Демон и Пёрышко. Любовь без конца.

Pov. Тигра. Наверное, именно в этот момент вселенная решила, что счастья с меня достаточно, потому что стоило мне поцеловать Марка, как из павильона донёсся истошный вопль Антуана: -- Где вы шляетесь? У нас декорация горит. Мы отскочили друг от друга как ошпаренные, а Саша согнулся пополам от хохота,Таня уже плакала в кружку, а Марк… этот ненормальный только улыбнулся уголком губ и совершенно спокойно сказал: -- Ну вот. Медовый месяц закончился. -- Я тебя сейчас убью, — мрачно пообещал я. -- Конечно, Тигра, я в этом ни грамма не сомневаюсь. И опять этот взгляд, Господи, как же я влип. До башни мы добежали минут через пять, и, честно говоря, лучше бы не добегали вообще, потому что там царил натуральный ад, декорация действительно горела, это не было фигурой речи. Она горела не сильно, но достаточно, чтобы половина съёмочной группы носилась с огнетушителями, осветители матерились, а Антуан орал так, будто этот фильм был его родным ребенком, рождённым в муках. -- Я просил один нормальный съёмочный день, -- вопил он, -- всего один и что в итоге? -- Это был слишком амбициозный запрос, -- философски заметил Лёха с камерой, -- Вселенная такие подарки кому попало не раздает. Сцена, которую должны были снимать, вообще-то выглядела довольно красиво по сценарию: мой персонаж заперт в башне, Марк приходит его спасать, драка, огонь, романтика, трагедия, страдания — классический набор студии «Океаны боли». Проблема заключалась в том, что пиротехник у нас был бывший рок-музыкант с подозрительной любовью к взрывам и это никогда не заканчивалось хорошо. Например совсем недавно, на съёмках другого фильма, того, где снимался Саша, Энди, так он просил себя называть, сжёг почти весь павильон, а половина съёмочной группы едва не задохнулась в дыму. -- Так! -- рявкнул Антуан. -- Быстро отработали сцену и все свободны! -- Это звучит как угроза, -- пробормотал я, -- а если мы замешкаемся, нас опять до утра пороть будут? Марк только тихо хмыкнул и привычным движением поправил мне воротник костюма. -- Не нервничай, -- тихо сказал он, -- все будет хорошо. -- Я всегда нервничаю! -- признался я. -- Таких тревожников как я ещё поискать. -- Я заметил. И опять он говорит спокойно, будто его вообще ничего не может выбить из равновесия. Тогда я ещё не знал, что через десять минут сам сойду с ума, и ничто не сможет предотвратить трагедию. Сначала всё шло нормально, ну, относительно нормально для нашей студии. Я сидел у декоративного окна башни, изображая страдание века, стеная и протягивая руки в небу, Марк по сценарию врывался внутрь по полуразрушенной лестнице, вокруг полыхал искусственный огонь, Лёха носился с камерой и восторженно шипел: -- Да-да-да, вот так, смотрите друг на друга, господи, какие вы красивые… -- Лёха, заткнись и снимай, -- сквозь зубы процедил я. Марк усмехнулся и страстно меня поцеловал, вызвав сим поступком у Лехи восторженный писк, и чувствовал себя почти счастливым. Потом по сценарию Марк должен был схватить меня за руку и вытащить из башни, и вот тут всё это и произошло. Я даже сначала не понял, что случилось. Раздался странный треск, очень громкий, а потом кто-то заорал, как-будто у нам в павильон пожаловал сам Сатана, и пол под ногами Марка провалился. У меня до сих пор эта картина перед глазами стоит: дерево ломается с громким треском, кто-то орёт и бегает туда - сюда, Антуан матерится, и Марк летит вниз вместе с частью декорации. -- Марк! Я даже не помню, как сорвался с места и полетел вперёд, не видя ничего. Кажется, кто-то пытался меня удержать, и Лёха кричал «стой», но мне было пофиг, даже несмотря на то, что вокруг всё ещё горел этот чёртов искусственный огонь. Но удержать меня, наверное, даже отец не смог бы, потому что я уже ничего не соображал от ужаса и не слышал доводов разума, вообще. Потому что Марк не вставал. Он лежал среди обломков декораций совершенно неподвижно, и вот тогда мне стало по-настоящему страшно, все было не как раньше, меня не крыло привычной паникой, и воспоминания меня сейчас ничуть не волновали, меня захлестнуло животным, диким ужасом. Я слетел вниз по лестнице, кажется, едва не свернув себе шею, но мне было плевать на себя, я видел лишь одно, белое, неживое лицо Марка. Этот ужас мне не развидеть, наверное, до конца жизни. -- Марк! Тихо прошептал я, опускаясь на колени рядом с... телом? О нет! Вокруг царил хаос. Кто-то орал "вызвайте медиков!", кто-то тушил искры, кто-то матерился. А я стоял рядом с Марком на коленях и понимал, что у меня руки трясутся так сильно, что я даже коснуться его нормально не могу. У Марка была разбита бровь, кровь текла по виску, одна рука лежала как-то неправильно, неестественно -- и это было так страшно. -- Эй…-- голос у меня сорвался. -- Марк… Марк, отзовись, пожалуйста… Он не отвечал. Всё. Всё, меня накрыло, потому что в голове внезапно вспыхнула только одна мысль: «Он сейчас умрёт». Так же как и Илья, внезапно, у меня на глазах. Как будто мир просто забирает всех, кого я люблю. Я, кажется, начал задыхаться, серьёзно было ощущение, что воздуха не хватает вообще. -- Тигра! -- кто-то схватил меня за плечи и попытался оттащить. -- Отойди! Не трогайте меня, блядь! Я сорвался на крик так резко, что сам испугался собственного голоса. Медики уже бежали к нам, Антуан был белый как стена, Лёха впервые в жизни не шутил, а я сидел рядом с Марком и понимал, что сейчас просто умру на месте, потому что не могу, не могу опять потерять человека, который мне дорог. Не после всего, что мне пришлось пережить, не тогда, когда только начал верить, что меня вообще можно любить. Кажется, все это я орал вслух, потому что именно в этот момент Марк вдруг хрипло простонал: -- Тигра… перестань орать, ты меня сейчас оглушишь. Я чуть сознание не потерял от облегчения. -- Господи… спасибо, спасибо тебе. Марк медленно открыл глаза, посмотрел на меня мутным взглядом, а потом тихо выдал: -- Ты плачешь, что ли? Из-за меня? Перестань, уж кто-кто, но я точно этого не стою. Я действительно плакал и даже не заметил этого. -- Идиот! -- меня уже откровенно трясло. -- Ты рухнул с высоты, там метров пять минимум! -- Ну… -- он попытался улыбнуться и тут же болезненно поморщился. -- Зато это было эффектно, очень. -- Я тебя сейчас убью! -- орал я и больше всего мне хотелось его придушить. -- Это любовь, малыш, и прикрываясь её именем, иногда убивают, да. Вот только можно ли считать Это любовью? Не уверен. -- Марк, лучше заткнись! Он тихо рассмеялся и это было по настоящему безумно: смеяться с разбитым лицом, с вывихнутой рукой, лежа среди обломков декорации, мог только абсолютный психопат, впрочем, в том что Марк именно такой, я никогда, собственно, и не сомневался. Я схватил его так крепко, будто если отпущу — он исчезнет, и вдруг понял страшную вещь. Я люблю его настолько сильно, что это уже похоже на катастрофу, и если с ним что-то случится, я жить не смогу, мне ничего не будет нужно, лишь с ним я чувствую себя живым. А потом Марк стал уходить, просто и тихо, словно уплывал, а я не знал, что делать. -- Не смей отключаться, слышишь меня?! -- голос у меня дрожал так сильно, что самому противно было. Марк по-прежнему лежал на полу среди обломков и смотрел на меня этим своим невозможным спокойным взглядом, от которого меня обычно вело, а сейчас хотелось орать, потому что у него кровь по шее течёт, и рука вывернута так, что меня тошнит от одного взгляда на этот кошмар и от того, что при всем при этом, он ещё пытается улыбаться. -- Тигра… -- внезапно очень хрипло выдохнул он. -- Ты сейчас красивый такой… -- Заткнись, ты что, совсем дебил?! Да, я сорвался, и не надо меня осуждать, можно подумать вы смогли бы оставаться спокойны. Ну, а если смогли бы, у меня для вас плохие новости: у вас проблемы, большие. Вокруг уже толпились люди, кто-то пытался оттащить меня, кто-то орал про носилки, Антуан матерился так, что у Тани начался нервный тик, а я видел только Марка, и понимал: ещё немного — и меня просто разорвёт изнутри от страха, боли и безысходности, потому что в тот момент я понял: он умирает. -- Пульс падает! -- резко сказал кто-то из медиков. У меня внутри всё оборвалось. -- Нет-нет-нет… -- я вцепился в Марка ещё сильнее. -- Нет, пожалуйста… Марк медленно повернул голову, посмотрел на меня. И вдруг очень тихо сказал: -- Эй… ты чего так испугался… И вот это добило окончательно, потому что он реально не понимал, не понимал, что сейчас со мной происходит. Он не понимал, что в этот момент я был тем маленьким мальчиком, который стоит посреди комнаты и смотрит, как отец убивает его брата. Единственного, блядь, родного человека. Да уж, трясло меня от ужаса прямо как тогда, нет, сильнее. Потому что я скажу сейчас страшную вещь, но Марка я люблю больше, чем брата, который вырастил меня и умер, защищая меня от отца. Да, возможно после этого меня будут считать тварью, только это правда. А еще он не понимал, что не переживу, если с ним что-то случится. -- Не смей, -- прошептал я, чувствуя, как начинаю захлёбываться слезами.-- Не смей оставлять меня одного… И тут Марк изменился в лице, вот прям резко, будто только сейчас до него дошло, насколько мне страшно. --Тигра… Он попытался приподняться. Медик тут же рявкнул: -- Лежать! -- Да пошёл ты, -- прохрипел Марк, не сводя с меня глаз. -- Эй… иди сюда… Я и так сидел рядом, но придвинулся ещё ближе, практически рухнув ему на грудь. Марк осторожно коснулся моих волос дрожащими пальцами здоровой руки, и, несмотря на боль, несмотря на кровь, несмотря на весь этот ад вокруг, вдруг начал успокаивать меня. Меня успокаивал умирающий. Боролся со смертью лишь потому, что мне было страшно. Господи. -- Всё хорошо… -- тихо выдохнул он. — Я здесь… слышишь?.. -- Ты идиот…-- я уже нормально говорить не мог, -- ненавижу тебя… -- Врунишка, -- улыбнулся, точнее попытался улыбнуться он. А потом его резко повело. Улыбка исчезла, лицо побледнело ещё сильнее, он судорожно вдохнул и зажмурился от боли. -- Марк! -- мой крик отразился от стен, он был настолько страшен, что Леха перекрестился. -- Всё… нормально, -- прошептал Марк, и меня понесло. -- Да нихрена не нормально! -- орал я. Медики наконец то сумели оттеснить меня и стали производить какие-то жуткие манипуляции, но я не успокоился. Я сопротивлялся как псих, серьёзно. Кажется, кого-то ударил локтем, наорал на половину съёмочной группы, я плохо помню, но хорошо осознавал одно: мне нужно видеть его, убедиться, что он жив, что он дышит, что не исчезнет, как и все, кого я люблю. -- Тигра! Лёха схватил меня за плечи. Успокойся! -- Не трогай меня! Я дёрнулся так резко, что он отшатнулся, и вот тут стало тихо, очень, потому что все смотрели на меня. А я стоял посреди павильона и меня натурально колотило, это была настоящая паническая атака, полноценная, как по учебнику. Старая знакомая тварь, я много раз встречался с ней и знал ее симптомы наизусть. Воздуха нет, сердце бьётся как бешеное, руки ледяные, перед глазами всё плывёт. -- О господи… -- тихо выдохнула Таня, -- Тигра, маленький, успокойся! Я попятился назад, потом ещё, меня уже начинало тошнить. Нет.Нет-нет-нет, только не сейчас, не здесь. Я развернулся и просто сбежал. Смутно помню, Что оказался в коридоре, потом в какой-то гримёрке, и вот я уже сижу на полу и меня кроет так, словно внутри сломались все кости разом. Я вцепился руками в собственную футболку и пытался дышать, но ни хрена не получалось, вообще. Перед глазами: Марк под обломками, кровь, его неподвижное лицо и голос отца: «Все, кого ты будешь любить, умрут. Ты блондин. Презренный. Ты несёшь смерть». Нет… просипел я. Нет, пожалуйста… Дверь распахнулась. Я дёрнулся так резко, что едва не ударился головой о стену и застыл в ужасе, потому что это был Илья. Мой брат, которого я оплакивал буквально полчаса назад. Сука, как это возможно? Я что уже умер? Высокий, очень красивый, выглядящий как всегда невозмутимо он несколько секунд просто смотрел на меня, а потом тихо выругался. -- Твою мать… Малыш, дыши, дыши, все в порядке, я жив, отец просто продал меня сюда, я не мог подойти к тебе, правда, это было одним из условий твоей безопасности, но сейчас я послал всех На! И пришел. Я попытался сказать, что всё нормально, но не смог, потому что нормально не было. Илья мгновенно опустился рядом на колени и скомандовал: -- Дыши. Я замотал головой. -- Не могу… тихо шептал я, -- не могу! -- Можешь. Смотри на меня. Я не хотел, не мог, но всё-таки посмотрел. Сквозь боль, сквозь страх, сквозь смерть я смотрел на того, кого считал умершим и не знал, как мне относиться к происходящему, честно. Илья осторожно взял моё лицо в ладони, совсем как в детстве, когда отец запирал меня в подвале за «неправильный взгляд». -- Слушай меня внимательно, -- тихо сказал он.-- Марк жив. Я судорожно вдохнул, не зная, верить или нет. -- Он жив, понял? Руку сломал, рёбра, возможно, тоже, сотрясение, но он жив. У меня из груди вырвался какой-то страшный звук, то ли всхлип, то ли стон, то ли вообще вой. Илья крепко прижал меня к себе. -- Всё. Всё уже, -- шептал он, гладя меня по голове. И вот тут я разрыдался, громко, навзрыд, как ребёнок, потому что мне было слишком страшно и больно от того, что я только начал верить в счастье — и мир тут же попытался его отобрать, а ещё потому, что впервые в жизни понял одну ужасную вещь: если с Марком что-то случится — я уже никогда не стану прежним, да что там прежним, никаким не стану, просто сдохну, как то чудовище из "Аленького цветочка" на мусорной куче. Позже я пытался проанализировать ситуацию и понял, что знаю момент, в который всё окончательно изменилось. Это случилось не в момент поцелуя, не тогда, когда Марк отказался от контракта ради меня, и даже не тогда, когда я понял, что люблю его сильнее собственной жизни. Это случилось в ту ночь в больнице, когда я сидел возле его палаты и боялся открыть дверь, потому что внутри лежал человек, без которого мир внезапно стал слишком страшным. Я помню этот коридор до мелочей, белые стены, тусклый свет лампы, автомат с мерзким кофе, Лёха, уснувший прямо на полу, Таня, завернувшаяся в чей-то костюм вместо пледа, Антуан, который впервые за всё время молчал и даже Илья, который выглядел каким-то потерянным. А я сидел, смотрел на дверь палаты и не мог заставить себя войти, потому что внутри всё ещё жил тот маленький мальчик, который привык: если любишь кого-то — обязательно потеряешь. -- Он тебя ждёт, -- тихо сказал Илья. Я медленно поднял голову и спросил: -- А если… Голос сорвался, договорить я не смог. Илья тяжело вздохнул, потом сел рядом и сказал: -- Знаешь, я всю жизнь думал, что не смогу никого защитить, типа слишком слабый и ничтожный. Все это каждый день внушал мне отец. Я удивлённо посмотрел на него, а он усмехнулся, устало, грустно и пояснил: --Тебя не защитить не смог. Маму не смог. Даже себя — и то не смог. Но одну вещь я всё-таки понял. -- Какую? -- Любовь — это не когда тебе не страшно. Любовь — это когда страшно настолько, что дышать больно… а ты всё равно остаёшься. И всё, этого хватило. Я встал и пошёл в палату, если любовь -- это именно то, о чем сказал Илья, ( а я почему-то в этом уже не сомневался), то я должен быть с Марком, а не изображать страдания невинного мальчика в коридоре. Марк не спал, конечно, нет. Этот псих вообще, кажется, решил никогда больше нормально не отдыхать. Он лежал на кровати бледный, помятый, с перебинтованной рукой и пластырем на виске, но, увидев меня, всё равно улыбнулся. Улыбка была слабой, скорее тень, жалкое подобие, но у меня внутри опять всё перевернулось, на этот раз уже от счастья. -- Ну привет, Тигра, -- улыбнулся он, -- а я все ждал, пока ты придёшь. И я сломался, снова. Подошёл к нему так быстро, что чуть капельницу не снёс, а потом просто уткнулся лицом ему в плечо, и замер, потому что он был живой, тёплый, здесь, со мной. Марк осторожно погладил меня по волосам здоровой рукой. -- Эй… ты чего, хватит плакать. -- Ненавижу тебя, -- глухо пробормотал я, уже не знаю какой раз. Он тихо рассмеялся, потом поморщился от боли. -- Осторожнее, чудовище. У меня вообще-то рёбра. -- Прости… -- опомнился я, -- это все нервы, знаешь, просто нервы. -- Не извиняйся, я все понимаю. И вот тут я вдруг поднял голову и посмотрел на него, по-настоящему, без страха, попытки спрятаться, привычного желания заранее извиниться за собственное существование. -- Я люблю тебя, -- сказал я, -- люблю по-настоящему. Да, я сказал это просто и буднично, вслух, впервые в жизни не боясь этих слов. Марк замер на секунду, а потом в его глазах появилось что-то такое… от чего у меня дыхание перехватило, будто я только что подарил ему целый мир. -- Господи, -- очень тихо выдохнул он. -- Ты даже не представляешь, как долго я ждал этого. И он поцеловал меня, осторожно, бережно, совсем не так, как люди целуются в фильмах студии «Океаны боли». Это было так по-настоящему, без игры, без камер, без необходимости что-то изображать. Он поцеловал меня просто потому, что любит и именно тогда я впервые в жизни понял: любовь вообще не похожа на то, чему нас учили. В ней нет страха, нет унижения, нет боли, как наказания. Настоящая любовь — это когда тебя держат так, будто ты драгоценность, а не ошибка. Потом всё как-то… наладилось. Не сразу, конечно, нет. Жизнь вообще не любит слово «сразу». Но постепенно всё стало нормально. Марк восстанавливался, я учился спать по ночам без кошмаров, Илья впервые за много лет начал улыбаться по-настоящему, он сам так сказал, и кто я такой, чтобы ему не верить? А студия продолжала сходить с ума. Лёха всё-таки смонтировал ролик под названием «Как Марк чуть не умер от любви и декораций». Антуан орал так, что слышно было, кажется, в соседнем государстве, Таня плакала над нашим финальным кадром, а Саша Шепс вообще заявил: -- Если вы не поженитесь, я потеряю веру в драматургию. Фильм, кстати, стал огромным хитом, причём настолько большим, что нас начали узнавать на улицах, особенно после финальной сцены, той самой, где персонаж Марка вытаскивает моего героя из горящей башни. Потому что никто кроме нас не знал: в кадре почти не было игры, только страх, любовь и желание удержать друг друга любой ценой. Очередной съёмочный день закончился на рассвете. Океан шумел совсем рядом, ветер трепал декорации. Половина съёмочной группы спала прямо на пляже, Антуан пил коньяк из кружки «Лучший режиссёр»,Лёха снимал чаек и орал, что это «артхаус», а я сидел на песке рядом с Марком. Он был всё ещё немного бледный, всё ещё с гипсом, но по-прежнему невозможно красивый, любимый и родной. Я положил голову ему на плечо, и впервые за много лет почувствовал себя в безопасности по-настоящему. Марк осторожно переплёл наши пальцы. -- О чём думаешь? -- тихо спросил он. Я долго молчал, смотрел на океан, на солнце, что всходило над морем, на людей, которые каким-то чудом стали моей семьёй, в потом тихо сказал: -- Знаешь… раньше мне казалось, что я сломан навсегда. Марк повернулся ко мне и посмотрел очень внимательно. -- А сейчас? Я улыбнулся наверное, впервые в жизни — абсолютно счастливо и сказал: -- А сейчас мне кажется, что даже самые поломанные люди всё равно заслуживают любви. Марк ничего не ответил, просто поцеловал меня в висок, а где-то за нашими спинами Лёха немедленно заорал: -- Антуан, не волнуйся, я заснял этот шедевр. -- Пошёл ты нахер, -- хором рявкнули мы. И весь пляж взорвался смехом. А солнце медленно поднималось над океаном, и впервые в жизни мне не было страшно смотреть в будущее.