Богиня и Ожерелье Миров

Почему-то из всего наказания именно этот момент всегда вынимал душу. Эти минуты, перед началом даже не самой порки, а перед началом разговора о проступке, были наполнены маятой и тоскливым ожиданием. Господин куратор выдерживал паузу. Ригус, как и многие, считал того изощренным садистом. Скамья для порки торжественно занимала в кабинете центральное место. И даже если ученика приглашали вовсе не для наказания, или он сам приходил с какими-то вопросами, она упорно лезла на глаза. Такая монументальная, широкая, отполированная сотнями детских тел, с поперечной горбиной посередине, двумя ремнями для фиксации, мягкими браслетами в торцах... В изножье скамьи стоял красивый бочонок, в котором мокли многие десятки прутьев, а перед изголовьем – резная полочка-подставка... Куратор был эстетом. Придя для наказания, нужно было постучать, войти, вежливо поздороваться, прикрыть за собой дверь, передать куратору записку с жалобой от учителя, воспитателя или служителя, снять с себя то, что ниже пояса, аккуратно сложить на специальный изящный табурет и встать около дверей, убрав руки за спину. А куратор, как удав, наблюдал за учеником. И только после этого мистер Роули разворачивал и читал записку. Поднимал на виновного укоряющий взгляд, тяжело вздыхал, вставал, подходил к шкафам, вынимал личное дело, садился, открывал папку, просматривал бумаги, словно бы не помнил их наизусть, подшивал туда записку... Проделывал это вдумчиво, медленно, с чувством собственного достоинства и исполняемого долга. Подходил к бочонку и с тем же видом начинал выбирать розги. Доставал, осматривал, взмахивал, прислушивался к свисту, иногда отправлял обратно, иногда морщился и бросал в камин, но некоторые прутья оценивал как подходящие, собирал десяток разной толщины, потом относил и клал их на подставку в головах скамьи. Всё это время по обнаженной коже воспитуемого гуляли попеременно то обжигающе горячие волны воздуха от камина, то холодные струи, падающие из приоткрытого окна, заставляя поеживаться и переминаться босыми ногами на каменном полу. И почему-то особенно остро ощущалось голое тело на контрасте с верхней половиной, одетой в форму. А куратор присаживался на край стола и долго, внимательно вглядывался в нарушителя спокойствия. После чего начинал разбор проступка. Не просто "за что вы будете наказаны?", а докапывался: отчего, почему, для чего, и когда всё пошло не так, и в чем ошибка, и как надо было поступить, и как надо будет вести себя в следующий раз, и чувствует ли себя "преступник" виноватым, и раскаивается ли, и следует ли его выпороть, и какой тяжести наказание он заслужил по его собственному мнению. Формальных ответов куратор не признавал. Нужно было глубоко проникнуться духом разговора. И всерьез назначить себе самому наказание. Причем не было никакой возможности увильнуть от беседы. Куратор непременно хотел, чтобы человек поистине прочувствовал глубину своего падения и искренне оценил, сколько требуется розог для искупления вины и вразумления на будущее. Младших куратор доводил до слез. А Ригус нашел, как максимально сократить эту часть наказания: стоять по стойке смирно, отвечать решительно и не экономить на количестве ударов. Ученики были убеждены, что мистер Роули владеет гипнозом. Иначе как объяснить, что подросток сам назначал себе тридцать "горячих" за выкуренную самокрутку и потом поворот не мог смотреть на курево? А Роули еще и издевался: "Прямо-таки горячих? Ну, значит, будут вам горячие!" Правда, Ригус не курил: вот еще, попадаться из-за такой глупости. Зато, закончив внушение словами: "Вы сами выбрали себе наказание. Ложитесь", всю остальную экзекуцию Роули всегда проводил молча. Тщательно фиксировал ученика и его наказуемое место, как и все кураторы, дабы кадет мог прочувствовать наносимые удары, не переключаясь на попытки увильнуть или усилия удержаться. Но в отличие от иных кураторов, любящих поговорить во время наказаний, отчитывая или насмехаясь, мистер Роули считал, что в этот момент беседа отвлекает от впечатлений. А мнениями о привычках кураторов кадеты делились между собой. Сколько отважных людей, без страха глядевших в глаза смерти, обмирают на ковре перед начальством! Вот и кураторы выбирали разный путь, чтобы пробрать подопечных. Кто-то вспоминал, что насмешки боится даже тот, кто ничего не боится. Кто-то привлекал своих кадетов к себе глубоким уважением, и более всего они страшились увидеть в глазах наставника разочарование. Ригус полагал, что господин Роули брал давящим чувством непоколебимой уверенности в вине осужденного, раз уж на того жалуются, а также ни йоту не изменяющимся утомительным порядком изобретенного куратором ритуала. Выставлял на специальном артефакте, стоящем на его столе, количество назначенных стежков. Брал самую тонкую из выбранных розог и включал автоматический счетчик. Эта штука считала удары, называя следующее число ровно через десять секунд после предыдущего. И Роули ровно на счет отпускал удар. После каждых десяти ударов следовала ровно минутная передышка, пока куратор менял розгу на следующую по толщине и обходил скамью с другой стороны. И, казалось, совершенно не обращал внимания на поведение ученика. Молчал ли тот под розгами, кричал криком или умолял о прощении, наказание продолжалось размеренно и неминуемо. Ригус, конечно, молчал – поди, наговорился уже. Действительно, в привязанном виде ощущения порки отличались от иных физических воздействий. Во-первых, не было нужды контролировать тело, оно и без того не могло никуда деться. Во-вторых, эта же самая фиксация заставляла чувствовать себя в особенно уязвимом положении, помнить, что бедная твоя, беззащитная попа отдана в полную власть наказующего – ведь во всех остальных случаях оставалась хотя бы иллюзия, что ты способен регулировать процесс. И тем самым подчеркивалось, что тебя именно наказывают. В-третьих, ты унижен самой этой привязью, словно стал бы дергаться, не будь ее. С одной стороны, окончательно уничижается твое достоинство, не оставляя места никакой гордости – сначала ты послушно лег, а потом тебе не дано даже продемонстрировать свою стойкость. С другой стороны, реальная беспомощность вместе с чувством вины вытаскивают откуда-то вроде бы давно позабытый страх, который, оказывается, никуда не делся, а только затаился где-то в глубине организма. И, да, куратор прав: когда не на что отвлечься, боль, не такая уж и сильная, приобретает тем не менее всепоглощающую значимость. По окончании порки следовало встать, поблагодарить за урок, протереть скамью, собрать использованные розги с обломками и бросить их в камин, а неиспользованные вернуть в бочонок, одеться и выслушать окончательный вердикт: выучить, написать, помириться, извиниться и тому подобное. А Роули вписывал в личное дело какие-то комментарии, закрывал папку, относил на место, возвращался за стол, заполнял и передавал ученику записку-отчет о предпринятых мерах, которую следовало вернуть тому, кто отправил на экзекуцию, и после этого участливо прощался. *** Выйдя от куратора после очередного вразумления, Ригус слегка поморщился. Всё же кадетская форма не милосердна к обработанным тылам. Поежился и поспешил в класс. Желательно успеть до конца урока. Мистресса Оливия не отпустит учеников на перемену, пока не дождется возвращения наказанного. А служить причиной задержки товарищей Ригусу совсем не улыбалось. Ригус постучал в дверь и зашел. – Разрешите?.. – А, вернулись? Понравилось? Давайте записку. Мистресса развернула отчет куратора. – Так-так. Пятьдесят ивовых розог, дран нещадно. Очень хорошо. Садитесь на место. И не ерзайте. Особой нежности в нижних полушариях нет. По аудитории прошелестел смешок. – Всё, что прогуляли, узнаете у товарищей – завтра спрошу. А теперь зарисовываем следующую схему. *** Кадетский Корпус Боевых Магов, конечно, не соперничал со столичной Академией. Но тут и цели были другие. В Корпусе воспитывались военные для регулярных армий. Начинали в шесть лет и заканчивали в пятнадцать. Три уровня по три курса в каждом. Теперь-то, когда их отправляли время от времени в город выполнять то или иное задание, Ригус отлично понимал своих родителей. Кто бы из посторонних усомнился, что детям выпала удача, видя гордых и счастливых кадетов в красивой форме? А когда они, молодые военные, уже служа в армии, недостижимо важные, будут приезжать домой на побывку... К зависти всех соседей... Больше шести лет назад Ригуса привезли сюда, маленького, испуганного. Всю дорогу он тихо плакал, не понимая, почему мама с папой отдали его чужим людям. Мама обняла его со словами: "Учись хорошо, сыночек. Нам повезло, что тебя приняли в кадетский корпус". А папа сказал: "Ты станешь настоящим воином, сын. Я горжусь тобой!" Коли бы маленький Ригус знал, чем закончится игра на площади, он бы не стал бегать и прыгать. Но мама с папой подбадривали его, хлопали в ладоши и радовались, и он старался обогнать других детей. Их увезли тогда из родного города, четырех мальчиков и двух девочек. Наверно, если бы среди этих детей был кто-то знакомый, ему бы не было так страшно уезжать от семьи. И из дома не разрешили взять ничего, ни игрушечную лошадку, ни новую соломенную шляпу с лентой. И даже хороший костюм брать не позволили, велели надеть самое ненужное и старое, тряпье какое-нибудь. От ужаса неизвестности сводило живот, и Ригус в дороге даже не вспоминал о еде. Привезли уставших, запылившихся в пути, заставили чего-то ждать, потом раздели, загнали в душевую вместе с кучей других детей, привезенных из разных мест, и какие-то дяди и тети их выкупали и вытерли. Потом голенькими привели в большую комнату, где было много кроватей. На каждой кровати была картинка, и всем приказали запомнить свою картинку. Пока все не научатся читать, везде около их мест будут такие картинки. Ригусу досталась белка, и это было хорошо, потому что белку запомнить легко и трудно с кем-то перепутать. И Ригуса совсем не волновало, что белочка не грозная зверюшка, типа волка. Зато волка запросто с собакой перепутать. И с шакалом тоже. А потом заставили лечь на живот, и дяди и тети стали бить детей ремнем. По спине, по попе, по ногам. Дома Ригуса не наказывали, хотя теоретически он знал, что такое бывает. Но теперь даже неясно было, за что их всех так. И ужасный человек бил Ригуса, пока он не начал захлебываться в рыданиях. Тогда страшный человек накинул на него тонкое одеялко и ушел. Непривычная боль отодвинула на задний план тоску о доме. Вокруг свистели ремни, доносились удары и крики. Ригус спрятался под одеяло с головой и в постепенно затихающей спальне незаметно для себя уснул. *** На следующий день Ригус и познакомился первый раз с розгами кураторов. Утро ворвалось в спальню звоном колокола и приходом кошмарных людей с ремнями. Ригус сжался от страха, предвидя повторения вечерней порки. Человек сдернул с мальчика одеялко, перевернул его на живот и сказал: "Начиная с завтрашнего дня, чтобы ждал меня в таком положении, иначе будешь наказан. А сейчас просто напоминание, на грядущий день". Действительно, обошлось пятью ударами. После чего детей отвели в туалет и вывели на тренировочную площадку. Сначала заставив просто бегать по кругу. А потом лазать, прыгать, ползать и кувыркаться. И люди с палками в руках – позже Ригус узнал, что эти палки называются тростью – подгоняли ударами отстающих или неумелых. А в конце детей выстроили в одну шеренгу и велели стоять смирно в течение часа. Стоять смирно было трудно. Кроме того в голову полезли всякие мысли, Ригус опять заскучал по дому, стало жалко себя до ужаса, и невольно задрожала нижняя губа. – Кадет Ригус, три шага вперед! Мальчик растерялся, но вперед шагнул. А взрослый достал из планшета бумагу, написал что-то, подозвал большого мальчика, отдал ему записку и велел проводить к куратору. Ригус только теперь обратил внимание, что на площадке стоят несколько взрослых мальчиков. Тот взял Ригуса за руку и повел за собой. В состоянии неясного страха Ригус мало что заметил в первый раз. Это потом он понял, что кабинеты кураторов в принципе не очень отличаются. Шкафы с бумагами, стол, стул, тумбочка, скамья для порки, бочонок с розгами. Хотя оформление кабинетов и детали отражали личный вкус хозяина. – Так, – потер руки толстенький дядечка за столом. – Что тут у нас? Провожатый отдал ему бумагу. Ригус с каким-то ужасом ожидал дальнейшего. – Угу, угу. Кадет Бони, помогите мальчику. Большой мальчик повел его к скамье. – Да-да, – подтвердил дядечка. – Ложитесь, мой мальчик. Ригус подчинялся, в состоянии шока и обмирая от страха даже не думая сопротивляться. Его уложили и стянули путами. Большой мальчик отошел и встал спиной к двери. А толстенький дядечка вытащил из бочонка длинный прут. – Не надо, не надо! – забился ребенок. Но путы держали крепко. – Спокойно, ребенок, – ласковая рука погладила мальчика по спине. Дядечка не спешил, дожидаясь, пока Ригус будет способен его слышать. – Это просто урок. В строю нужно стоять смирно, не двигаясь, не кривя лицо, не издавая звуков. Я тебя немножко посеку, и ты хорошо запомнишь. – Не надо! Пожалуйста! Я больше не буду! Я уже запомнил! – Ну, ну! – дядечка продолжал гладить мальчика. – Не надо так бояться. Я тебя теперь часто буду пороть. – За что?! – За разное. И за плохое поведение. И за ошибки в учебе. И ежели в форме обнаружится непорядок. Или напачкаете где-то. Еще, может, с кем-нибудь невежливо себя поведете. Кадеты то и дело заслуживают порку. А бояться – это зря. Розги очень полезны девочкам и мальчикам. Ну, всё. Приготовься. Засвистела розга. – Ай! Не надо! Простите! Я больше не буду! Хватит! Больно! Ой! Ой! – Ничего-ничего, мой хороший. Это для твоего же блага. Первейшее средство против любых безобразий. Привыкай. Как закончилась порка и как он вернулся в строй, Ригус не запомнил. До конца часа еще нескольких детей отправили к куратору, то Ригус воспринимал всё как сквозь туман, все силы прилагая к тому, чтобы стоять смирно-смирно, не дрогнув ни в лице, ни в теле ни единой жилкой. По окончанию тренировки их снова ждал душ. А выйдя из душевой, они получили доступ к шкафчикам. В шкафчике с белочкой Ригус нашел одежду: белье, форму и ботинки. Потом их повели на завтрак, где картинки были на спинках стульев, а следом на уроки в классы, где картинки были на партах. *** Их учили читать, писать и считать, чертить разные фигуры и знаки, ходить строем, садиться и вставать правильно, бросать в цель мелкие предметы, видеть далеко, слышать тихие звуки, различать на рисунке как можно больше деталей и наоборот, в куче беспорядочных деталей ухватывать цельный образ... Дни были заполнены с утра до вечера, и даже во время еды нельзя было расслабиться. Нужно было научиться пользоваться столовыми приборами, держать осанку и пережевывать пищу. И учителя охотно использовали трость для любого поучения. Еда была хорошая, вкусная и сытная, четыре раза в день. Некоторые дети из неблагополучных семей, сироты и беспризорники рады были исполнять все приказы беспрекословно ради возможности так питаться и спать на личной кровати. Впрочем, желание прекословить, если оно у кого возникало, выбивали безжалостно. Уединение исключалось. Ригус приспособился оставаться наедине с самим собой во время занятий, не требующих внимания: когда бежали по кругу, стояли смирно в строю или учились каллиграфически выписывать буквы и руны, повторяя их сотни раз. Умолять о пощаде Ригус перестал после третьего посещения куратора – всё равно бесполезно. А уже к середине первого курса упрямо молчал во время любой порки. Сам проходил к лавке, спускал штаны и ложился. И молчал. И слышал от куратора поощряющее, что молодец, мол – настоящий воин. А иногда куратор заходил в спальню ночью и садился около какой-то кровати. Однажды он пришел и сел около Ригуса, когда тот проснулся среди ночи. Сел и взял Ригуса за руку. Куратор не говорил ничего, просто сидел рядом и держал Ригуса за руку, пока тот не уснул. И вот за это Ригус от души прощал ему розги. Потому что розги – это здешний закон, а приходить ночью и держать их за руку – это куратор делал сам по себе. Впрочем, малышам и отпускали-то не больше десяти розог. А тростью учителя и вовсе не били, а акцентировали внимание. Стегнув по спине, чтобы напомнить про осанку, по руке, чтобы показать ошибку, по ногам или ягодицам, чтобы поторопить. А вот порку ремнем можно было дополнительно заработать в любое время суток. Если дежурный надзиратель замечал кого-то плачущего. Однажды ночью несколько ребят решили спасти расплакавшегося товарища. И всхлипывания раздались с разных сторон. Тогда всему курсу на две декады устроили дополнительную порку посреди ночи. А потом объяснили, что если кто-нибудь плачет, то либо он тоскует, либо жалеет себя, либо расстраивается, что он слабак и у него что-то не получается. И от одного, и от второго, и от третьего помогает хорошая порка. Наревевшись под ремнем, человек забывает про всякий вздор. На втором курсе начались общеобразовательные предметы: география, история войн и общая история, биология видов – живых, нежити и нечисти, теоретическая магия с управлением стихиями, искусствоведение – музыка, литература и живопись, химия и основы зельеварения и кулинарии, астрология и гадания, физика, астрономия и космология, начертательная магия, руны, теория магических связей – клятвы, обеты, фамильяры и элементали, основы боевой магии, танцы и этикет. Кроме утренней разминки появились дополнительные физические занятия дважды в день: один раз серьезное занятие спортом для развития и укрепления тела, его силы, ловкости и гибкости, второй раз для практического освоения боевого мастерства – единоборства без оружия, владение холодным оружием, в том числе метательным, разбиение лагеря, охота и следопытство, боевая магия индивидуального пользования, верховая езда на магических и немагических животных. А учителя всё чаще и усерднее пускали в ход трость. На третьем курсе добавилась практика по всем ранее теоретическим дисциплинам, стрельба из огнестрельного оружия, изучение родов войск, званий и знаков различия по всем мирам Ожерелья, тактика и стратегия боевых действий, занятия по анимагии, основам ментальных техник, теоретическое изучение магических специализаций. И если на первом и втором курсе все занимались вместе, то на третьем занятия проходили в группах по двадцать человек, причем состав групп постоянно менялся. И каждой группе назначался капеллан – кадет восьмого, предпоследнего курса. Он полностью нес ответственность и за дисциплину группы, и за учебу подопечных в дни своего шефства. Как он будет обеспечивать порядок, ему не навязывали. Он мог придумывать что-то увлекательное, давить авторитетом, упрашивать, приказывать, использовать трость... Только отправлять к куратору своих подшефных он не мог. Напротив, капеллан сопровождал их к куратору, когда тех направляли туда учителя, воспитатели или служители. И не просто сопровождал. На первом-втором курсе старшие мальчики и девочки (с седьмого курса) тоже дежурили и помогали наставникам, провожая малышей к куратору. Нет-нет, капеллан ведь "полностью отвечал" за своих питомцев. А это значило, что после порки виновного ровно такое же наказание ждало и его. Конечно, тринадцатилетние кадеты куда крепче восьмилеток, но сопровождать-то им приходится то одного, то другого. Да и собственных косяков никто не отменял. Работа капеллана не сладкая, но это один из элементов обучения на восьмом курсе. Каждый военный должен уметь при случае руководить спонтанно собранной незнакомой группой. Ну, а третьекурсники в свою очередь учились подчиняться (или не подчиняться) временным командирам. *** Кадетам, конечно, это было неизвестно – но при наблюдении за группами учителя окончательно отшлифовывали свои выводы: кому где учиться дальше. На четвертом курсе кадетов распределяли по факультетам. Четыре факультета: рядовые, младший командный состав – МКС, офицеры и редкие специалисты – РС. Позже, разумеется, случались переводы с факультета на факультет, но нечасто – на первом уровне учителя работали очень профессионально. На четвертом же курсе начинались занятия по умению терпеть боль, страх, унижения и издевательства. Считалось, что, привыкшие к поркам, они уже были немного подготовлены. Занятия эти шли до последнего курса, постепенно ужесточаясь. С болью и страхом всё было просто. Магия воздействовала на нервные окончания, а ментальное внушение заставляло представлять себе те или иные пытки. Иногда могло казаться, что ты провел в застенках не одну декаду и был полностью изувечен, превратившись в безнадежного калеку. Что ты умирал бессильный выброшенный на свалку. Что ты погибал на костре. Ощущения были полностью натуральными. И в подкорку постепенно вбивалось убеждение, что все муки и смерти – фикция, впоследствии всегда окажется, что ты целый и живой. Работа в команде тоже отрабатывалась в ментальном, воображаемом пространстве. – У меня есть подозрения, но я должен проверить, – сказал Ригус товарищу, отправляясь в несложную, по его мнению, вылазку. Понятно, что ничего хорошего из его проверки не получилось. Поймали его. Да и не могло получиться. Это же уроки, и учителя поворачивают события так, чтобы урок был доходчивей. Просто в ментальном пространстве ты не помнишь, что это уроки, что всё не на самом деле. Так что, когда он корчился под пыткой, то думал о том, что провалил задание, а напарник ничего не знает. Ну а потом, когда учитель разбирал ошибки!.. – Каким идиотом нужно быть, чтобы не рассказать напарнику о своих подозрениях?! Если вы работаете с кем-нибудь в группе, то никаких "я сначала проверю"! Любые догадки, любые сомнения, любые даже самые дикие озарения доводятся до товарищей сразу же! Невозможно предугадать, какая, даже не ловушка, в которую попал Ригус, а просто случайность не даст возможность поделиться информацией "завтра". И товарищам придется начинать работу с нуля. А может, до вашей идеи не додумается больше никто. Так что по итогам их, конечно, отправили к куратору и выпороли так, как никогда раньше, да, пожалуй, и позже. За глупость вообще влетало сильнее, чем за любые другие промахи. Ну, а то, что товарищам достается за твои ошибки – это основа основ: на ошибках учатся, но их же еще попробуй все запомни, особенно не свои. Унижениям и издевательствам все по очереди подвергались в реальности на глазах у товарищей. И внушалось, что если уж ты способен переносить жалость, брезгливость, насмешки и презрение друзей, то те же эмоции среди врагов для тебя вообще пыль под ногами. А кадеты привыкали умиротворенно засыпать по окончании вечерней порки, и не обращать внимания на увеличивающееся количество ударов утром. После Уроков Мужества ремень вообще воспринимался чем-то вроде массажа. Ремень, трость и Уроки Мужества к наказаниям не относились, считаясь элементами воспитания воли и выдержки. И кадетов провоцировали на демонстрации – кто дольше продержится, не показывая страданий. Наказанием считались только розги у куратора. И как ни странно, многие из мальчишек и девчонок, способных бесстрастно или язвительно переносить куда более жесткие побои тростью (не говоря уже про уроки мужества, в которых ты противостоял "врагу"), являясь на официальную экзекуцию, теряли уверенность в себе, ощущая беспомощность и уязвимость, вину и стыд. И под розгами случались и слезы, и крики, за что сами кадеты себя отчаянно презирали. На Уроках Мужества возможности применить магию, чтобы поменьше чувствовать боль, в принципе нет. Там же всё фантомно, твоими ощущениями управляют извне. У куратора кабинет вообще от магии заблокирован. А во всех остальных случаях... Когда курсант научается, как боль снять, он уже понимает, что не надобно – это же тоже учеба, для него учителя стараются, не для собственного удовольствия. А если не понимает, то ему доходчиво объяснят – что наставники магически сильнее. Капелланов на втором уровне не было. Группы тоже формировались и тасовались, но группы всего по пять человек, и теперь, пока сохранялся состав группы, в ней командовали сами кадеты, каждый по очереди, "полностью отвечая" за своих однокурсников. И впервые сами брались за трость, используя ее на своих друзьях. И всё настойчивее внушалось: "Главное, что должен усвоить каждый боевик – и наемники, и кадровые военные существуют для того, чтобы никакие военные действия, кем бы они ни затевались, никогда не затронули гражданское население. Воюют только вои!" *** Ригус учился на седьмом курсе офицерского факультета – начался третий уровень. Уже давно не просто смирившись с тем, что когда-то загремел в Кадетский Корпус со всей его жестокостью и муштрой, а гордясь своим положением в этом мире. Еще один маленький повод для гордости – на форменном ремне появились ножны с "командирским" кортиком. И куда сильнее порки Ригус боялся перевода на другой факультет, чем ему порой угрожал куратор. На седьмом курсе кроме общей подготовки начинали усиленно заниматься по программе специализации. При этом среди рядовых формировались устойчивые звенья, которые к концу учебы должны были сработаться так, чтобы действовать как единое целое. Их потом так и забирали на службу, всем звеном. А командовали ими все три круга постоянно сменяющиеся кадеты старшего, девятого, курса с факультетов офицеров и МКС. Зато кадеты этих факультетов сами на третьем уровне на группы не делились. На седьмом курсе они дежурили помощниками учителей, выполняя разные поручения. В том числе иногда вне Корпуса. На восьмом – служили капелланами у третьекурсников. Кроме того офицеры учились работать в связке с РС. У РС вообще была своя программа обучения. Редких Специалистов по окончанию учебы ожидали готовые рабочие места, куда их разбирали как горячие пирожки. А вот офицеры и МКС, несмотря на наличие командирских патентов, сразу на офицерские и другие командные должности не попадали. Они обязаны были отслужить в регулярной армии рядовыми не меньше круга. Армии не нуждались в задирающих нос мальчишках: знания и умения есть, но ты покажи себя в бою. *** – Кадет Ригус, к куратору! Ригус бегом сорвался в сторону кабинета. В голове заметались предположения, где он мог напортачить, да так, что заинтересовать куратора напрямую. Перед кабинетом замер, сделал пару вздохов, одернул форму и постучал. Зашел с бесстрастным видом и невозмутимо замер у дверей. В кабинете куратора обнаружился преподаватель дипломатии и риторики. Ригус, не показывая вида, стал перебирать воспоминания, на что мог бы пожаловаться мэтр, не поленившись прийти лично. – Магистр Галинос затребовал тебя для помощи. Будешь сопровождать его повсюду ближайшие две-три декады. Напоминаю, хотя ты это и так знаешь, но мало ли – казусы никому не нужны. Идешь на полтора шага сзади, на полшага слева. Стоишь так же, ноги на ширине плеч, руки за спину, голова поднята, глаза опущены. Приказы выполняешь бегом. Если не приказано иное, произносишь только "есть", "так точно", "никак нет" и "виноват". Спишь, ешь и купаешься, когда тебе будет дано такое распоряжение. В остальное время себя и одежду приводишь в порядок магически. Все огрехи профессор Галинос просуммирует и жалобу на тебя подаст по возвращении. Наказан будешь вкупе. Всё понятно? – Так точно! – Можете забирать, – куратор посмотрел на преподавателя. Тот встал и направился к дверям. Ригус сделал шаг в сторону. Мэтр вышел, Ригус пристроился сзади и сбоку. Дошли до личных покоев магистра, зашли внутрь. – В моих покоях, здесь или где мы будем останавливаться на отдых, стоишь около входных дверей спиной к двери и не мозолишь мне глаза. Ясно? – Так точно, – Ригус замер, как было предписано. Оказаться за пределами Корпуса на продолжительное время – мечта каждого семикурсника. Мало кто верит, что повезет именно ему, но ждут все. А вдруг?! Для Ригуса забрезжила надежда: а как иначе понять "где мы будем останавливаться на отдых"? Мэтр исчезал то за одной, то за другой дверью своих покоев, очевидно, чем-то занятый. Ригус стоял у дверей. К вечеру организм стал настойчиво напоминать о себе. Ригус всё крепче сжимал зубы. Наконец учитель вспомнил о своем подопечном, кивнув в сторону одной из дверей: "Можешь привести себя в порядок. У тебя десять минут". Ригус рванул в указанном направлении. Уложился в восемь минут. А Галинос ткнул пальцем на диван в гостиной: "Спишь здесь. Форму сними. Простыня в том комоде. Подъем как обычно. Полчаса на утренние процедуры и ждешь около дверей". И ушел, наверно, в спальню. Утро началось привычными сигналами побудки. В первый момент Ригус не сообразил, где он, но быстро опомнился и помчался в ванную. Вероятно, утренней порки не будет, так что можно не только оправиться, но и искупнуться. Приведя себя в порядок и спрятав очищенную магией простыню обратно в комод, он вытянулся около двери. Мэтр появился еще через полчаса. – Инициативы проявлять не следует. Следует изображать из себя идеального ординарца. Постарайся меня не разочаровывать. – Есть не разочаровывать. – Тогда идем. *** Семь лет Ригус почти не покидал Корпус. Ему было интересно всё: и поездка в карете, и улицы городка, и вывески магазинчиков, таверн и мастерских, и парки за коваными оградами, и площади с фонтанами или статуями, хотя он старался сохранять невозмутимый вид. Проехав город насквозь, миновали ворота с охраной, и покатили по дороге между лесами, пастбищами, полями и фруктовыми садами, оставляя за собой деревеньки, временами мелькающие по бокам. Ригус считал, что вызов к куратору уже окупился. В коротких выходах в город строем глазеть по сторонам было невозможно. Вот вроде бы всё окружающее он неоднократно видел в иллюзиях, и всё же что-то было инаково. Прибыли в большой город, поселились в офицерском странноприимном доме, посетили несколько званных вечеров, ходили куда-то по делам. Остальное время проводили всё в том же офицерском общежитии, там же и столовались. Ригус постоянно находился при господине Галиносе: спал на диване в приемной – апартаменты здесь состояли из приемной, которая на гостиную не тянула, ванной и спальни-кабинета, сидел с учителем за одним столом во время трапез, тренировался рядом на площадке, читал выданное пособие, пока учитель изучал что-то в библиотеке, сопровождал при всех выходах. Про то, что кадету нельзя расслабляться, мэтр вспомнил сразу же, как определились с жильем, и порол его собственноручно, ежедневно находя время в распорядке дня и используя для этого действа свой ремень и стол всё в той же приемной. Порол профессионально, так что уже к середине порки казалось, что зад горит огнем. Но Ригус и сам считал это справедливым, ведь он был лишен на время и утренне-вечерних порок, и подбадривающей трости, и уроков мужества. Служба была не обременительной, никаких специальных заданий, когда нужно было бы по приказу бежать куда-то в незнакомых местах, учитель не давал – кажется, присутствие при нем ординарца было скорее статусным. Самым сложным оказалось молчать в течение нескольких суток подряд. Но зато всё вокруг было новым, непривычным, незнакомым по большому счету, а потому ужасно любопытным и интересным. *** На одном из званых вечеров господин Галинос подошел к двум молодым людям, скромно стоявшим в стороне. – Господа! Разрешите представиться: преподаватель Кадетского Корпуса профессор Галинос. – Очень приятно, профессор! – поклонился один из юношей. – Рур Ройтагский, Избранник Богини, и мой Спутник и брат Вель. Второй юноша тоже поклонился. Ригус замер, впившись взглядом в легендарных Посланников Богини. Ну! Ему повезло так, как даже и немыслимо! – Мне поручено, – продолжал профессор, – выразить вам почтение от имени народа Гонта и вручить специально присланные Дары для Богини. Извольте пройти со мной. И учитель направился из зала. Парни переглянулись с выражением насмешливого удивления и последовали за неожиданным провожатым. Вошли в относительно небольшой кабинет. Господин Галинос открыл дверцы дорого и основательно выглядевшего шкафа – впрочем, в кабинете так выглядело всё: от кресла за мощным столом до напольной вазы с цветами чертополоха, – достав оттуда крупную резную шкатулку драгоценного розового дерева. – Прошу ознакомиться, – профессор откинул крышку, продемонстрировав множество различных предметов с повязанными на них ленточками. – Весь Гонт высылал в Канцелярию свои Дары с сопроводительными документами. На лентах тексты обращений к Богине. Красные ленточки – выражения любви, благодарности и преданности, белые – пожелания и благословения, зеленые – просьбы и советы, синие – жалобы и сетования. Всё в строгом порядке. Посланцы Богини удовлетворены? – А можно попросить жителя Гонта о еще одном Даре? – ответствовал старший из Посланцев. – Извольте! Парень протянул профессору маленький шелковый мешочек, затягивающийся на тесемку: – Горстку земли Гонта, пожалуйста! Учитель взял мешочек и передал Ригусу: – Бегом! А вот передать восторг мальчишки было бы просто не в человеческих силах. Не просто увидеть и услышать Посланцев Богини, не просто присутствовать при передаче Даров – а принять непосредственное участие в создании самого важного по твердому убеждению Ригуса Дара! Ригус пронесся молнией по коридорам, скатился по лестнице, вылетел во двор, подлетел к клумбе с какими-то краем глаза замеченными цветочками, набрал горсть земли как получилось – с маленьким камушком и парой травинок, высыпал в мешочек и с благоговением затянул тесемку. Всё! Что ни случилось бы в его жизни, он навсегда запомнит этот миг – земля Гонта в его ладони для передачи Богине! Да он теперь не дрогнув перенесет любые пытки и казни с единым жаром в сердце: земля Гонта и Богиня! И кроме всего прочего отныне и всегда в храме он будет надрезать запястье и капать свою кровь на алтарь Богини – ее верный паладин. И таки дослужится действительно до звания Паладина Богини Мира и Гармонии – при Храмах Богини тоже служат регулярные воинские части. А пока он примчался бегом к учителю, подал ему с поклоном завязанный мешочек, вернулся на свое место за мэтром и замер в уставной позе. Профессор взглянул вопросительно на Избранников и опустил мешочек в шкатулку, захлопнув ее. – Теперь вы удовлетворены полностью? – Да. Благодарим вас! – Тогда, – передав шкатулку в руки Избраннику, продолжил учитель, – если у вас больше нет просьб и требований, я открываю портал, который перенесет вас сразу на территорию дроу. Посланцы Богини коротко поклонились, учитель активировал портальный артефакт, возникла арка размером с дверь, затянутая радужной пленкой, парни шагнули туда, в последний момент подмигнув Ригусу, глядевшему на них во все глаза. И пропали вместе с аркой. *** – Да уж!.. Такого короткого посещения мира у нас еще не случалось. Портал, две беседы, портал. – Зато мальчишку мы, кажется, зацепили. Думаю, пожелание удачи от представителей Богини во время исполнения ими обязанностей, – усмехнулся Вель, – удачу ему гарантируют!