Богиня и Ожерелье Миров

"Делай, что должно – и будь, что будет" не такая уж удобная формула. Далеко не всегда понятно, что "должно". А уж коли знаешь!.. И если можно быть готовым к чему угодно в своей судьбе, принимая "будь, что будет", то никак не возможно смириться с поражением, если у тебя есть ЦЕЛЬ, и сказать, что ты сделал, что был должен – и ну, не вышло... И ты мечешься, поскольку тебе нужно сделать то, что нужно для достижения цели, а не абстрактное "должно". В этом плане гораздо гибче и одновременно тверже формула: "На том стою и не могу иначе". То есть делаю то, что подсказывает сердце и совесть, и пусть весь мир катится в тартарары, потому что иначе я не могу. Не могу, и всё. Три круга после гибели родителей… Три круга партизанской войны, а потом пара поворотов СВОБОДЫ. Никто не хочет ничем заниматься – анархия. Все разбрелись по лесам, по полям, питаются подножным кормом, наслаждаются свободой и миром. И власть вожака, которую ему просто всучили – как герцогскому сыну. *** Заребс отлично понимал, что ничего дурного парни не задумывали. Просто выплеснулась радость, что наконец всё устаканилось и стало "как раньше". Обычная шалость, в каких он сам не так давно принимал участие. Это теперь ему нельзя – встав во главе клана, он потерял всю свободу и независимость – и кто это мечтает о таком?! В клане дураков не нашлось. А он отказаться не посмел. И мало ему всплывающих забот с казной, которую нужно проверять и пополнять, придворными, которых надо где-то брать, соседями, договора с которыми надо подтвердить или расторгнуть, судебными тяжбами, с которыми необходимо разобраться... На его голову еще и жалобы на ближайшего друга, который со своей "бандой" устроил веселый розыгрыш старому придворному магу, которого Заребс с трудом отыскал и уговорил приехать. А тот возьми и не проучи их магией в ответ! А пришел к вождю с требованием приструнить молодежь. Так-то оно ерунда: подумаешь, перекрасили все его черные мантии в жизнерадостный розовый цвет. Да еще и закрепили магически – посмеяться над магом, не сразу разгадавшим детский секрет. А потому и не сразу, что секрет слишком прост – поди его вспомни! Но придется друзей вызвать и серьезное внушение сделать. Не рассмеяться бы! *** – Натешились? Приводи своих архаровцев. Устрою вам порку. Через полчаса Даг вернулся в кабинет в сопровождении всей четверки. Опустился на одно колено, протянул плеть, медленно стянул рубаху и склонился, подставив плечи и спину. Что означало, что он отвечает за своих людей и принимает на себя всю ответственность. Идиот! Друг не мог не понять, что фраза про порку была в переносном смысле. Но отчего-то решил, что нужно соблюсти древний обычай. Значит, Даг не пренебрег формальностями, подчеркивая официальный статус Заребса. Ну, что ж? Заребс принял плеть и резко ударил. Плеть упала на спину, оставив длинный ровный след. Шесть ударов – минимальное количество, предусмотренное ритуалом в такой ситуации. Четыре простых – за приятелей Дага, и два более сильных – за него самого как за командира, раз уж он взял на себя ответственность. Последние удары рассекли кожу, украсив россыпью алых капель. Минимально допустимое количество ударов считается символическим и означает, что извинения приняты и инцидент исчерпан. Можно бы, конечно, воспользоваться предложением и выпороть "командира", чтобы наказать парней – собирался же сделать внушение. Но не в этот раз. Даг рискнул, решив сразу определиться, каковы отношения между ними, и предоставив Заребсу красивую возможность самому выбрать, кто они друг для друга. И Заребс просто не мог оттолкнуть его сейчас, превратившись для друзей в кланового вождя. – Поднимись. Заребс вернул плеть Дагу. Тот поднялся, поклонился и бесстрастно оделся. – Олухи, – обреченно вздохнул Заребс, и наконец все шестеро облегченно рассмеялись. Заребс был шебутным ребенком, и отцу, понятное дело, часто приходилось его пороть. И за шалости, и за недостаточное усердие в учебе. И своих детей Заребс, разумеется, намеревался пороть со всей тщательностью. Но приятели-то взрослые парни. Конечно, друг не обиделся бы – сам подставился, да и другом быть не перестал бы. Но это всё же было бы изменение статуса. Заребс тем самым обозначил бы себя не просто как формального лидера, но и указал бы, что считает друзей подопечными, а не равными. Тот, кто берется пороть другого в наказание, берет на себя ответственность за воспитание и науку, защиту и заботу. А после ритуального поведения Дага ограничиться небольшим внушением У Заребса возможности не было. Или символические шесть ударов, или полноценные двести. *** Когда Нани заболела, они сделали всё возможное. Лучшая – действительно лучшая больница, самый качественный уход, личная сиделка, любые самые дорогие лекарства и процедуры... Но ничего не помогло. Тетя Нани сгорела за полторы декады. И никто в этом не виноват. Хотя от этого не легче. – Где это я читала: "Старики живут, пока чувствуют себя полезными"? – Тетя! – Я сейчас не о себе, мальчик. Про Нани. Она умерла, попав в больницу. Став ненужной. Дома я бы ее выходила. – Эх, тетя! Нани надо было в больницу два круга назад. – Вот и умерла бы на два круга раньше. – Клари! Мы были вынуждены. Она уже не вставала! – Можно подумать, я за лежачей не смогла бы смотреть! Зато она чувствовала бы мою и Хмеля любовь. Наше тепло, нашу нежность и заботу. Даже если бы не встала. Она была бы дома. А дома и стены помогают. Подняла бы я ее, если бы поверила себе, что нельзя ее отпускать в больницу. Ведь я чувствовала! Предательство это, Заребс – понадеяться, что кто-то справится лучше, чем я. Предательство, что бы ты ни говорил. И вина моя. Это безнадежно. Тетя Клари попусту винит себя. Но ему-то лучше, чем другим, известно: если чувствуешь себя в ответе за кого-то, то чувствуешь себя и виноватым за все беды, что с тем случаются. – Я ухожу, Заребс. Не знаю, сколько мне осталось, поворот или пара кругов, но чувствую, как тают жизненные силы, и истончаются нити, привязывающие меня к этому свету. Нани… Я должна была помочь ей. А я… Я предала ее. – Вы ни в чем не виноваты, тетушка! – По форме. Но для себя я всегда буду виновата, мальчик. И меня уже ничего не держит здесь. – Тетушка! Как вы можете говорить такое! А я?! Вы нужны мне! – Знаю, мальчик. Но я нужна тебе по привычке. Ты, конечно, погорюешь. Но ты выживешь. Тебя держат новые обязанности и настоящая любовь. Они помогут тебе. Без меня ты сумеешь справиться. Раз уж пережил смерть родителей и Нани и живешь дальше. – Неужели вы сетуете на мою женитьбу?! Вам всегда рады в моем доме. Вы будете жить с нами, и мы не дадим вам тосковать, ни я, ни Далин, ни Микки. Не может же быть, чтобы вы ревновали меня к семье?! – Даже не думай про такие глупости! Искренне любящий человек не может ревновать к счастью любимых. Я говорю спасибо всем Богам за то, что ты встретил Далин, за вашу любовь, за взаимность, за ее поддержку, за то, что подарила тебе чудесного сына. А вот то, ЧТО ты подумал и, слава богам, не осмелился сказать – не делает тебе чести. Я не осуждаю тебя, что ты держишься, и я не испытываю никчемной гордыни, что моя боль сильнее твоей. Я горжусь племянником, что у него хватает сил справляться с потерями и активно жить, а не существовать по инерции. Но у тебя есть за что держаться. А мне не за что, я угасаю и чувствую это. – Но, тетушка! Неужели не достаточно моей любви?! – Если бы я жила с вами, возможно, я бы уже привязалась. Но не случилось. Если бы у меня было настоящее дело, настоящее увлечение, любовь или долг – они послужили бы якорем. Нету ничего. А чувствуя себя виноватой в смерти сестры, я не могу заставить себя искать новое место в жизни. Без нее мне ничего не нужно. Пусто мне без нее. Но пустота меня не пугает. Просто всё стало ненастоящим, нелепым, бессмысленным.       У нас с ней были любимые блюда, которые мы готовили вместе. Я теперь не могу их готовить, – жалко улыбнулась Клари. – Только возьмусь за продукты, как перехватывает дыхание, застревая где-то в горле. Однажды заставила себя доделать до конца, а есть не смогла. Просидела над тарелкой, захлебываясь слезами и зажимая рот руками, чтобы не выть в голос. И так на каждом шагу: вот здесь мы гуляли вдвоем, сидели на скамеечке, любовались закатом; вот там открылся новый магазин, она всё хотела зайти туда, да так и не собралась; вот эту вот брошку я ей подарила; а вот тут у меня на рубашке дыра была, я зацепилась о гвоздь, а она вышивку сделала на этом месте...       Она говорила: "Какие у тебя красивые ручки!" Это у нее были красивые кисти с длинными тонкими пальцами. Она вообще была красавицей, моя Нани. До самого последнего времени. Серебро седины мешалось с пепельным цветом ее волос, создавая неповторимо благородный оттенок. У нее была нежнейшая кожа, словно у юной девушки, и изгибы спины, которым позавидовали бы одалиски. А какие потрясающе красивые глаза! А рисунок губ!.. А какой она была доброй! Мягкой! Щедрой! Искренней! Самой лучшей сестрой на свете!       Когда погибли твои родители, мы потеряли брата и Лори, которая была нам как третья сестра. А Горис потерял лучшего друга. Но нам нужно было поддерживать тебя. И в твоей потере, и в начатой тобою партизанской войне. Когда ушел Горис, у Нани осталась я. Она была нужна мне, а я ей. Мне так больно всё время! Так больно! Никогда не было так больно.       У нас были магвидио, которые нам нравились. Я бы, может, и сейчас посмотрела, но не могу – даже мысль увидеть кадры, что мы смотрели вместе, многократно усиливает боль. Если б я хотела покончить со всем разом, достаточно было бы включить ее любимый магфильм... Но нельзя – я не заслужила. Нет, смерть это не награда, конечно, – грустно усмехнулась Клари, – но смерть это амнистия.       Не могу простить своего предательства. И приговорила себя терпеть. Вот и терплю. Это моя кара, Заребс. Я просто тяну лямку существования. Как видишь, ничего страшного, я улыбаюсь и барахтаюсь. Но зачем – не знаю. Человеку необходимо быть нужным кому-то. – Вы нужны мне! Очень нужны! Переезжайте к нам. А если вам не достаточно забот, есть приюты, где вы могли бы подарить их обитателям любовь и опеку. Приюты стариков, инвалидов и детенышей, людей и животных, магических существ и фамильяров... – Нет, Заребс... Я имею в виду нужность, когда без меня невозможно выжить. До такой степени я тебе не нужна. Если бы у меня были дети, муж, любовник или питомец, я бы, вероятно, держалась. Любовь, она ведь разная бывает. Кто-то может взять себя в руки и жить несмотря ни на что. Кто-то в омут головой. У некоторых сердце от горя разрывается сразу. А у других глухая тоска застит свет, и человек тает постепенно, незаметно, но неотвратимо. Пока жил Хмель... И не строй планов, пожалуйста. Ты же не думаешь, что чужая старуха может заменить мне сестру! Так и новый фамильяр мне не заменит того, кто был моим другом с самого детства. Заводить новые отношения и обязательства у меня нет энергии. Нет душевных сил. И жить с вами я не буду. Мне легче в моем домике. Просто привыкай к мысли, чтобы отпустить меня с легким сердцем, когда придет мой день. – А что Хмель?.. – угрюмо уточнил племянник. В принципе, насчет фамильяра – это верно. Не каждый фамильяр уживется с вербером. – Ты же видел, как он становился всё слабее. Ослепший, оглохший, полупарализованный. Он потратил все силы, но не сумел вытянуть меня. Я благодарна ему за его самоотверженность и щедрость. Он делал всё, что мог. Но и я не могла его бросить и позволить себе уйти. Пока он жил, я отвечала за него. Теперь он ушел и освободил меня от обязательств. Я буду рада встретиться с ним за гранью. А ты не упрекай меня. В мире Богов мы увидимся со всеми, кто был нам дорог при жизни. Я мечтаю обнять сестру. И ее мужа. И твоих родителей. Таких, какими они были в лета нашей юности. – Тетушка, но вы молодая и красивая. Может, вам еще встретится человек, с которым захочется разделить свою жизнь. – Спасибо на добром слове, Заребс. Но я себя уже никак не воспринимаю, ни красивой, ни уродливой, ни старухой, ни молодкой. Меня, мой мальчик, уже, можно сказать, и нету. Приходя в гости, Заребс видел, как ветшает домик, и понимал, что тетушка уделяет всё меньше внимания бытовым чарам, всё больше проводя времени на веранде в кресле... А иногда даже уходит и лежит в берлоге возле домика. Раньше тетушка не любила оборачиваться, для нее это была лишь боевая ипостась. А теперь вот... Они больше не говорили о потерях и боли, тетушка искренне радовалась гостям, была весела и деятельна, но всё быстрее уставала и только улыбалась. *** Дети очень легко считают себя виноватыми. В том, что их отправили в приют, в разводе родителей, в смерти близких. Страдают от вины, которая то ли есть, то ли выдумана ими самими. Дети – да. А взрослые – разве нет?! Разве не чувствуешь, что должен был где-то поступить не так, что-то сделать, что-то не сказать... И может быть... всё случилось бы иначе, пошло по другому пути... Эх, тетя! Еще одна смерть. Еще одно имя на его личном кладбище тех, кого не смог удержать, не смог спасти, за кого отвечал и не выдюжил. Время не лечит. Папа… мама… они ушли давным-давно, а легче не стало. Разве кому-то стало бы проще, если бы было видно насколько ему плохо, если бы он выл и рычал, если бы он не сжимал зубы, если бы позволил боли просачиваться во взгляд... Разве можно доказать себе, что ты не виноват? Если подумать всерьез, то при тех же вводных, ты поступал бы так же. А значит, никакой из своих поступков невозможно оправдать стечением обстоятельств. Решения каждый раз принимал ты, а следовательно только ты и виноват. За всё, что происходит рядом с тобой, только ты отвечаешь, и нельзя ни на кого иного переложить эту ответственность. Они были твоей любовью привязаны к твоему сердцу, и, уходя, выдирали из него куски. Может ли перестать болеть изодранное сердце?! И может ли облегчить эту боль знание, что сам в ней виноват?! Тетя-тетя! Последняя оборвавшаяся связь с его детством, с его прошлым, со временем, когда все были рядом, с ним самим – еще не знавшим потерь. Неожиданное нападение соседей, гибель родителей, жизнь в пещерах, откуда они предпринимали вылазки и охотились на захватчиков, смерти, смерти, смерти… С врагами они в конце концов справились. А потом восемь кругов счастья... Порою трудного, но такого светлого. Далин – его принцесса, его чудо, его свет! Его любовь, вспыхнувшая как лесной пожар. И неожиданно свалившееся спасение их маленького герцогства. *** Но сначала были выборы вожака. И навязанная ему власть. И герцогский замок, куда невозможно попасть. – Ну и что мне с этой властью делать? Никому ничего не нужно. Родные и пара десятков верных друзей – все, на кого я могу положиться. – Еще и круг не минует, как пройдет эйфория победы, начнутся стычки, и наши люди отправятся грабить соседей... – Без замка мое звание герцога пустой звук. Мне нужно к Алтарю. А этот перстень, – Заребс с недовольством глянул на кольцо на пальце, – ничего не открывает. Хотя должен! – Замок временно недоступен. Он заперся сам, когда погибли твои родители, – успокоила старая шаманка. – Он защищается. Но он откроется. – Когда? – Скоро. Если я правильно слышу духов предков, он откроется некроманту с душой ангела. – Опять загадки... *** Девушка вышла к лагерю, глядя вокруг недоуменным взором: несколько шалашей и костров, около которых сидели и обедали с полсотни довольно потрепанных мужчин и женщин. – Что, милая, не знаешь, куда попала? – приветливо спросила шаманка. – Знаю, матушка, только ожидала чего-то более оборудованного. Поосновательнее, что ли. – То есть то, что к герцогскому шалашу вышла, то ты знаешь. – Да. Мне мой Бог-Покровитель так и сказал, что, мол, нынешний герцог и его давние подданные нуждаются в моей помощи. Герцогство Урсур заключило договор с моим Господином много-много поколений назад. И за это время нас призывали трижды. Но прошлые разы попроще были. Дважды герцоги взывали о помощи в сражении, когда остались почти без войска против вражеской армии – встать в строй, и однажды после мора, прокатившегося по горам и выкосившего половину взрослого населения, – детей поднимать... – Герцоги имели договор с Богом Смерти? – удивился Заребс. – Но я не взывал к нему. – Взывали, только сами не заметили. Вы подумали: "Рад буду поклониться Ангелу Смерти, если поможет мне выпутаться из этого бедлама". А мой Господин всегда верен своим обязательствам. Заребс припомнил, что действительно подумал так в ответ на пророчество шаманки. – Значит, вы некромантка, посланница Бога Смерти? Которую я невольно призвал? – и, глядя на кивнувшую девушку, Заребс поднялся и низко поклонился. Герцоги Урсура тоже всегда держат свои обещания, даже данные нечаянно. – Я плохо разбираюсь в некромантии, госпожа, и мало что понял из вашего рассказа. Впрочем, даже неожиданность не извиняет моего неучтивого поведения. Прошу к нашему костру и разделить скромное угощение. Девушка присела на бревно и не чинясь присоединилась к трапезе. Несколько бесед герцога с девушкой в ближайшие дни не только прояснили всё о давнем договоре и наметили план дальнейших действий, но и зажгли в душе юноши зарю пробуждающегося чувства. Много веков назад в Урсуре случилось страшное землетрясение. Были разрушены дома, погибло множество людей. Ситуация была похожа на нынешнюю, и решение проблемы было схожим. Некому было пахать и сеять, некому работать в кузнях и мастерских, некому служить в герцогской дружине, и некому, само собой, прислуживать в замке. Тогдашний герцог и обратился за помощью к Богу Смерти. А к кому еще обращаться, если смерть собрала с герцогства невиданный урожай. Тогда, передав герцогство младшему брату, своей добровольной смертью на алтаре и не только смертью герцог выкупил – нет, не жизни подданных, они уже погибли все, а посмертие тех, кто добровольно согласился остаться призраками, но послужить герцогству. Эти призраки почти не призрачны. То есть вполне осязаемы и свободно могут пользоваться материальными предметами. И призраки работали и служили на земле Урсура. Почти три поколения. Пока народились в достаточном количестве новые подданные. С тех пор добровольцы состоят в свите Бога Смерти, а в случае зова правящего герцога являются на помощь. А герцог Бэр, напротив, отправляется к престолу Бога на время нахождения его бывших подданных в Урсуре. Остальное же время проводит прикованным к Алтарю, на котором погиб. Поначалу герцог, находящийся в отчаянии, собирался не только умереть в пытках на алтаре, но и готов был свое посмертие проводить в непрекращающемся ритуале принесения жертвы. Однако Бог Смерти был милостив к герцогу Урсура Беру, позволив ему всё время, что он не служит у божьего престола, просто сидеть, прислонясь к алтарю. Ну, а освободить его от оков нужен некромант. Поскольку своего некроманта у верберов нет, то Бог, услышавший зов Заребса, отправил им на помощь Далин. А судя по невозможности герцога попасть в замок, ее помощь нужна им еще сильнее, чем предполагалось. Заребс хотел идти вместе с Далин, но девушка воспротивилась, сказав, что некромантские ритуалы не любят присутствия живых поблизости. Она позовет его, когда закончит. И Заребс скрепя сердце отпустил ее одну, надев ей на пальчик герцогский перстень и оставшись в лагере ждать и переживать за ту, кто так внезапно стала дорога его душе. А Далин считала свою работу совсем не сложной. Проведя по предплечью лезвием некромантского кинжала, она прочла заклинание, окропила своей кровью порог, обмакнула в кровь перстень и, начертив им на двери тайные руны, приложила перстень к замкУ. И зАмок гостеприимно распахнул двери ей навстречу. *** – Здравствуйте, уважаемый! Призрак вздрогнул от неожиданности. Обычно ведь как происходит? Холод, что аурой окружает призрака, касается ауры живого, и тот, в зависимости от собственного характера, как-нибудь да реагирует на это прикосновение. Подавляющее большинство охватывает непреодолимый страх. У некромантов бывает и по-иному. Кто-то испытывает ненависть и желание уничтожить потустороннюю сущность. Кое-кто – азарт и тоже желание развеять неупокоенную душу. Многие, кого хорошо учили, – деловой настрой, ведь призрак остается, если у него неоконченное дело, и ему необходимо поспособствовать это дело завершить, прежде чем душу можно отправить в посмертие. Редкие личности испытывают жалость и искреннее желание помочь. Но в любом случае эмоция и настрой живого, соприкоснувшегося с "аурой" призрака, сразу дойдут до привидения, задолго до того, как живой его увидит. А чтобы человек подошел к призраку незаметно для того?! Такого не бывает! Не бывает, и точка! Призрак повернулся. Девушка стояла рядом и благожелательно улыбалась. – Вы мне не подскажете, к кому я могу обратиться? Видите ли, юный герцог не может попасть в свой замок. Мне нужно выяснить, как ему помочь. – Вам к Хранителю надо. – Можете проводить или подсказать дорогу? – К сожалению, нет. Мы не ходим по коридорам, а вы не пройдете сквозь стены и перекрытия. Вам в подвал нужно спуститься. Там и Алтарь, и Хранитель. Я тут дворецким. Могу созвать слуг и представить им хозяйку. – Нет, не нужно. Я сама на всех посмотрю. Не говорите никому. Спасибо за подсказку. Не говорить! Разумеется, он никого предупреждать не станет. Дураков нет нарываться на недовольство некромантки, да еще такой, приближения которой не слышишь. Хотя обычно у него везде порядок и слуги вышколены, но если кто не тем чем надо занят, пусть сам на себя пеняет. *** – Не надо его бить, ему больно, – раздался участливый голосок, и повар чуть не подпрыгнул от нежданчика. За его спиной стояла некромантка. Юная и несомненно живая. Конечно, от некроманта эмоций не скроешь, но повар решил делать вид, что она его не напугала. – Так учу же я его. Вернутся хозяева – нужно будет готовить. А он опять сахар на пол просыпал, безрукий. А с другой стороны, если бы он не хотел поварскому искусству учиться, я бы его просто выгнал с кухни, и всё. А он хочет. Хочешь же? Мальчишка, потерявший дар речи от появления девушки, молча кивнул. – Ну, а раз хочет, то буду учить. А без розог какая учеба?! Мальчишка снова кивнул. – Ну, если он согласен, то учите, конечно, – девушка улыбнулась, повернулась и вышла из кухни, оставив ошеломленных призраков. На кухню ее привели детские крики. Но не некроманта удивлять строгостью и болью при обучении. Все руки покрыты старыми и свежими шрамами. Далин ходила по замку, находя всё новых призраков, занятых делом, и знакомилась с ними. Некоторые двери стояли распахнутыми, другие открывались при прикосновении кольца, на третьи девушка брызгала своей кровью. Призракам-то всё равно, открыты двери или заперты, и есть ли двери вообще. Замок блистал чистотой и порядком. Хозяев явно ждали. Далин снова прислушалась. Кажется, остался только один незнакомый призрак. Самый сильный, и он точно чувствует ее приближение. И волнуется. Однако ничего не делает. Интересно. Далин отправилась на ощупь искать дорогу к нему по эманациям. Ну вот и алтарный зал. На нижних уровнях подвала, разумеется. Даже ниже казематов. И дорогу сюда найти никто бы не смог, если бы не знал. Путь на тайную лестницу закрывала не дверь, а глухая стена, открывшая проход по уже привычному сочетанию брызг ее крови с герцогским перстнем. Арка, ведущая в зал, затянута силовой завесой. Ну, судя по всему, Далин герцогский замок признаёт за хозяйку, так что проблем нет. Девушка полоснула некромантским клинком по руке и дала струйке крови свободно бежать на порог, дожидаясь пока пелена рассеется. – Здравствуйте, хозяйка! В алтарном зале призрак, выглядящий знатным рыцарем из древних времен, в дорогих доспехах и с властным выражением лица, сидел на полу, прикованный к алтарному камню. – Приветствую вас, герцог Бэр! – девушка выполнила почтительный реверанс и приветливо улыбнулась. – Пришли освободить пленника? – Ваше собственное благородство удерживает вас крепче цепей, мой лорд! Мне ли не знать! Рыцарь слегка смутился и постарался скрыть смущение за насмешливым выражением лица. – Я чувствую, что зАмок уже полон слуг. – На этот раз обмен будет долгим. В герцогстве осталось очень мало жителей. Очень многие погибли при нападении соседей и за время партизанской войны. Вы ведь знаете свой народ. Верберы не желают жить под властью чужаков. Как только вы явитесь к божьему престолу, сюда отправятся практически все ваши подданные: и крестьяне, и ремесленники, и ратники. Бывшие герцог с герцогиней погибли три круга назад, а юный герцог не мог пройти коронацию, так как замок закрылся и не пустил сюда захватчиков, – пока Далин говорила, она поливала призрачные оковы своей кровью, и те таяли. – Вы ведь дождетесь, пока я приведу сюда герцога, и совершите посвящение? Вы его единственный старший кровный родственник. – Не беспокойтесь, госпожа! И дождусь, пока Алтарь примет его кровь, и возложу корону на его голову. И пожелаю ему удачного правления и, насколько я вижу, личного счастья! – рыцарь мягко улыбнулся, а девушка, в свою очередь, смутилась. Да, древний герцог заглянул в ее сердце. *** – Мне было круга четыре, когда няня не углядела и я упала с мостика в речку. Конечно, никто не учил плавать маленькую леди. И я утонула. Тогда и встретилась впервые со своим Богом. Он спросил: "Хочешь жить, малышка?" И я ответила, что да, очень, потому что умирать мне не понравилось. "Если хочешь жить, скажешь, что хочешь учиться. С прошедшими Грань не спорят. Если будешь настаивать на своем". Я согласилась и почувствовала, что мое тело выкинуло на берег. Когда подбежали, жизни во мне практически не было, но наш лекарь меня откачал. – Получается, ты из благородных, Далин? Извини мое удивление, но девушки из благородных редко занимаются твоей профессией. – Я понимаю. И привыкла. Мой отец – барон. И ты прав, когда я заявила, что хочу учиться, батюшка был в шоке, а матушка расплакалась. Меня все уговаривали, зачем, мол, тебе это? Ты можешь жить в свое удовольствие, развлекаться, играть, наряжаться, в свое время полюбишь красивого и благородного юношу, приданное у тебя достойное, выйдешь замуж и будешь развлекаться дальше. Женщинам из богатых семей не нужно учиться и работать. Разве маме плохо живется? Маме живется хорошо. Они с папой любят друг друга, и жизнь обеспеченной баронессы ей к лицу.       Однако я была настойчива. Тогда отец стал меня пугать. Мол, придется нанять мне учителей, а я де вижу, как беззаботно живут старшие сестрицы, а братьям приходится учиться и наукам, и владению оружием, у них нет свободного времени, но этого мало – учителям дозволено наказывать учеников, и я наверняка слышу, как порой братишки кричат под розгами. Что ж? Вероятно, уговорили бы меня, если бы это была моя прихоть.       Но Бог Смерти был очень убедителен. Он сказал, что шансов у меня нет. Что у матушки были тяжелые роды, и повитуха при обряде родовспоможения просила его отложить встречу со мною до того времени, когда я стану постарше и сама смогу с ним договариваться. Так что я оказалась посвященной ему при рождении. И либо я учусь быть некромантом, либо однажды не выживу. – А можно спросить? Или это некромантская тайна? – улыбнулся Заребс, и Далин с любопытством подняла на него взгляд. – Рассказывают, что часто жизнь некроманта сопровождается смертельно опасными происшествиями. Это особый риск некромантов или наоборот? – Хм. Скорее наоборот, – лукаво усмехнулась девушка. – Дело в том, что есть люди, чья судьба – отправиться на встречу с Богом Смерти. И пока эта встреча не произойдет, каждый смертельноопасный случай может привести к смерти. Если же человек, вернувшись после такой встречи, стал некромантом, то каждое возвращение из-за Грани зависит только от его мастерства. – Это удачно, – засмеялся Заребс. – Я могу быть уверен, что моя невеста не погибнет случайно. – Не погибнет. И тебя вытащу. И своего ребенка. Но это не значит, что тебе, или нашим детям, когда они у нас будут, следует попусту совать голову в петлю. – Ну что ты, милая! Разве я не понимаю, что маг, чтобы вывести кого-то из-за грани, тратит жизненную энергию, а не просто магическую? Так значит, маленькая Далин настояла на своем? – О, да! И зря папа пугал. По-моему, жизнь малышки стала гораздо увлекательнее. Это не то что чинные прогулки под наблюдением вечноозабоченных нянюшек или чопорных наставниц. Я плавала в реке и лазила на деревья, скакала на лошади и бегала наперегонки с братьями, училась готовить еду и зелья, владеть магией и рапирой, читала учебники и романы, заучивала руны и заклинания, изучала географию и историю... Мне было очень интересно. Но знаешь, я не кричала под розгами. У вернувшихся из-за Грани иные отношения с болью. Да и вообще: первые инструменты, с которыми мы начинаем работать – некромантский кинжал и огонь свечи. *** – А ты, правда, научишь меня по стене лазать? – в голосе мальчугана слышался недоверчивый восторг. К практически вертикальному и почти гладкому склону горы его до сих пор не подпускали. А хотелось ужас как! – Для начала я должен тебя наказать. – Ну... да. Знаю. Наказывай, – тоскливо вздохнул Микки. – Не расстраивайся, милая! – Заребс просительно дотронулся до руки жены. – Так нужно. Без хорошей порки не воспитаешь хорошего медведя. И Микки, вон, уже приучен. – Мама, не сердись! – сын повторил жест отца, дотронувшись до другой ее руки. – Ладно? – Да, ладно уж! – Далин потрепала мальчишку по голове. – Иди, мой герой! Получай свою награду. Они шли по коридору к самому ненавистному мальчишке месту во всем замке. В кабинете отца – личном кабинете, не том, который для встреч – он бывал только для выволочки, словесной или физической. Шли рядом, отец и сын, герцог и его маленькая копия, пытающаяся во всем походить на отца. Заребс понимал, что Микки сейчас трусит страшно – он слишком маленький, чтобы бестрепетно ожидать боль. Но знает уже, что ни о какой поблажке не может идти речи. Так что старается выглядеть спокойным и в кабинет входит не мешкая. Молодец, вообще-то. Пока Заребс снимал ремень, отстегивая от него висящие там предметы, вроде кинжалов, кошелей и фляжек, ребенок деловито готовил "воспитательное место". Заребс помнит, как это тягостно – готовить для себя место. Микки передвигает ближе к середине оттоманки один из боковых валиков, открывая подлокотник из реек и столбиков, заголяется и укладывается, взявшись за столбики руками. Ерзает, устраиваясь поудобнее, чтобы ничего не мешало. Устроился. – Читай спич. – Голова у человека, чтобы думать. Уши – чтобы слушать, рот – чтобы говорить, глаза – чтобы смотреть, ноги – чтобы идти, руки – чтобы работать. А попа – чтобы отвечать, когда они делают что-нибудь неправильно. Чтобы прочувствовать ошибку и запомнить, – мальчишка непроизвольно всхлипнул. Понятно, что этот текст отскакивает от зубов. Когда ты то и дело его повторяешь. Отец подошел к распростертому телу. – Я тебе запрещал лазить на стену? Запрещал. Ты не послушался? Не послушался. Если бы тебя Даг не заметил и не снял с полки, как бы ты оттуда спускался? Или так и сидел бы там незнамо сколько? "И как ты до нее-то добрался? Хорошо еще, что не перекинулся от испуга. Медвежонку бы там не удержаться", – прибавил мысленно и продолжил: – А если бы свалился? Переломал руки, ноги. И был бы у меня наследник-калека? Хорошо, если не шею. Если человеку говорят, а до его головы не доходит, информацию приходится вбивать через зад. Ремень опустился на поименованное место, выбив из мальчишки вопль. Хороший ремень, широкий, плетеный, перекрывающий чуть ли не половину ягодиц. Строго говоря, Заребс бил не сильно, трезво оценивая возможности ребенка. Но тому было вполне достаточно. И вскоре прозвучало: – Прости меня! Я больше не буду! Порка приостановилась. – Что ты не будешь? – Лазать на стенку один не буду! – Не то! Думай дальше! – ремень возвратился к работе. – Больно! – Больно. Заслужил. Еще пара ударов. – Я понял! Папа! Хватит! Снова остановка. – Что ты понял? – Я не буду лазить туда, куда ты запрещаешь. – Допустим, уже неплохо. – Я обещаю. Не нужно больше ремнем, – вздохнул Микки. – Хорошо. Попробую поверить. Значит, осталось двадцать розог. На память. Мальчишеские глаза провожают отца, идущего к высокой красивой вазе, из которой своеобразным букетом торчат розги. Отец выбирает прут, возвращается к сыну. Поперек розовых полушарий вспухает более яркая полоска. Свистит розга, мальчишка взвизгивает, рыдает и сучит ногами. Но побелевшие пальчики отчаянно сжимают столбики подлокотника, и попа мужественно лежит на месте. А большего и требовать грешно от такого малыша. Двадцать. Микки сполз с оттоманки, натянул штаны, вернул на место валик. Розга полетела в камин. Папина рука одобрительно сжала плечо: – Молодец! Мужчина! Пацан недоверчиво поднял взгляд: не смеется ли над ним отец? Вроде, не смеется. – Это ничего, что ты пока кричишь. Зато лежишь ровно. И у тебя впереди мно-о-ого лет для тренировки терпеть молча. Научишься. – А тебя в детстве тоже больно пороли? – невольно выдал себя малыш, выставив наружу старательно подавляемую обиду. – Да. И чем старше, тем больнее, – успокоил отец. Микки вздохнул. А что тут скажешь? Медвежат воспитывают жестко. Даже обычные медведи, не верберы которые. Жаль, папа не разрешает сразу оборачиваться. Только на ночь. Зато утром и воспоминаний не останется. И можно придумать новую каверзу. Нет, обещание он сдержит, он же мужчина. Но и без папиных запретов вокруг столько интересного! Да и главное – папа пообещал научить лазать по стене. Стоило? Стоило!