В новом качестве

      Настена сидела на берегу Черного моря и плакала. Пару раз хотела, будто Русалочка, правда, «здешняя», из Мисхора, взять и утопиться, чтобы прекратить это бессмысленное существование и непреходящие страдания, но что-то все же ее останавливало. А время от времени в голове всплывал диалог с Антоном, который сводился к одному: если что — звони в 03.       Когда она приехала в Крым, то, первым делом, буквально одурела от такой красоты вокруг. Прямо как на Шикотане тогда, год назад. Да, нужно было работать на озеленении, но, и до работы, и после, Настена много гуляла, купалась, наслаждалась жизнью. По-видимому, перетруждалась физически, не соблюдала режим работы и отдыха, недостаточно спала, перегревалась. Когда начала нарастать тревожность, насторожилась, понимая, что все это хорошо не кончится, когда почувствовала что-то знакомое, свидетельствующее о том, что вот-вот — и появятся голоса — начала добавлять препараты по схеме, которую ей описал Антон заранее. Неожиданно для себя вспомнила, что из-за работы и желания увидеть как можно больше, вовремя не сделала укол. Да и когда делала, опрокинула ампулу и чуть-чуть пролила препарата, открывать новую не стала.       Казалось, начинающийся психоз начал отступать. Зато вместо этого появилось такое депрессивное состояние, что стало тяжело думать. Или, может быть, это была побочка от препаратов? Думать об этом не хотелось тоже.       От депрессивного эпизода Антон ей тоже понавыписывал много чего. Однако принимать «все эти колеса сразу» было страшно — а вдруг еще отравится? Впрочем, и работать тоже было все труднее. Сроду не работавшая физически, разве что прошлым летом на рыбозаготовке, Настена понимала, что скоро такими темпами просто не выживет: или не выдержит сердце от жары, или просто пойдет и утопится каким-нибудь ранним утром, когда народу рядом будет крайне мало.       Пару раз были мысли позвонить в 03 и сказать, что очень сильно хочется умереть, либо приехать в приемный покой и все то же самое рассказать лично. Однако останавливала мысль, что ее не просто запишут в базу, как обратившуюся за психиатрической помощью, но еще и все это будет происходить крайне далеко от дома — как она будет выбираться потом обратно?       К счастью, переоценивших свои силы было несколько человек, поэтому уже через месяц пятеро студотрядовцев возвращались домой. Двое — из тех, кто начал работать в мае, трое, в том числе и Настена — из тех, кто не хотел или не мог продолжать работу. Летели каким-то сказочно удачным рейсом за минимальную сумму денег. За время работы удалось заработать тысяч сто, которые Настена пока что положила на вклад в банк. Счастливого отдыха была неделя, потом неделя какого-то не самого лучшего самочувствия, а потом две с лишним недели полнейшего ада.       Антон должен был выйти на работу через три недели — это Настена прекрасно знала. Знала, что можно было обратиться к кому-нибудь другому — в клинике предупредили остальных на тему, что может явиться «Настюша — ну вы ее знаете, мало ли что». Однако к кому-то другому девушка обращаться не хотела — не до конца доверяла.       Если в Крыму Настена держалась мыслью «только бы добраться до Сибири», то в Сибири, после очередной смены климата, да еще и на неожиданные холода, пусть даже условные — всего лишь плюс двадцать тепла, состояние усугубилось очень быстро.       Народу в общежитии было крайне мало — оставались только те, кто работал в приемной комиссии. Катюшка уехала волонтером на Алтай — занималась чем-то, вроде благоустройства заповедников в обмен на бесплатную дорогу, проживание и питание. Говорила, что всегда хотела пожить в «отдаленной» части Алтая — дальше Чемала. Настена, которая вместе с сестрой была на Алтае лет десять назад, не разделяла эту логику — ну Алтай и Алтай, смотреть там нечего, ну разве что скататься бесплатно…       Настена кое-как буквально доползла по стеночке до холла — да, смысла ровно ноль, но в комнате девушке буквально было нечем дышать. Села на пол, закрыла голову руками, долго сидела.       Настена не знала, как долго сидела в таком состоянии — очнулась от того, что ее тормошила комендант. Видать, что-то увидела по камерам и побоялась, что кто-то что-то употребил из запрещенных веществ. Ну или кому-то стало плохо с сердцем — а что, всякое может быть.       — Чего надо? — кое-как спросила Настена.       — Что сидишь? — произнесла комендант.       — Мой лечащий врач в отпуске, выйдет через неделю, жду его, — ответила Настена.       — К другому иди, — сказала комендант.       — Я ему не доверяю, — произнесла Настена. — Я его не знаю.       — Уж лучше так, чем так страдать, — ответила комендант.       Настена кивнула. Пообещала пойти к тому, кто есть, вернулась в комнату. Просидела там, практически не выходя, дня три. Потом, когда почувствовала, что единственное, чего хочется — так это повеситься, только слишком лень искать информацию в интернете, а как сооружать петлю — вспомнить не получалось, плюнула, собрала вещи и поехала в клинику.       Настена пришла в регистратуру.       — Это… — начала соображать, как бы сформулировать мысль. — Может быть, мой лечащий врач предупреждал, что всякое может быть…       — Ховрина? — сразу же спросила женщина.       — Да, — кивнула Настена.       — Предупреждал, — раздалось в ответ. — Сейчас, подождите.       Настена села на пол, закрыла лицо руками. Услышала шаги, которые шли к ней, кое-как встала обратно. Увидела, что к ней подходит какая-то девушка, немногим ее старше.       — Еще и врач — женщина… — выдохнула Настена, которая до этого видела здесь мужчину.       — Настя, пойдемте, — произнесла девушка.       Настена кое-как доковыляла до кабинета. Рассказала, что кое-как держится, чтобы не обращать внимания на голоса, но уже не может жить с меняющимся настроением, не в состоянии заниматься элементарным самообслуживанием: даже сварить яйца — нелегкая задача. Вспомнила, что после прилета домой вообще перестала что-то принимать, и подытожила все простыми словами:       — И вообще нахуй такая жизнь. Уж лучше, бля, если психоз — то без критики к состоянию, а то совсем заебешься… Даже повеситься не могу: так не соображу, как именно, а искать в интернете лень.       Казалось, после того, как Настену определили в палату, наступило окончательное ухудшение состояния. Куда-то вставать не было сил, есть — тоже. А думать после лекарств, которые ей, по-видимому, кололи, тоже не было возможности.       — Еб твою мать, Настя, бля, ты до чего себя довела, нахуй? — голос был знакомым.       — Антон, вы говорили, что материться некультурно, — сразу же вспомнила Настена одну из реплик на секторе, когда Антон осуждал тех, кто матом не ругается, а разговаривает.       — Да ты даже не слышала, как я к тебе до этого обращался на культурном языке, — произнес Антон. — На кой черт был ей этот Крым? Что-нибудь хоть успела посмотреть?       — Ну у меня была идея утопиться прямо с памятника Русалочке, — ответила Настена.       — Настя, хватит заниматься самодеятельностью, лечишься до выздоровления, — сказал Антон. — Подпиши.       — Что? — спросила Настена.       — О, хоть какие-то проблески надежды, — ответил Антон. — Сульфозин подпиши.       — Антон, вы же говорили, что это больно, — вспомнила Настена.       — Поэтому и говорю: «Подпиши», — произнес Антон. — Без подписи нельзя. А потом ЭСТ поделаем. А потом будешь раз в месяц на уколы ездить, раз сама не можешь следить.       — Антон, я вам верю, — кое-как сказала Настена и с трудом вывела подобие подписи на листе бумаги, даже не читая его.       Через какое-то время пришла медсестра, сделала укол. Потом еще один. А потом, казалось, заболело все тело, а не только место укола.       — Антон, я сейчас помру, у нас эвтаназия же запрещена, вы что творите-то? — спросила Настена.       Антон взял Настену за руку, прощупал пульс, едва слышно выматерился, вышел в коридор.       — Бля, и Кирюха в отпуске, — сам себе сказал Антон и пошел за медсестрой.       Медсестра снимала ЭКГ, шутила, что все хорошо, просто при повышенной температуре всем несладко, а сама села на подрагивающую руку. Потом вышла из палаты и сказала:       — Я вам не кардиолог, но или Кирилла Сергеевича доставайте хоть из-под земли, иначе уже вас прокуратура из-под земли достанет, или в «скорую» звоните.       — А что там? — спросил Антон.       — Экстрасистол многовато, — ответила медсестра.       Антон подрагивающей рукой достал телефон, сказал медсестре:       — Сходите ее успокоить, что нормальная у нее кардиограмма.       Дождался того, что Кирилл возьмет трубку:       — Кирюха, у Настьки сердце после сульфозина дает наряды вне очереди с беспредельной частотой и вообще болит. Что делать-то?       — В 03 звони, — ответил Кирилл.       — Говори, что колоть — под мою ответственность, — сказал Антон.       — Успокой ее, а я приеду, — произнес Кирилл. — И манжетку для давления подключите, — подумал. — И катетер в вену пока что воткните. На всякий случай.       — Насть, все нормально, — говорил Антон, когда медсестра вышла. — Рабочий момент. Тебе что, первый раз катетер втыкают?       — Мне всегда катетер втыкали «до», а не «после», — ответила Настена. — А сейчас «после». Если я сейчас подохну, даже жалко не будет, это вас прокуратура по всем статьям проверит, жалко как-то…       Кирилл, вошедший на этих словах, несколько опешил. Потом посмотрел на показатели приборов, увидел подготовленную аптечку, сказал:       — Насть, ну вот сейчас бы при слегка повышенном пульсе прокуратуру вспоминать. Сейчас капельницу воткнем — и хорошо станет.       Развел раствор, подключил капельницу к катетеру, сказал, что ненадолго выйдет. Обратился к Антону, который сидел неподалеку:       — Идиот, ты ее довел до обезвоживания! С тебя пузырь за нравственные страдания. А кому ей давление поднимать? Правильно, Кириллу. Она, поди, и без того ослабленная была? А ЭКГ вначале сделать — это ниже вашего достоинства? Про отгул за то, из отпуска дернули, не забудь. Да с вами не куришь — так закуришь.       — Иди к пациентке, — ответил Антон.       Со временем состояние Насти выровнялось, разве что температура, как и было запланировано, еще оставалась.       — В следующий раз будешь колоть — заставляй тот же регидрон пить, — произнес Кирилл. — И ЭКГ «перед» делайте. И катетер заранее ставьте, хотя ладно, катетер можно не ставить, у нее вены хорошие, так можно попасть. И вообще в таких случаях надо в «скоряк» звонить, а не человеку, который мог быть на другом конце города. Или самому матчасть поучить.       Вечером пришла санитарка. Поменять постельное белье, выдать чистую ночнушку, убедить поесть, несмотря на то, что не хочется.       — Что же вас всех так тянет на советскую психиатрию? — спросила женщина лет шестидесяти, пока Настена с трудом стояла, прислонившись к стене, потому что сесть было больнее. — Столько разных лекарств изобрели!       — А ни хрена не помогают, — ответила Настена, приоткрыв глаза. — Вон, пока лечащий врач из отпуска не вышел, галоперидол или что там кололи — толку мало.       Сменила позу, одними губами выматерилась, добавив едва слышно только:       — Больно.       Дождалась, пока санитарка сменит постельное белье, доковыляла до кровати.       Когда на вечерний обход пришел Антон, Настена все же спросила:       — И на сколько раз вот этого я дала согласие? И долго ли будет болеть и жопа, и нога?       — Настюш, посмотрим по состоянию, — ответил Антон. — Может, раз пять, может, побольше. Ну дня через два точно пройдет. А послезавтра в другую половинку уже будем делать.       — И надолго ли, по вашему мнению, станет лучше? — спросила Настена.       — Если повезет, то лет на десять, — сказал Антон. — А не повезет — ну тебя же уколы все равно плохо брали. Значит, просто быстрее к обычной жизни вернешься.       — И это я еще государственной психушки боялась… — выдохнула Настена.       — Настюш, все будет хорошо, не надо переживать, — произнес Антон.