но я твой, не бойся. Голос у Гуменника незаметно вздрагивает, и девушка кивает, впервые за вечер позволяя себе счастливую улыбку. — И, Петь... — Лиза оборачивается уже на пути к спальне. — Я правда скучала по нам... по нашему теплу. Он кивает, и брюнетка исчезает за дверью спальни, и через секунду слышно, как она напевает что-то себе под нос. Петя остаётся один в гостиной. Телевизор всё мерцает. Вино так и стоит недопитым. Он откидывается на спинку дивана и закрывает глаза. Сзади - шаги Лизы. Она уже в пижаме, с кремом для лица на щеках, и выглядит такой домашней, такой правильной, что у Пети на секунду щемит в груди. — Ты идёшь? — спрашивает она, зевая. — Я постелила. Завтра кино, потом, может, зайдём в тот итальянский ресторанчик у пляжа? — Как скажешь. — И Гуменник идёт за ней в спальню.  

***

Утро врывается в окна ярким солнцем. Лиза уже гремит на кухне и что-то напевает. Пахнет бутербродами с колбасой и кофе. Петя садится на кровати, щурится от света и тянется за телефоном. Одно новое сообщение. Точнее, два. Сердце замирает, ведь это от Ильи, отправлено в Инстаграме в час ночи. «Слушай, я тут не сплю и думаю, может, зря я сегодня такой придурок был? Короче, прости, всё ведь нормально? Тренировка в 10, не опаздывай!! И крошки твои от булочек никто не видел, кроме меня) Я никому не скажу, что у тебя рот дырявый, не парься :)))» И вторым сообщением смайлик. Глупый, подмигивающий. Петя хмурится, глядя на экран. * Булочки, крошки?* Он прокручивает в голове вчерашний разговор на катке - точно, Илья что-то говорил про булочки с корицей, про кафетерий, про то, что он «трескал» их с Лизой. — Петь, ты чего застыл? — Лиза заглядывает в спальню с кружкой кофе в руке. Она подходит ближе, и Петя инстинктивно гасит экран телефона. Но Лиза уже заметила. Её взгляд цепляется за его пальцы, сжимающие телефон слишком крепко. — Кто это? — спрашивает брюнетка нейтрально, но в голосе проскальзывает та самая нотка, которую Петя уже научился распознавать. Ревность или беспокойство, а может, всё сразу. — Малинин, что ли? — Нет, с чего бы? — сразу отвечает Гуменник. — Просто мама спрашивает, как дела. Лиза смотрит на него секунду, другую. Потом кивает, но слишком быстро. — Мама — это хорошо. Передавай привет. — Она отворачивается и идёт обратно на кухню, но уже в дверях добавляет через плечо. — Только не забудь потом удалить свою «маму», ладно? У тебя экран мигнул, и я видела. Там был смайлик в конце. Твоя мама, конечно, продвинутая женщина, но в час ночи подмигивающие смайлики не шлёт. Девушка возвращается на кухню, и Петя прокручивает фразу Ильи в голове: «Ты с ней хоть счастлив?» Их отношения с Лизой уже не такие, как в начале, как год назад, но они еще любят, они точно любят друг друга, но вот только Гуменник почему-то не может выкинуть из головы голубые глаза. Как они прикованы к нему на катке, как они смотрят на него словно на жертву, и это не отпускает еще с той самой Олимпиады, что закончилась пару месяцев назад. На кухне что-то звякает. Лиза ставит тарелку на стол чуть громче, чем нужно. Потом тишина. И сквозь неё — её голос, уже мягче, но с лёгкой горечью: — Кофе стынет, Петь. И бутерброды тоже. — Иду. Палец зависает над кнопкой удаления на секунду. Затем — сообщения удалены, но странное чувство осталось. Петя кладёт телефон экраном вниз на тумбочку и идёт на кухню. — Я не буду спрашивать, о чём вы переписывались. — Голос ровный, но пальцы сжимают кружку. — Просто скажи мне, Петь. Может, ты хочешь, чтобы мы вернулись в Россию пораньше? Я могу договориться с агентом, перенести билеты. Если тебе здесь неуютно. Если этот Малинин тебя достал. Петя замирает, смотрит ей в глаза удивленно, а потом произносит: — Лиза, забудь, мне осталась неделя тренировок, и ее надо провести с пользой. Девушка смотрит на него долго, очень долго, так, что Петя уже начинает жалеть о своих словах. Но потом она вдруг выдыхает и кивает. — Неделя. Хорошо. — Девушка пододвигает к нему тарелку с бутербродами. — Тогда давай проведём её с пользой. И пожалуйста... не давай Илье повода. Малинин - он как ребёнок, Петь. Если видит, что на него реагируют, будет давить сильнее. Не играй в его игры. Лиза встаёт и обходит стол, чтобы поцеловать его в макушку и обнять. — Я удалил сообщения. — сообщает Гуменник и притягивает к себе. — Вот и правильно. Я рада. — Она прижимается ближе и тихо смеётся. — Но надо было заблокировать!

***

  Через час Петя уже стоит в холле ледового комплекса. Сумка с коньками на плече, в наушниках играет что-то тяжелое. Тренер ещё не пришёл, но на льду уже кто-то есть. Через стекло видно, как Илья отрабатывает четверной, как заходит, прыгает, приземляется. И так по кругу. Без музыки, без зрителей, только он и лёд. Петя задерживается на секунду, глядя, как легко тот взлетает в воздух. Чистая техника. Никто и не поспорит, что Малинин гениальный фигурист. * И гениальный придурок.* Дверь в раздевалку привычно скрипит. Петя заходит, кидает сумку на лавку у своего шкафчика. Соседний шкафчик — Ильи. На дверце наклейка с американским флагом и чья-то размашистая подпись маркером. Наверно, Овечкина. Внутри, скорее всего, валяются вещи с его малиновым запахом. Петя садится на лавку и начинает шнуровать коньки. Руки делают привычную работу, а мысли где-то далеко. Гуменник выпрямляется и вытаскивает наушники. В раздевалке становится слышно, как где-то на льду Илья снова заходит на прыжок, как скрежещут лезвия, как эхо разносит звук по пустому комплексу. Петя встаёт, поправляет хвост, машинально проверяя, не выбились ли пряди, и идёт к выходу на лёд. Фигурист толкает тяжёлую дверь и выходит к бортику. Илья в центре арены как раз заканчивает вращение. Он останавливается, замечает Петра и машет рукой. — О, Гуменник! — голос разносится по катку. — Я уж думал, ты после вчерашнего вообще не придёшь. — Ты про булочки и крошки? — уточняет русский. — О, так ты видел сообщения! — Он подъезжает ближе к бортику радостный, опирается локтями на ограждение и смотрит на Петю снизу вверх. — А я уж думал, проигнорил. Или Лиза твоя удалила мои сообщения. Малинин подмигивает нагло, по-мальчишески, но тут же поднимает руки в примирительном жесте. — Ладно, ладно, шучу. Булочки - это вчерашняя тема, помнишь? — Илья сжимает губы. — Я просто подумал... Может, я вчера перегнул палку. Реально. С этими расспросами про Лизу, про ваши отношения... Это не моё дело. Ты прав. Так что?... Мир? — Мир, но при чём тут булочки? Написал бы: «Привет, прости, что бесил» или что-то такое. — Ты прав, просто я в час ночи пытался придумать смешную отмазку, почему я тебе вообще пишу. — Он отводит взгляд и трёт затылок, и в этом жесте вдруг проскальзывает что-то смущённое. — Ну, типа, «Эй, я тут просто про булочки вспомнил, ничего такого». А получилось... Ну, ты видел, cringe. Он снова смотрит на Петю, но теперь без усмешки, серьёзнее. — Короче, не бери в голову. Я просто хотел убедиться, что ты придёшь сегодня. Осталась неделя до твоего отъезда. Не хочу, чтобы ты уехал с мыслью, что я idiot. — А ты раньше об этом не хотел задуматься? — бездумно спрашивает Гуменник, медленно уезжая вперед. У Ильи на долю секунды на лице мелькает что-то беззащитное, почти обиженное. — Заслужил. — выдыхает он. — Знаешь, я вообще редко задумываюсь, что обо мне думают. Такой уж я эгоист. Спроси у любого. Но ты, Гуменник... Ты почему-то исключение. Мне не всё равно, что ты думаешь. Сам не знаю почему. Может, потому что ты тот, кто не пытается со мной общаться ради выгоды. Может, потому что ты молчишь, когда другие болтают. А может... Ладно. Забудь. Рафаэль сейчас придёт, а у нас разминка не сделана. Петя отводит взгляд и катит вперёд. Илья же смотрит, но как хищник на жертву. Вот он, Пётр Гуменник - медленный, плавный, грациозный. Илья засматривается на то, как напрягаются его бёдра, как работает корпус, как тёмные пряди, выбившиеся из хвоста, липнут к шее, пока он набирает скорость. * Красивый до одури, а самое главное, он сам не знает, что с этим делать. Ну, или знает, но только с Лизой своей.* Малинин раздраженно закатывает глаза и нарушает тишину: — Слушай... У тебя на сегодня есть какие-то планы? — Я в кино иду. С Лизой. — выделяет парень. *В кино. С Лизой. Конечно.* Илья кивает слишком быстро, слишком легко, но зубы сжимаются. Он отворачивается, делая вид, что поправляет перчатку, и только потом отвечает: — Кино - это круто. Давно сам не был. — Голос звучит ровно, даже беззаботно. — А на что идёте? На какой-нибудь ужастик, чтобы она тебя обнимала на страшных моментах? — Илья... — Петя не знает, что ему ответить, но он видит, что блондин пытается сблизиться, а Гуменнику нельзя его подпускать. Он и так уже близко. Он уже в голове. И это неправильно. Это плохо. Но вот только стоит ли себя специально ограничивать от общения с американцем? Не будет ли это работать в обратную сторону? Малинин слышит это «Илья...» — протяжное, с запинкой, с явным замешательством, и на душе у него кошки скребут. — Всё, всё. — Блондин поднимает руки и отъезжает на шаг назад. — Ладно, Гуменник. Раз ты идёшь в кино, значит, сегодня выкладываемся по полной. Прыжки. Пять подряд. Давай кто больше сделает чистых, тот выбирает музыку на сегодняшнюю разминку. Спорим? — Давай. — Петя, не долго думая, соглашается. Ему нравится соревноваться с Малининым, ведь Илья не какой-то там новичок, а лучший фигурист. По крайней мере для него. — Вот! Другое дело. Смотри и учись, Гуменник. Сейчас будет мастер-класс от действующего чемпиона Америки. Он заходит на тулуп мощно, резко, четыре оборота в воздухе. Приземление чистое, только лёд хрустнул под лезвием. Илья оборачивается на Петю с торжествующей ухмылкой. — Раз! Давай, твоя очередь. И не вздумай поддаваться, я замечу. Ты слишком гордый, чтобы сливать, это я знаю, так что даже не пытайся. Он отъезжает в сторону и жестом приглашает Петю на старт. В глазах - азарт и что-то ещё, то ли тёплое, то ли горячее. Радость от того, что Петя здесь, на льду, рядом с ним, и хотя бы на несколько минут можно забыть про Лизу, про отъезд, про всё. Петя занимает позицию. Короткий вдох. Толчок. Четыре оборота чистых, ровных, с хорошим выездом. Лезвие мягко касается льда. Он выпрямляется и смотрит на Илью без вызова, но с лёгким прищуром. Мол, видел? — Ого! — Илья аплодирует, не скрывая восхищения. — А говорил «волчок держу» с таким лицом, будто прыжки — это не твоё. Малинин заходит на второй прыжок - сальхов на этот раз, но чуть недокручивает. Приземление жёсткое, и рукой мазнул по льду. Илья морщится, но тут же отмахивается. — Минус балл. Ладно, твоя очередь. Осторожнее на выезде, тут лёд у борта поцарапанный. Петя заходит на второй прыжок - риттбергер. В воздухе держит ось ровно, но на приземлении лезвие попадает в ту самую царапину у борта. Его чуть заносит, но он удерживается и приземляет чисто. — Ты издеваешься? Я тебе специально сказал, что там царапина. А ты всё равно попёрся именно туда. Это что, русская рулетка? — Он подъезжает ближе и тыкает пальцем в плечо Петра. — Ладно. Два-один в твою пользу. Но учти: если ты выиграешь, я поставлю Rammstein. Ты же их слушаешь? Я видел твое интервью про музыку, ну, в инсте наткнулся. И это будет самый странный soundtrack для разминки в истории этого катка. Петя хмыкает. — Ну и как много ты обо мне знаешь? Илья на секунду замирает - слова Гуменника застают его врасплох. Он чувствует, как по спине пробегает холодок неловкости. — Да так, просто твой профиль в инсте у меня в рекомендациях выскочил. Ну знаешь, как это бывает: общие подписчики, общая геолокация. А там уже и видео про тебя стали появляться в рекомендациях. — Он улыбается, но глаза остаются цепкими. — Расслабься, я просто любопытный. И да, у нас третий прыжок. Ты ведёшь. Не облажайся. Петя молчит. Просто смотрит на Илью - на то, как тот старательно делает вид, что всё это случайность, просто совпадение, «рекомендации». Но Петя не дурак. Он всё понимает. Илья смотрел его видео. Илья читал его посты. Илья знает, что он слушает Rammstein, хотя Петя никогда не говорил об этом ему. Гуменник занимает позицию для третьего прыжка. Лутц. Самый сложный для него. Заходит, толкается, взлетает... и приземляет чисто. Почти идеально. Когда он выпрямляется, на губах играет та самая улыбка, которую Илья видел всего пару раз. — Ну как? — Как? — переспрашивает Илья и проводит рукой по волосам, взъерошивая светлые пряди. Голос звучит ниже обычного, почти хрипло. — Да ты... Блин, Гуменник, ты вообще человек? Он замолкает и подъезжает ближе, но медленно, будто боится спугнуть. — Короче. Ты выиграл. Три-один. — Вот как... Еще один не прыгнешь? Сразу сдаешься? А я-то думал, Илья Малинин идет всегда до конца. — Петя чуть ухмыляется и отъезжает назад. *Вот же гад!* Илья замирает на секунду. Эта ухмылка Пети, его тон, лёгкий, но с вызовом - всё это заставляет кровь бежать быстрее. — Ах так? — Он отталкивается от бортика и делает круг вокруг Пети. — Значит, провоцируешь? Ну ладно, Гуменник. Сам напросился. Он занимает позицию для четвёртого прыжка — аксель. Самый рискованный. — Смотри и учись, русская принцесса. Сейчас будет больно. Толчок. Взлёт. Обороты сливаются в одно размытое пятно. Приземление — жёсткое, на грани, но чистое. Илья выезжает на одной ноге, широко раскинув руки, и смотрит на Петю с торжеством. — Ну?! Кто сдаётся? Петя улыбается и закатывает глаза. Илья ловит этот взгляд, закатанные глаза, улыбку, и внутри что-то взрывается тёплым фейерверком. Не насмешка. Просто... Пете, кажется, действительно весело. С ним. — О, ты закатил глаза! Ты officially закатил глаза на меня! — Илья драматично кривляется. — Всё, я записываю эту дату в историю. Петя Гуменник проявил свою первую эмоцию на льду. — А вот и не первую. — тихо бурчит русский. Малинин возвращается к бортику, хватает свою бутылку с водой и делает несколько жадных глотков. Потом протягивает бутылку Пете. — Держи. Ты заработал. Счёт три-два. Можем еще по разу прыгнуть. Если сделаешь чистый, то я куплю тебе ту самую булочку с корицей. Если нет, то музыку на разминку выбираю я. И поверь, мой плейлист гораздо страшнее твоего. — Боюсь представить, что там. — Петр берет из его рук бутылку и пьет. Он пытается не думать о том, что на горлышке остались следы губ Малинина. Илья замечает. Конечно, замечает, как Петя на секунду задерживает взгляд на горлышке, как чуть медлит, прежде чем сделать глоток. И как старательно потом отводит глаза, будто ничего не произошло. У Ильи пересыхает во рту, и он спешно отворачивается, делая вид, что поправляет шнуровку на перчатке. — Там, — голос чуть хрипловат, но он прочищает горло и продолжает уже бодрее, — там, Гуменник, такое, что твои уши свернутся в трубочку. Так что лучше выигрывай. Он забирает бутылку обратно. Их пальцы на секунду соприкасаются, и блондин почти отдёргивает руку, но вовремя берёт себя в руки. Просто бутылка. Просто вода. Просто Петя, который пьёт после него, и от этого почему-то кружится голова. — Ну что, последний прыжок, Гуменник? Петя возвращает бутылку и выезжает на середину катка. Несколько секунд стоит неподвижно, собираясь. Потом короткий кивок самому себе, и он заходит на флип. Толчок зубцом, взлёт, четыре оборота. В воздухе его чуть заваливает, но он вытягивает приземление буквально на силе воли, и колено уходит глубоко вниз, руки касаются льда, но он удерживается. Не падает. Выпрямляется. Тишина. Только эхо от скрежета лезвий. Илья застыл у бортика, так и не донеся бутылку до рта. Он смотрит на Петю во все глаза, а потом медленно ставит бутылку на бортик и начинает медленно аплодировать. — Ты выиграл, Гуменник. — Он качает головой и улыбается. — Знаешь, если бы я не был таким эгоистом, я бы сказал, что ты сегодня был лучше меня. Но я эгоист, поэтому скажу, что ты был так же хорош, как и я. Илья делает глоток и нарочно задерживает бутылку у губ чуть дольше, чем нужно. Мысль о том, что Петя только что пил из этого же горлышка, горячей волной растекается по телу. Косвенный поцелуй? Звучит как бред из подросткового романа, но сейчас это ощущается именно так. Он опускает бутылку и облизывает губы медленно, почти незаметно, но Гуменник точно заметил. Заметил и тут же отвёл взгляд. — Ладно. Я даже прыгать не буду. — Голос Ильи звучит чуть тише обычного. — Ты выиграл пари. Так что давай, включай свой Rammstein. Но если я оглохну к концу разминки, ты будешь виноват.   Он отталкивается от бортика и выезжает на середину катка, но на полпути оборачивается и ловит взгляд Пети — всё ещё прикованный к бутылке. Уголок губ Ильи дёргается вверх. — Кстати, Гуменник... Если тебя смущает пить после меня, мог бы просто отказаться. У меня вторая бутылка есть. Из-под трибуны появляется тренер вместе с отцом Ильи. Малинин замечает их первым. Рафаэль что-то оживлённо рассказывает, размахивая руками, а отец кивает, но смотрит прямо на сына. — Эх, — тихо выдыхает Илья и инстинктивно отъезжает от Пети на пару шагов, увеличивая дистанцию. — Доброе утро. — Голос ровный, без эмоций. — Раф говорит, вы тут без нас разминку устроили. Илья, ты опять Петра отвлекаешь от тренировки? Малинин закатывает глаза прямо точь-в-точь как Петя минуту назад и скрещивает руки на груди. — Пап, мы просто разогревались. Всё под контролем. Да, Гуменник? Он бросает быстрый взгляд на Петю, ищущий поддержки. Петя кивает. Роман Алексеевич смотрит на Петю, потом на сына долгим, изучающим взглядом, от которого Илье хочется провалиться под лёд. — Ладно. Раз разогрелись, то приступаем к основной работе. Пётр, Рафаэль хочет отработать с тобой каскады. А ты, — он переводит взгляд на Илью, и тот чуть вздрагивает, — отрабатываешь аксель. Я видел твой четвёртый прыжок. Приземление грязное. Илья хмурится, но спорить не решается. — Ладно, Гуменник, — говорит Малинин, отъезжая к противоположному концу катка, где его уже ждёт отец с секундомером. — Увидимся на заминке. Не скучай. Последняя фраза звучит легко, даже небрежно, но Петя слышит в ней что-то ещё. Что-то, что Илья не может сказать при отце. Тренировка идёт своим чередом. Рафаэль гоняет Петю по каскадам - тройной лутц-тройной тулуп, потом двойной аксель-тройной сальхов, потом что-то ещё, и Петя выкладывается так, что пот заливает глаза. Но краем сознания он всё равно следит за другим концом катка. За тем, как Илья заходит на аксель. Как взлетает. Как отец что-то кричит ему по-русски, и Илья морщится, но снова заходит. Через час Рафаэль отпускает Петю на перерыв. Тот едет к бортику, хватает свою бутылку, но не ту, из которой они пили вдвоём, другую, и жадно пьёт. Илья появляется рядом почти бесшумно. — Достал он меня сегодня. — Блондин кивает в сторону отца, который что-то обсуждает с Рафаэлем у трибуны. — Говорит, я расслабился и что отвлекаюсь. Интересно, на кого это я, fuck, I get distracted? Он опирается на бортик рядом с Петей слишком близко, плечом к плечу, и устало трёт переносицу. — Ладно, идите разомнитесь в зале и можете быть свободны, — кричит им Рафаэль, — мы с Романом пойдём кофе пить, увидимся после выходных. Илья провожает отца и Рафаэля взглядом - те скрываются за дверями катка, и только тогда он позволяет себе шумно выдохнуть и сползти спиной по бортику, почти сидя на льду. — Свобода! Ты слышал, Гуменник? Они идут пить кофе, а мы свободны до понедельника. Если честно, я думал, что отец меня сегодня до смерти загоняет за тот недокрут на акселе... Петя все еще пьет из бутылки и устало смотрит на Илью. — Ну что, в зал? Растяжка, немного пресса, и по домам. А то у тебя там кино с Лизой, а я тебя тут задерживаю своей болтовнёй. Кстати, Рафаэль сказал «после выходных». Это же два дня. У тебя есть какие-то планы, кроме сегодняшнего кино? Или ты из тех, кто сидит дома все выходные? — Никаких. — Выдыхает Петя, подъезжая к выходу со льда. Он уже подозревает, к чему идет вопрос. *Никаких. Два дня. Никаких планов.* Малинин поднимается со льда и едет следом за Петей к выходу, стараясь держаться чуть позади, ведь так удобнее смотреть на его спину, на то, как хвост лежит на уровне лопаток. — Никаких - это хорошо. — Он наконец догоняет Петю у самого бортика и тоже сходит со льда. — Значит, у тебя есть шанс нормально отдохнуть. Погулять по городу. Пошопиться, ну, или что вы там с Лизой делаете в выходные... Они заходят в раздевалку. Та же тишина, тот же сладкий запах от шкафчика Малинина. Илья садится на лавку и начинает расшнуровывать коньки. — Слушай... А ты вообще был где-нибудь кроме катка, квартиры, в которой остановился, и той кафешки? Я могу показать тебе город. Ну, если хочешь. Если Лиза не против. — Он не смотрит на Петю, сосредоточенно развязывая шнурки. — Тут есть отличный пляж. Колесо обозрения, пирс, всё такое. — Это хорошо звучит, но Лиза будет против.   Илья замирает на секунду, не дотянув шнурок. Потом кивает медленно, понимающе и стаскивает конёк. Бросает его в шкафчик, берётся за второй. — Ясно. — Голос ровный, почти нейтральный. — Ну, это ожидаемо. Она твоя девушка, имеет право. Знаешь, Гуменник. — Он оборачивается и смотрит прямо на Петю. Взгляд усталый. — Я не буду тебя уговаривать. Ты с Лизой, она тебя любит, вы пара, вы скоро уедете. Всё понятно. Но... Он замолкает и запускает пальцы в волосы, взъерошивая их ещё сильнее. — Но если ты вдруг передумаешь - просто напиши. Хоть в пять утра. Я отвечу. Не потому, что я маньяк, который следит за твоим Инстаграмом. А потому что... Fuck, просто потому что. Ладно? — Ладно, — Гуменник надевает спортивные кроссовки. — Пошли уже в зал да по домам. Илья кивает и натягивает футболку быстрее, чем нужно - просто чтобы занять чем-то руки, чтобы не смотреть на Петю, который сидит на лавке в полуметре от него. «Ладно». Всего одно слово. Но он его запомнит. — Пошли. — Он хватает рюкзак и направляется к двери, ведущей в тренажёрный зал. — Только давай без фанатизма. Пятнадцать минут растяжки, пресс, и валим. Я сегодня морально вымотан. Ты, кстати, тоже выглядишь уставшим. В тренажёрном зале пусто. Они занимают соседние маты. Малинин тянется - наклон к ногам, шпагат, скручивания. Всё молча, только дыхание и редкие указания друг другу: «Колено не сгибай», «Спину ровнее». Когда доходит до пресса, Илья не выдерживает и поворачивает голову к Пете. — Последний подход. Давай кто больше сделает за минуту? Проигравший покупает кофе в той забегаловке с булочками. Всё равно по пути. — А ты не устал еще соревноваться? — Пётр усмехается. Американец фыркает и качает головой. — С тобой? Никогда. — Он ложится на мат, сцепляет руки за головой и выжидающе смотрит на Петю. — Давай, Гуменник. Не бойся. Я сегодня уже проиграл в прыжках и в музыке. Дай мне шанс отыграться хоть на прессе. — Давай я засекаю, ты делаешь, а потом поменяемся. Илья улыбается и принимает упор лёжа. — Справедливо. Только считай честно, никаких русских хитростей. — Он подмигивает и занимает исходное положение. — Ладно, погнали. Засекай. Петя достаёт телефон и включает секундомер. Илья начинает быстро, ритмично, с идеальной техникой. Локти в стороны, колени согнуты под прямым углом, корпус поднимается плавно. Первые двадцать секунд он держит отличный темп, потом дыхание сбивается. На последних секундах он почти выдыхается, но продолжает - стиснув зубы, с покрасневшим от напряжения лицом. — Всё! — выдыхает он, когда Петя даёт отмашку, и падает спиной на мат, раскинув руки. — Сколько? Только не говори, что мало, я же старался. Петя смотрит на секундомер, потом на Илью, распластанного по мату, тяжело дышащего, с влажными прядями, прилипшими ко лбу. На секунду он позволяет себе задержать взгляд дольше, чем нужно. На то, как вздымается грудь под тонкой тканью футболки. На то, как Илья устало улыбается, ожидая результата. — Пятьдесят четыре. — Петя убирает телефон в карман и садится на соседний мат. — Неплохо. Но я сделаю больше. В его голосе нет ни вызова, ни хвастовства. Просто констатация факта. — Петь, давай ноги подержу? Гуменник кивает, и Малинин подсаживается ближе. Илья аккуратно фиксирует его лодыжки, прижимая их к мату. Его ладони тёплые, чуть влажные после собственного упражнения. Илья ловит себя на мысли, что ему нравится это простое прикосновение. Нравится быть полезным. — Готов? Давай на счёт три. Раз... два... три! Петя начал резво. Мышцы пресса перекатывались под тонкой тканью футболки при каждом подъёме, на шее вздулась жилка от напряжения. Илья держал его лодыжки и считал. Сначала честно - «тридцать один, тридцать два, тридцать три...» - но потом его взгляд пополз вверх. По крепким икрам, по бёдрам, которые напрягались при каждом движении, по животу, где футболка задралась, открывая полоску загорелой кожи. Выше - грудь, плечи, шея, лицо. Раскрасневшееся, сосредоточенное, с закушенной губой и прядями, выбившимися из хвоста. Счёт сбился. Илья просто смотрел, забыв, зачем он здесь сидит. Его пальцы на лодыжках Пети сжались чуть крепче. — Время, — выдохнул Петя и рухнул спиной на мат, тяжело дыша. Грудь ходила ходуном, глаза были закрыты. Он перевёл дыхание и приоткрыл один глаз. — Ну? Сколько там? Тишина. Илья молчал, глядя на него сверху вниз. На эти приоткрытые губы, на влажный лоб, на то, как пульс бьётся на шее. В зале было пусто. Только они двое и гул вентиляции. — Ты выиграл, — произнёс наконец, и голос прозвучал глухо, почти хрипло. Малинин отпустил его лодыжки, наклонился вперёд, опираясь одной рукой на мат рядом с Петиным плечом. Он вжал Петра в мат второй рукой и поцеловал. Без спроса и без предупреждения. Мягко, но настойчиво, вложив в это движение всё, что накопил. Его губы пахли солью и они дрожали. Петя замер. На секунду, на две, на целую вечность. Он просто лежал, не отвечая, но и не отстраняясь. Его глаза, ещё мгновение назад прикрытые от усталости, распахнулись. Зелёные, ошеломлённые, с расширенными зрачками. Он чувствовал вкус соли на чужих горячих губах. Чувствовал, как дрожат сильные пальцы Ильи, упирающие его в мат. Чувствовал, как бешено колотится его собственное сердце то ли после упражнения, то ли от чего-то совсем другого. Иного. Совсем неправильного. Малинин отстранился резко, будто обжёгся. Сел обратно на пятки, убрал руки, отодвинулся на край мата. Его лицо горело сильнее, чем после пресса, а в глазах плескалась паника. — Fuck. — Он провёл ладонью по губам и посмотрел куда-то в стену. — Я... это не... ну. Прости. Я не должен был. Он вскочил на ноги, схватил рюкзак, едва не уронив его, и выбежал из зала.