Демон и Пёрышко. Любовь без конца.

Тигра. Ох, сегодня на площадке было по-настоящему жарко! Ну да, мы в последнее время так пообвыклись, что творим перед камерой воистину дивные вещи. Никогда не знал, что мне может так голову снести, честно сказать, к своим почти почти восемнадцати годам, я считал себя асексуалом: девчонки меня не возбуждали от слова совсем, с парнями, конечно, было чуть лучше, но всё же слишком далеко я не заходил, потому что отчётливо помнил руки отца на своём теле, и это разом отбивало всё желание. Ну да, семья у нас была более чем странной, конечно: отец мой, благочестивый проповедник Павел Ларионов, всегда считал, что дети -- существа сугубо порочные и исправлять их нужно поркой, да бесконечными молитвами, причём молиться следовало, стоя голыми коленями на ледяном каменном полу, а ещё лучше горошка на тот пол насыпать, тогда и вовсе идеально. Причём горох требовался не обычный, а чёрный перец горошком, он, зараза, от того, что колени потеют, таким ядрёным становился и так кожу разъедал, что куда там соляной кислоте... Впрочем, и я, и мой старший брат к такой жизни привыкли и даже никогда не жаловались никому, нам такое и в голову не приходило. Да и кому, собственно говоря, пожалуешься, жили мы уединённо, можно сказать, в лесу, в школу ходили редко, обучались онлайн, в самом учебном заведении появлялись лишь для того чтобы сдать контрольные тесты, а это бывало раз в полгода примерно, всё остальное время мы сидели дома. Да и смысл какой жаловаться: отцу никто ничего не сделает, у него связей выше крыши, а сам попадёшь так, что мама не горюй, да и вообще не факт, что выживешь, розги -- вещь суровая. Отец всегда намекал нам, что если мы не будем его почитать и поклоняться ему, как святыне, то быстро отправимся к праотцам, а я умирать не хотел, поэтому всегда был хорошим мальчиком, ну или, по крайней мере, пытался им казаться и надо сказать некоторое время у меня это получалось. Ну, а потом отец узнал кое-что из прошлого моей матери, что его не на шутку разозлило, и он отправил меня сюда, на киностудию "Океаны боли". Ну, как отправил, если честно, он меня тупо продал, причём задёшево: много ему за меня не дали, я оказался дефектным, мой типаж признали некоммерческим, он требовал постоянного дорогостоящего грима, но вот фигура моя перекрыла всё, поэтому меня купили, хоть и весьма неохотно. Ну, что сказать, отец хотел мне, как нагуляному, говна навалить, да не подумал о том, что в месте, которое, как он полагал, убьёт меня, я найду гораздо больше, чем в родном доме. Именно здесь я нашёл дружбу, понимание, а иногда мне кажется, что уже и любовь между мной и Марком зарождается; медленно, неуверенно, но с каждым днём мы всё ближе и это страшно радует. Марк вообще особенный, я такого никогда не встречал: вроде бы тихий, скромный, задумчивый мальчик, а перед камерой включается так, что ого-го. В него просто бес вселяется, глаза горят, щёки пламенеют от приливающий крови, и весь он такой... Ну прям чистый секс! А ещё он очень уверенный, и ему хочется подчиняться.Ну да, всё именно так как я и говорю, у нас же тут БДСМ игрища, и если бы мы не были убедительными, наверное, давным-давно уже валялись в какой-нибудь придорожной канаве с перерезаным горлом или уродов обслуживали в одном из подпольных борделей Герихана, у него и такие заведения имеются. Студия -- это, можно сказать, верхушка айсберга: всё цивилизованно, абсолютно законно, у актеров даже контракты трудовые есть, в которых их права и обязанности прописаны, стаж идёт, пенсионные отчисления капают, смешно звучит, конечно, но тем не менее это так. Но все эти блага лишь до тех пор, пока ты показываешь отличные результаты, а следовательно, считаешься перспективным, не дай бог, у тебя случаются неудачи на съёмках больше недели, всё -- пожалуйте на выход. Таких актёров я навидался уже немало, и судьба их была более чем печальна, они просто исчезали. Куда? Никто не знает точно, но все догадываются. Герихан не раз говорил о том, что у него не только киностудия в собственности, есть еще и другие источники дохода. Например, все подозревают, что Зелёная Роза тоже ему принадлежит, а это, согласитесь, заведение совсем иного толка и попасть туда это значит получить билет в один конец -- войти можно, а выйти навряд ли, особенно таким как мы, подневольным. Вот нам и приходится изображать страсть перед камерой. Только в последнее время я всё чаще ловлю себя на мысли, что ничего я не изображаю, мне действительно нравится то, что со мной делает Марк, нет я не стал поклонником БДСМ, но его руки, его дыхание на моей шее, его крепкие объятия дают мне то, чего у меня никогда не было: чувство любви и защищённости. Он действительно заботится обо мне от души, и это так странно: я никогда в жизни не думал, что могу быть кому-то нужен. Ну а сегодня был просто наш звёздный час, режиссёр просто в экстазе бился, требовал от оператора снимать всё что происходило крупным планом в мельчайших подробностях. -- О боги, какие искренние между ними чувства, -- радовался он, -- это ж просто золотая жила, нет я немедленно подписываю с вами контракт на три года, минимум, а ещё лучше сразу на пять. Я боялся поверить своему счастью: неужели с нами действительно контракт подпишут, так-то мы были на испытательном сроке. Вроде, все плюшки постоянников присутствуют, но всё равно понимаешь, что висишь на волоске, тоненьком таком, а внизу бездна, и любое неосторожное твое движение, действие, или слово -- это падение вниз, и назад ты уже не поднимешься. Но если ты актёр, с которым заключили контракт, то это уже совсем другой коленкор, как говаривала моя бабушка: у тебя появляется возможность выбирать себе выходные несколько раз в месяц по плавающему графику, проводить их, где угодно, выезжать в город по вечерам после съёмок, ходить на шопинг, в кино... Ты больше не подневольный купленный раб, ты почти свободный человек, который просто обязан идеально выполнять условия контракта, согласитесь, это совсем совсем другое качество жизни. У тебя появляется уверенность в завтрашнем дне, не бывало ещё такого, чтобы те, кто играет в основной лиге, были проданы или просто пропали; нет о них здесь заботятся, если ты попал в их число, у тебя будет лучшее медицинское обслуживание, госпитализация в случае необходимости и даже отпуск, который ты сможешь провести на любом курорте мира. Обычно контракты такого плана стараются с новичками не заключать, а тут вдруг такая удача; нет, я просто не верю, что такое возможно. Марк, похоже, испытывал те же чувства, но тем не менее мы продолжили играть, и это действительно было красиво. После того как мы блестяще отыграли сцену, Антуан, режиссёр данного шедевра, полностью убедился в своей правоте и бегом унёсся в контору, контракты составлять, о чём нам с усмешкой сообщил оператор. О Господи, как же это было круто. Я с трудом поднялся с лавки, на которой сегодня у нас всё и происходило -- снимали сцену в монастыре, вот такие у нас сценаристы богохульники! Ноги меня просто не держали. Господи, неужели повезло? -- билась в голове заполошная мысль, да такого не бывает просто! -- Я не перестарался, надеюсь? Марк изящно поднял бровь и с лёгкой насмешкой посмотрел на меня. Вот иногда раздражает меня это: у него болевой порог как у спартанца, честное слово, хрен поркой проймешь, а я-то обычный, мне тяжеловато вот это вот всё выносить. Марк, конечно, старается обращаться со мной по максимальному лайту, но не всегда это прокатывает, на экране-то достоверность нужна. Особенно после того, как Антуан минут двадцать орет: -- Больше страсти! Больше напряжения! Вы не монахи, вы люди, которые друг друга хотят! Спасибо, блядь, очень ценное уточнение. И ведь Марк после этих слов будто с цепи сорвался, нет, он и раньше играл прекрасно, но сегодня... Сегодня он словно забыл, что вокруг камеры, свет, звук, двадцать человек съёмочной группы и оператор Леха, который жрёт чипсы. Сегодня Марк был по-настоящему опасен, вот правда, это чувствовалось. Я это понял ещё в тот момент, когда он во время дубля прижал меня к деревянной лавке так, что у меня дыхание перехватило. Не из-за игры уже — по-настоящему, и хуже всего было то, что он это прекрасно понимал. Марк вообще умел считывать меня как открытую книгу, хотя внешне никогда этого не показывал. Всё такой же спокойный, слегка насмешливый, собранный. Даже сейчас стоял напротив меня, поправляя манжеты чёрной рубашки для следующей сцены, и выглядел абсолютно невозмутимым. Только вот глаза выдавали, тёмные, горящие, слишком внимательные. -- Тигра, -- тихо сказал он, -- ты сейчас упадёшь, что происходит-то? -- Не упаду, -- я сдаваться не собирался, -- и не думал даже, знаешь. -- Упадёшь, помяни мое слово. -- Да не упаду я! И именно в этот момент у меня подогнулись ноги... Ну просто замечательно! Это что же получается, он опять прав? Да блядь! Марк тяжело вздохнул и поймал меня раньше, чем я рухнул на пол. -- Вот поэтому я и говорю с тобой, как с ребёнком, -- спокойно констатировал он, смазано целуя меня в губы. -- Я не ребёнок! -- я ему чуть в глаз не зарядил, честное слово. -- Конечно нет, успокойся, -- опять взрослая, снисходительная улыбка. -- Марк, перестань! -- Тигра, солнышко, я ещё ничего и не начинал... И ведь даже не смеётся, сволочь воспитанная. Он вообще смеялся редко, зато, когда улыбался по-настоящему, у меня внутри всё переворачивалось. Особенно сейчас, когда он держал меня за талию одной рукой, второй осторожно убирал волосы с моего лица и смотрел так…. Так, будто я для него что-то значу, по настоящему. Господи, до сих пор не могу привыкнуть, что реально могу быть кому-то нужен кроме Ильи. -- Эй, голубки! -- заорал Леха. -- Вы там либо целуйтесь, либо отойдите, я декорации поснимаю! Я дёрнулся как ошпаренный и моментально вырвался из рук Марка, точнее попытался, потому что этот гад меня не отпустил, наоборот захват усилил так, что не вырваться. -- Стоять, -- тихо приказал он, -- не двигаться, я сказал. -- На нас смотрят! -- тихо нерешительно пискнул я. -- И что? Мы на съёмочной площадке, тебе это ни о чем не говорит? -- Марк! Отпусти меня немедленно. -- Ты сейчас еле стоишь на ногах, если я отпущу, ты просто грохнешься! -- Это не повод меня лапать! -- Конечно, нет. Я тебя лапаю, потому что хочу! Он сказал это совершенно спокойным голосом, будто обсуждал погоду. Я аж воздухом подавился, он что в себя поверил сильно, или что? Леха за камерой издал такой восторженный звук, словно лично присутствовал при рождении мирового киношедевра. -- О, Боже, -- прошептал он, -- Антуан! Ты это слышал?! -- Слышал! -- донеслось откуда-то из-за декораций. -- Не спугните их! -- Да мы будто National Geographic снимаем, -- восхищённо пробормотал осветитель Паша. Я закрыл лицо руками. Нет, нет-нет-нет. Почему именно моя жизнь превратилась в этот позорный цирк? -- Тигра, -- мягко сказал Марк, -- дыши. -- Я тебя ненавижу, -- в моих глазах стояли слезы. -- Врёшь. И ведь опять спокойно, уверенно, ни капли сомнения в голосе, как же меня это бесит! Потому что сам я в себе вообще не уверен, ни в чём. Ни в том, что действительно нравлюсь ему, ни в том, что всё это не закончится завтра. Да и вообще не думаю, что я способен кому-то доверять после того, что со мной делал отец. Стоило только вспомнить о доме, как настроение сразу упало ниже плинтуса. И сразу воспоминания. Ледяной пол, чёрный перец под коленями, запах ладана, тяжёлые шаги в коридоре, и голос отца: -- Грех живёт в теле. Значит тело должно страдать. Меня передёрнуло и Марк мгновенно это заметил. -- Что случилось, -- тихо спросил он, -- тебе плохо? -- Ничего, все в порядке, правда. -- Тигра! Не делай мне нервы, я же не слепой! -- Всё нормально, правда! Он молча смотрел на меня несколько секунд, а потом вдруг очень осторожно коснулся пальцами моей щеки, и это было хуже всего, это было не больно, не грубо, наоборот слишком бережно, так со мной никто никогда не обращался, вообще никто, ну разве что Илья, да и то не факт, брат слишком часто порол меня по приказу отца. Я почувствовал, как внутри начинает подниматься совершенно идиотская паника, потому что к жестокости я привык, к унижениям тоже и к боли, а вот к нежности — нет, и нежность ломала меня куда сильнее. -- Эй, -- тихо позвал Марк. -- Ты опять куда-то уплыл. -- Прости я здесь, все хорошо, правда. -- Не извиняйся передо мной постоянно, -- тихо сказал он, -- я этого не требую. Я нервно усмехнулся, легко сказать, он не понимает просто.Когда всю жизнь живёшь рядом с человеком, который способен избить тебя за слишком громкое дыхание, начинаешь извиняться автоматически, за всё. За существование, за взгляд, за голос, не слишком то мелодичный, пускающий пубертатного петуха, за то, что занимаешь слишком много места, вообще за все. Марк неожиданно нахмурился. -- Он часто тебя бил? -- тихо спросил он. Я застыл, вот чёрт, спалился. Кажется, часть мыслей всё-таки отразилась у меня на лице. -- Тигра! -- Всё нормально, правда. -- Я сейчас начну злиться, -- голос Марка становится холодным и тяжёлым, ну прямо как у отца, и паника почти накрывает меня с головой. -- Не надо, пожалуйста! -- Тогда отвечай. Я отвёл взгляд, черт придется, и ведь не отвертишься! Съёмочная группа уже постепенно расходилась на перерыв, но несколько человек всё равно косились в нашу сторону. Причём очень аккуратно, будто понимали: происходит что-то личное, даже Лешка перестал ржать, что уже само по себе было тревожным знаком. -- Не только бил, -- очень тихо ответил я. Марк замер, и вот тут мне впервые стало по-настоящему страшно, потому что обычно он прекрасно контролировал эмоции, а сейчас… Сейчас в его глазах появилось что-то очень нехорошее, тёмное, холодное. -- Он тебя насиловал? Марк спросил так спокойно, что у меня мурашки пошли. Я ничего не ответил, не смог, но, видимо, ответ и так был слишком очевиден. Марк медленно закрыл глаза, глубоко вдохнул, а потом вдруг притянул меня к себе, просто обнял, крепко, без намёка на пошлость или игру. И только тут я понял, что меня трясёт. Да что со мной такое вообще? Ведь я давно пережил и отпустил всё что было с отцом, так почему мне сейчас так плохо? -- Всё, -- тихо прошептал Марк мне в волосы. -- Всё закончилось. Я нервно рассмеялся. -- Ты не понимаешь. -- Так объясни, -- голос спокойный, ровный, уверенный. -- Это не заканчивается вот так просто, Марк. Такие вещи вообще не исчезают из памяти. Он немного отстранился и посмотрел мне прямо в глаза. -- Тогда давай я буду рядом, пока не исчезнут. И вот тут у меня окончательно сорвало крышу, потому что нельзя, нельзя смотреть на человека Такими глазами, особенно если этот человек и без того уже в тебя влюблен как последний идиот. -- Тигра! Марк! -- раздался откуда-то издалека крик Антуана. -- Живо на площадку, у нас сцена в башне. Я вздрогнул, а Марк тихо выругался, но потом неожиданно улыбнулся. -- Пошли, звезда кинематографа, слышишь нас ждут. -- Я тебя всё ещё ненавижу, -- прошептал я, глядя на него сверкающими от слёз глазами. -- Конечно, я это хорошо помню Марк взял меня за руку, и на этот раз я её не выдернул. До башни мы, естественно, нормально не дошли, потому что жизнь никогда не даёт мне спокойно пострадать, особенно теперь, когда рядом появился Марк. Нет, серьёзно, раньше моя жизнь была предельно простой: учёба, съёмки в "интересных" фильмах отца, попытки не сдохнуть морально, постоянные приступы паники по ночам и мысли о том, что в следующей жизни я хотел бы родиться домашним котом у какой-нибудь богатой старушки. А теперь… Теперь меня за руку держал красивый парень, от одного взгляда на которого у меня ноги подкашивались, и это создавало определённые проблемы, например, невозможность нормально соображать. -- Ты опять краснеешь, -- невозмутимо заметил Марк, пока мы шли по длинному коридору студии. -- Неправда, и не думал даже, я вообще краснеть не умею. -- Правда, правда, ты сейчас на помидор похож. -- Это жара и всё, ничего такого. -- Конечно, так я тебе и поверил. -- Марк! Прекрати меня смущать! -- Да успокойся ты уже, никто и не собирался даже тебя смущать, а когда соберусь, ты сразу об этом узнаешь. И вот как с ним разговаривать? Я раздражённо дёрнул рукой, пытаясь вырваться, но этот гад только сильнее переплёл наши пальцы, причём сделал это абсолютно естественно, будто так и надо, будто мы уже сто лет вместе ходим за ручку по этим идиотским коридорам, украшенным постерами фильмов вроде «Грех монахини 4» и «Пленники страсти в замке боли». Кстати о коридорах. Студия «Океаны боли» вообще была местом максимально странным. Снаружи — огромный роскошный комплекс на берегу океана: пальмы, фонтаны, стеклянные стены, дорогущие машины возле входа, актёры в дизайнерских шмотках, а внутри… Внутри царил полнейший бардак. Кто-то орал, кто-то бегал в полуголом виде, гримёры матерились на всех языках мира, из павильона справа доносились звуки взрывов, из павильона слева — стоны, причём очень профессиональные. Навстречу нам пронёсся парень в костюме эльфа с сигаретой в зубах, следом бежал костюмер с воплем: -- Надень чулки -- это обязательная деталь костюма! -- Они неудобные, -- вяло возражал парень, не сбавляя темп. -- Они из настоящего валансьенского кружева! -- Вот сам их и носи! Я фыркнул, а Марк тихонько рассмеялся, и вот это было вообще нечестно: у него такой красивый смех, тихий, будто хрустальный, и каждый раз, когда он смеялся, у меня внутри словно что-то таяло. -- Не смотри так, -- пробормотал я. -- Как? -- Вот так, будто я тебе нужен. -- Тигра, я просто на тебя смотрю, и все. В чём проблема? -- Вот именно! Просто смотришь а у меня в животе бабочки. Он снова усмехнулся, сволочь. Причём очень уверенная в себе сволочь. Нет, я серьёзно не понимаю, почему из всех людей мне понравился именно Марк, он же невыносимый. Спокойный слишком, умный чересчур, невозможно красивый . И ещё у него была одна очень раздражающая привычка — постоянно меня трогать, то за талию придержит, то волосы поправит, то пальцами по запястью проведёт будто случайно, и всё это так естественно, словно он имеет на меня полное право. А самое ужасное — мне это нравится очень, очень. -- О, смотрите-ка, -- раздался откуда-то сбоку знакомый голос, -- наши монахи любви идут. Я застонал, ну конечно, куда ж без него. На диване возле автомата с кофе развалился Александр Шепс собственной персоной — один из ведущих актёров студии и главный источник сплетен на ближайшие километров пять. Рядом сидела Таня, гримёрша, почти фея и по совместительству психолог студии, и с интересом нас разглядывала. -- Господи, -- мечтательно сказала она, -- вы такие красивые, что я сейчас расплачусь. -- Не надо, -- мрачно попросил я, -- только твоих слез мне как раз и не хватало. -- Нет уж, надо. Вы буквально, как экранизация фанфика. -- Очень плохого фанфика, буркнул я. -- Наоборот, шикарного. Особенно момент, где Марк чуть не убил человека взглядом после того, как узнал про твоего отца. Я резко замер, вот чёрт, они слышали? Судя по лицу Тани — да, а судя по лицу Саши — они слышали всё. Мне захотелось немедленно провалиться сквозь землю. -- О, не переживай, -- лениво сказал Саша. — Тут у половины студии такие истории в прошлом, а у половины и сегодня все то же самое продолжается. -- Очень обнадёживает, -- вздохнул я. -- Зато коллектив дружный, всегда поддержат, если надо. -- Потому что все психически нестабильные? И они понимают, через что нам пришлось пройти? -- Именно. Таня вдруг внимательно посмотрела на Марка. -- Ты ему рассказал? Марк едва заметно нахмурился. — Нет. -- Что рассказал? -- моментально насторожился я. Саша и Таня переглянулись и мне стало страшно. Вот такие переглядки никогда ничем хорошим не заканчиваются. -- Так, -- медленно сказал я. -- Почему вы смотрите на меня как люди, которые сейчас сломают мне психику? -- Потому что,-- осторожно начал Саша, -- технически так и будет. -- Что случилось? Марк тяжело вздохнул. -- Саш, может не надо? -- Ну, а что Саша? Он всё равно узнает. -- Узнаю Что?! Таня внезапно закашлялась в кружку, Саша театрально отвёл взгляд, а Марк… Марк выглядел человеком, который очень хочет придушить коллег. -- Да говорите уже! -- Ладно, — быстро выпалил Саша, -- Марк вообще-то отказался от контракта с "Модерн Синема" ради тебя. -- Что?! -- я моргнул, потом ещё раз, кажется, мозг просто не смог сразу обработать эту информацию. -- Что? -- Ему предлагали постоянный контракт с "Модерн Синема" ещё до начала съёмок "Монахов", пояснила Таня, а это огромные деньги, свобода передвижения, собственный домик у океана… Всё как положено. Я медленно повернулся к Марку. Он выглядел… раздражённым, причём не из-за меня, из-за них. -- Ты отказался? -- тихо спросил я. -- Это неважно, какая теперь разница. -- Марк! Зачем ты это сделал? Он отвёл взгляд. И вот тут я окончательно перестал понимать происходящее, потому что люди не делают таких вещей просто так, не в этом, сука, месте, не в этой студии. Здесь вообще никто ничего не делает бескорыстно. -- Почему? -- выдохнул я. Марк молчал несколько секунд, а потом ответил: -- Потому что ты тогда ещё был на испытательном сроке. Я почувствовал, как сердце пропускает удар. -- И? -- И если бы я ушёл, тебя бы отдали другому партнёру. --Ну и… Тут я осёкся, потому что внезапно понял, кому именно меня могли отдать. Новеньких тут не берегли, особенно таких как я, слишком покорных, слишком испуганных, тех кто привык терпеть. Меня затошнило. Марк заметил это мгновенно. -- Эй, чего ты, все же обошлось. Он подошёл ближе, очень близко и привычным уже жестом положил ладонь мне на шею, успокаивающе, надёжно. -- Всё хорошо, -- тихо сказал он. -- Ты из-за меня отказался от свободы? -- Тигра… успокойся, это был мой выбор. -- Марк, ты совсем идиот?! Саша аж подавился кофе, а Таня закрыла лицо руками, явно пытаясь не заржать. Марк вдруг улыбнулся, очень мягко, так, что у меня внутри всё перевернулось. -- Возможно, -- спокойно согласился он. -- Но зато ты сейчас здесь. Господи,а за что мне это всё вообще? Почему он смотрит на меня так, будто я для него целый мир? Я же совершенно обычный, поломанный, трусливый, с кучей проблем. -- Ты ненормальный, -- пробормотал я. -- Есть немного, -- уже в привычной ленивой манере согласился он. -- Марк... -- я не знал что сказать, честно. -- Что? -- Я сейчас тебя либо поцелую, либо ударю, -- прошептал я. -- Желательно первое, конечно, --вздохнул Марк, -- сам знаешь, меня сегодня уже пороли, добавки как-то не хочется. Саша заорал так, будто лично выиграл миллион, а я всё-таки поцеловал этого тупицу, потому что люблю. Сегодня и навсегда