Богиня и Ожерелье Миров

Тибра славится непревзойденным мифрилом, отборным жемчугом и уникальными драгоценными камнями. Поэтому сабля для императора Вещницы и шкатулка с самоцветами для императрицы были, конечно, даром достойным императоров. А вот потом посол слегка запутался. Орента был назначен послом внезапно и чувствовал себя очень неуверенно. Собственно, он вообще не был политиком – всего лишь придворный ювелир. Во-первых, выходило, что дипломаты, готовящие посольство, ошиблись при пересчете императорских детей. Одна недостающая принцесса и один лишний принц. Вообще-то говоря, кем был младший ребенок, было не принципиально. Детские игрушки для такого младенца были одинаковы и для девочки, и для мальчика: погремушки в форме скипетра и державы, а также бусы, вешаемые над колыбелью, выполненные из мифрила и украшенные знаменитым тибрским жемчугом. А вот три привезенных кинжала пришлось вручать подросткам. И срочно переигрывать, что вручать наследнику. Порывшись в закромах, Орента обрадовался, найдя великолепный письменный набор из драгоценных камней и всё того же мифрила, и, кажется, угодил юноше. Так что одну нитку жемчуга пришлось оставить себе, хорошо, что четыре нашли своих хозяек. А то он чуть не промахнулся, приняв старшую принцессу за няню малыша. Вручив жемчуг также двум девушкам 14-ти и 13-ти лет, и девочке 8-ми лет, он наконец смог расслабиться. А получилось всё так. На аудиенцию у императорской четы Орента направлялся в сопровождении помощника, несшего сундук с дарами и всяким-разным для непредвиденных случаев, слава богам. У ворот его поприветствовал церемониймейстер и шествовал впереди, показывая дорогу, когда на подходе к центральному зданию они наткнулись на трех подростков, фехтующих друг с другом. Орента сказал бы, мальчиков, если бы не сомневался, что дети так владеть шпагой не способны. Ну, а юношами их назвать всё же было никак невозможно. Ребята носились как черти, перепрыгивая через перила, уходя от ударов перекатами и уклоняясь от лезвия, практически проткнувшего тело, едва заметным поворотом корпуса. Звенела сталь и звенел мальчишеский смех. – Ваши Высочества, – с упреком в голосе поклонился церемониймейстер. Подростки резко остановились, пропуская посольство Тибры, слегка склонив головы в ответ на приветствие посла. Три фигуры и три лица, схожих между собой, как однояйцевые близнецы, в идентичных парадных костюмах принцев, со шпагами, которые были одинаковыми движениями ловко закинуты в ножны. А Орента отчего-то был уверен, что близнецов должно быть двое. Очень плохо сработала разведка. Император и императрица приняли посла в тронном зале, как и полагается. Однако никаких придворных в зале не было. Орента обратил внимание, что оба трона одинакового размера и вида, что по обычаям Ожерелья означало, что супруги являются равными соправителями. А еще посол заметил, что императорские троны не похожи на пыточные приспособления, как в Тибре, а представляют собой удобные кресла. Наследник в соответствии со всеми правилами хорошего тона стоял за креслом отца. Император сделал знак стоявшему у дверей пажу и тот мгновенно исчез, а через несколько минут в зал вошли давешние принцы, поприветствовав императорскую чету и встали слева от императорского трона. – Вас зачем просили выглядеть прилично? – лукаво вопросил император. – Чтобы вы перепугали нашего гостя, устроив сражение? Видно было, как отец гордится способностями своих сыновей, и Орента любезно улыбнулся: – Что Вы, что Вы, Ваше Императорское Величество! Их Высочества выглядели не просто прилично, а просто великолепно! Я восхитился их умениями! Затем три девочки, сделав реверанс, встали справа от императрицы, и следом вошла взрослая девушка, держа на руках младенца. Девушка была одета очень просто, и Орента в первый момент принял ее за няню младенца, но, вручив ребенка императрице, девушка остановилась за ее троном, что показывало, что она принцесса, причем старшая. Глашатай представил посла, и тот вручил императору верительные грамоты, произнес приветственное слово от имени короля Тибры и попросил дозволения передать дары, на что получил благосклонное согласие. Вот так и получилось, что Орента преподнес подарки императору и императрице, быстро переиграл с подарком наследнику, и был очень рад, что юноша отнесся к письменному набору, словно Тибра оказала ему искреннее уважение, оценив по заслугам, а не вручив традиционное оружие. Орента подивился, что император сам взял почтительно преподнесенную саблю, впрочем посредника, который мог бы принимать дары вместо императорской семьи, в зале и не было. Не глашатаю же их брать, и тем более не пажу – единственным, кто находился в зале, кроме послов и императорской семьи. Орента слегка растерялся, куда девать шкатулку, но императрица насмешливо сверкнула взором и протянула руку. Когда из сундука появился письменный прибор, сопровождаемый пожеланиями наследнику долгие леты пользоваться им на благо империи и с удовольствием для себя, юноша сделал шаг вперед и забрал подарок у посла. Мальчикам достались кинжалы, девушкам жемчуга, игрушки для младенца сначала приняла императрица, погремушка-скипетр тут же оказалась в ладошках и зубах малыша, а остальные забрала старшая принцесса. Миссия-то была давно оговорена и заключалась в передаче официального предложения Тибры о заключении помолвки тибрского наследника с одной из принцесс вещницкой империи. Были вручены все документы: договор о дружбе и сотрудничестве, обязательства королевства перед Империей, гарантии королевской семьи перед будущей супругой наследника, свидетельство о подарке невесте в личную собственность прелестного маркизата с жемчужной бухточкой, а также собственноручно написанное принцем письмо с выражением надежды на очное знакомство в недалеком времени, и, конечно, портрет Его Высочества в полный рост. Кажется, всё обошлось, и Орента удачно выкрутился. Но всё же, как вышло, что он привез три кинжала для принцев, включая наследника, и пять ниток жемчуга? Ну и откуда было знать ювелиру, что дипломатический корпус Тибры в подсчете детей не ошибся, однако посол решил с подарками удачнее, чем мог бы? Десятилетних близнецов было действительно двое, а третьей в неразлучной троице "бандитов" была их одиннадцатилетняя сестра. И, само собой, кинжал ей был гораздо нужнее каких-то бусиков. А семья императора действительно своеобразная. Кто бы еще, и даже не император, а просто знатный сеньор позволил бы старшему сыну служить у него обычным секретарем ("пока не наберется нужного опыта"), а дочери расти сорванцом, раз ей так вздумалось? Альс уже в круг была упряма и стягивала с себя юбки и платьица, оставаясь в панталончиках. А мама, только что разрешившаяся от бремени двойней, сказала: "Оставьте малышку в покое. Не нравятся ей юбки – пусть ползает в штанишках, оно и впрямь удобнее". В двухлетнем возрасте, когда наставники потихоньку начали заниматься с чуть подросшими братьями, Альс сама приписала себя к этой компании, категорически отказываясь с ними разлучаться. И император велел учить дочку наравне с мальчиками. Грустные куклы, так ни разу и не наряженные, и шкатулки с детскими драгоценностями были торжественно подарены четырехлетней сестричке, а в руки младшей принцессе дали деревянный меч, посадили ее на лошадь, и позволили играть с братьями в оловянных солдатиков. Альс окончательно перебралась в игровую комнату близнецов, покинув девичью. Стреляли игрушечные пушки, летали иллюзионные файерболы, строились мосты и крепости. Девочку одевали, как братьев, и вскоре мало кто вспоминал, что принцессам приличнее владеть иголкой, а не шпагой. Хотя иглами вся троица "бандитов" тоже владела. А на лошадях, между прочим, уверенно сидели и все их сестры. Разумеется, как и в любом старом замке, в императорском дворце имелась уйма тайных ходов и потрясающие подземелья. И, безусловно, трем шкодливым ребятам ничего не доставляло столько удовольствия, как их находить и обследовать. Дворцовые лабиринты – поле для бесконечных открытий и приключений, так что пока подросткам хватало для путешествий собственного замка и ближайших гор с их лесами и пещерами, в некоторых из которых, кстати, обнаруживались выходы из подземелий. *** Когда посольство удалилось, император вместе со всей семьей отправился в кабинет, выложил на стол все пришедшие из Тибры бумаги и предложил с ними познакомиться. В принципе, домочадцы были в курсе, что Тибра прибыла сватать императорскую дочь за наследника. И девушки, кроме Альс, по девичьим обычаям волновались и воображали себе всякое разное. Они с воодушевлением перечитывали учтивое и вдохновенное письмо принца и разглядывали его портрет, поставленный у стены. Император приложил к письму уникальный артефакт, позволяющий не только видеть почерк писавшего, но и слышать его голос, словно он сам произносит слова, причем так, как он их бы и говорил, так, как думал, когда писал: с запинками, волнением, спокойствием или насмешкою, с искренностью или пафосом. Потом, ласково улыбнувшись дочкам, отец попросил подумать, кто из них хочет замуж за тибрского наследника, а кто не хочет – теперь, когда они его услышали и увидели портрет. Через декаду посол возвращался в Тибру, везя окончательно заверенные документы о заключенной помолвке Вольва, кронпринца Тибры, и младшей дочери вещницкого императора восьмилетней Омелии. Вместе с портретом принцессы и милым письмом от нее, где девочка выражает надежду на встречу, возможно еще до свадьбы, но как будет угодно судьбе и Богам. *** Впрочем, Тибра совсем не собиралась выразить неуважение к Вещницкой Империи, отправив послом придворного ювелира. Просто в Тибре был переполох. Исчез наследный принц. А сообщать об этом, тем более в Вещнице, абсолютно не следовало. Куда мог деться самый охраняемый гражданин Тибры? Прекрасно воспитанный наследник, превыше всего ставящий долг? Подросток, никогда не проявлявший склонности к необдуманным поступкам? *** За проступки, ошибки, баловство, недостойное поведение – наследника никогда не наказывали. Никогда. Никаким способом. Отец-король разговаривал с ним. Уважительно, заинтересованно, внимательно, понимающе. И Вольв всегда проникался. И знал, что нужно исправить всё, что можно, и запомнить, как нельзя, а еще, что он никогда больше не повторит такого. Он ведь не просто мальчик. Он – будущее королевства. Он это Тибра, и Тибра – это он. Честь наследника – это честь Тибры. Его учили править. Наверно, Тибре повезло. Он был довольно спокойным ребенком. Он не только шалил, ему были интересны начертательная магия, история Тибры и Ожерелья, география с полезными ископаемыми и производимыми продуктами, расчеты пошлин и торговли, отношения между странами и между придворными с их подводными течениями – как мудреные настольные игры. Он отлично понимал, что это его будущее, и не страдал от невозможности самому отправиться на приключения в дальнее далеко. Про приключения гораздо интереснее было читать, чем в них участвовать. Он знал, что должен владеть оружием и пегасом лучше сверстников, и он владел. Он умел драться, но точно усвоил, всей своей душой, что лучшая драка, как и война – та, которой удалось избежать. Наследник, которого тянет учиться быть правителем – благо для государства. Особенно, если наследник понимает, что быть правителем – это не упоение властью, а ответственность перед страной, перед подданными, перед своей совестью и перед Богами. Вольв понимал. Они с отцом ездили по городам, деревням и пастбищам. Рассчитать, что делать, чтобы не грабить народ налогами, но чтобы хватало для страны в целом, чтобы не позволить чиновникам своевольничать на местах, но поддержать тех, кто радеет за вверенные территории, чтобы не поощрять дармоедов, но не дать пропасть тем, кому нужна помощь... Присутствовал на всех советах и заседаниях верховного суда. Работал с документами: финансовыми отчетами и политическими договорами. Беседовал с послами и собственной знатью. И всё это плюс к обычной учебе, как у любого ребенка. А в свободные часы – их было немного, но они всё-таки были – принцу никто не мешал забывать, что он принц. Не только лазать по дворцу, изучая все его тайны, со скрытыми ходами и комнатами, с подслушивающими устройствами и подглядывающими глазками. Но и бродить по городу, забредая в самые неожиданные места. Вольв знал город не хуже хорошего чичероне. И даже завел себе компанию дружков из босяцкого района, чтобы беситься вместе с ними. Тот факт, что на самом деле принц всегда оставался под наблюдением, мальчика, привыкшего к этому с рождения, абсолютно не беспокоил. Охрана не попадалась на глаза и в развлечения его высочества не вмешивалась. Ну так и пусть себе охраняют. Слава богам, он пока всего лишь наследник трона. Быть королем куда тяжелее. Вольв видел, как выкладывается король, как внимательно выбирает советников, как прислушивается к их мнению, как выслушивает донесения шпионов... Но никогда никому не позволяет управлять своими решениями. Решение короля – его право, его ответственность и его головная боль. И сын должен научиться всему, пока у отца есть возможность его научить. Но отец не был и сухарем. Он играл с ребенком, вместе с ним отдыхал и развлекался, смеялся вместе с ним, верил ему, любил его и гордился им. Никогда не забывая похвалить и наградить. А мама-королева!.. Нежная, добрая, красивая! Как они с папой смотрели друг на друга! Вольв видел: этот взгляд обещал счастье, помощь, доверие и отражал неизбывную боль в сердце – невозможность жить друг без друга. А ведь не всегда можно спасти... И оба это знают. А как трепетна и безбрежна была любовь мамы к сыночку! И Вольв любил родителей до самозабвения, чувствуя, как эта любовь сжигает сердце невозможностью это сердце отдать им. Он постоянно это помнил, стараясь быть достойным сыном. *** А ЭТО... Он не боялся. Он ненавидел ЭТО. И точно знал, что перед ЭТИМ его трясет именно от ненависти, от ярости, от бессильной злости. Но не на отца. Он не мог ненавидеть короля-отца. Ни короля, ни отца. Ни капли. Он знал, почему отец так поступает с ним, знал, понимал и принимал. Но ненавидел ЭТО всей душой. Не боялся. Совсем не боялся. Не боялся боли – даже смешно: на тренировках было гораздо больнее. Не боялся унижения, потому что это было отвратительно, но настоящим унижением не было. Если бы это было наказанием за проступки, это было бы унижением. Потому что заставить человека признавать за кем-то право унизить тебя в качестве расплаты, так как не можешь ничего этому противопоставить – действительно унизительно. Не можешь, и из-за слабости признаешь его право решать, виноват ли ты и принимать решение о мере твоего наказания – это унизительно. Так что унижения он тоже не боялся. Унижения не было. Зато был такой стыд, который не вмещался в душу. Но стыд был не в том, что ЭТО в принципе стыдно. Если бы он вынужден был бы проделывать это не перед отцом, а перед кем угодно другим: наставником, придворными, камердинером, слугами – это был бы именно тот, правильный стыд. Потому что это действительно стыдно, особенно принцу. Или если бы он испытывал стыд за свою вину. Это был бы другой стыд, но тоже правильный. Вероятно, если бы он был нормальным, он бы и при отце испытывал нормальный стыд. Но он точно знал, что он ненормальный. Потому что стыдился именно отца. И стыд, который он испытывал, был стыдный стыд, нехороший. Он стыдился самого стыда, запредельно, он никогда бы не позволил никому заметить именно этот стыд. Он не мог признаться и потому каждый раз должен был через это проходить снова и снова. И оттого ненавидел ЭТО со всей яростью. А деваться было некуда. ЭТО было обычаем. Одним из тех древних, освященных веками обычаев, которые молодежь всегда считает пережитком прошлого. Вольв был уверен, что отец смотрит на ЭТО по-другому. И слава богам! Пусть не догадывается. Вольв не сомневался, что никогда не станет повторять такого со своими детьми. Потому что нельзя. Но отцу об этом не скажет. Тоже нельзя. "Королевская порка". Отвратительно. Даже само название отвратительно. Древнейший обычай Тибры требовал, чтобы король порол своих отпрысков. Считалось, что королевские дети должны, во-первых, знать, каково порой приходится их подданным. Это ведь довольно распространенное наказание в мирах Ожерелья. А во-вторых, учиться смирению. Ведь над принцами и принцессами нет никого, кроме короля и Богов. И дети могут вырасти высокомерными, спесивыми, чванливыми. Вольв сомневался, что порка помогает от высокомерия, он даже думал, что будь у него другой характер, он бы мог вымещать свою ненависть к этому действу на подданных. Воспитанию смирения оно явно не помогало. Отец каждый раз спрашивал, чувствует ли в себе принц смирение, и он каждый раз отвечал, что нет. Вольв не знал, может, если бы он сказал, что да, ЭТО прекратилось бы? Во всяком случае, что-то точно изменилось бы, недаром король так настойчив с этим вопросом. Какое-то время Вольв даже думал: неужели отец поверил бы ему, если бы он сказал, что да? Что могло бы помешать ему соврать? А потом догадался: если бы он сказал, что чувствует смирение, это как раз само по себе и обозначало бы, что да, чувствует. Его ведь не честность заставляет говорить "нет", а гордыня. И если он сдастся, сказав "да", значит, действительно смирил свой гонор. С гордостью вообще странно получается. Если бы порка была наказанием, он не уверен, что смог бы соглашаться на нее. *** Вот, Розен, его друг – он же добровольно не дается. Вольв очень благодарен отцу, что тот разрешает принцу самому выбирать себе друзей. Розен – сын генерала. Они с Розеном совершенно не похожи. Розен – шалопай и хулиган. Но они настоящие закадычные друзья. И Розен единственный, от кого Вольв не скрывает ЭТО. И свою ярость, когда ЭТО случается. И точно знает, что Розен не расскажет никому ни при каких обстоятельствах. А генерал Розена наказывает часто, именно наказывает. И каждый раз предупреждает, что если мальчишка сам разденется и ляжет, то получит в два раза меньше. А Розен отвечает: "Ни за что!" И отбивается зло, молча, с остервенением. Это тоже гордость. Розен говорит, что пусть отец его хоть насмерть запорет, но добровольно он не дастся и послушную овцу из него не сделают. Генерал с ним справляется с помощью подручных, которые в конце концов мальчишку скручивают, укладывают на лавку и привязывают. Генералу никогда не удается выбить из сына крик. В какой-то момент генерал останавливает наказание и предлагает попросить прощения, тогда наказание закончится. И опять слышит яростное: "Ни за что!" А потом Розен объясняет другу: "Я бы мог попросить прощения, если виноват. Но только не под угрозой продолжения порки. Не будет ему извинений! Не заслужил". А Вольв не сопротивляется. Потому что знает, что это обычай. Дикий такой обычай. Главное, для него самого, что если бы он сопротивлялся, отец мог бы догадаться, насколько Вольву стыдно. И Вольв тогда умер бы от стыда. А так отец не знает, что он чувствует. Спрашивает иногда сочувствующе: "Было очень больно?" И Вольв, краснея, отвечает: "Нет". Отец видит, что что-то не так, уточняет: "Ты обижаешься?" И слышит старательно ровный голос: "Нет. На древние обычаи не приходится обижаться". Вольв не помнит, было ли время, когда ЭТОГО с ним не происходило. Когда он был совсем маленьким, то кричал, плакал: "Папа! Не надо!" И в ответ: "Надо! Терпи!" Вольв плакал, но маме ни разу не пожаловался. Стыдно было про такое говорить. И до сих пор не в курсе, знает ли мама про "королевскую порку". Лучше бы не знала. Принцу положено на своей шкуре прочувствовать то, что приходится испытывать его подданным. Принц перепробовал многое в своей пока недолгой жизни. Драил котлы и мыл полы, чистил конюшню, собирал ягоды, помогал шорнику и плотнику. И, конечно, соображал, что даже самый тяжелый и грязный труд один раз может восприниматься как развлечение, а заниматься этим изо дня в день всю жизнь – совсем другое дело. Хотя в военных учениях полка, к которому он был приписан, принимал участие регулярно и на полный срок. Будущий король должен уметь всё, что умеет каждый солдат: готовить пищу на костре, и обходиться без пищи, а то и без воды, копать траншеи, жить в походных условиях – в палатках, шалашах и под открытым небом, под проливным дождем, в морозы и в невыносимую жару, часами неподвижно ждать в засаде, атаковать магией, стрелять при блокированной магии и многое-многое другое. И хотя далеко не все испытания были приятны, ненавидел он только ЭТО. Потому что только при ЭТОМ он вынужден был скрывать свое отношение. Во всех остальных обстоятельствах он не только мог, но и хотел делиться своими впечатлениями и эмоциями с отцом. Что было не только здорово, но и полезно. А при ЭТОМ... Нет, он не подозревал отца в грязных желаниях. Он верил, что отец не думает о голой попе сына. Верил же? Но отделаться от ощущения, что отец совершает с ним непотребные действия, не мог. Не мог не понимать, что так бывает. Желание бить кого-то, чтобы ощущать удовлетворение. Нет! Отец не может! Нет-нет. И потому его всего выворачивало наизнанку от стыда, что отец узнает о его мыслях, о том, в чем он мог хоть на мгновение заподозрить отца. Что ему приходится стыдиться не только самого факта такой унизительной по форме порки, но и стыдиться того, что сам трактует эту ситуацию как – будем честными – сексуальное насилие!.. А для близких родственников... Ему-то даже объятия кажутся немыслимыми. А уж ЭТО! Изо всех сил он старается скрыть эту бурю души от отца!.. Не дай боги, тот догадается о том, как сын воспринимает ЭТО! Тогда он окончательно сойдет с ума от стыда! Да он не сможет посмотреть отцу в глаза! И хорошо еще, что он, Вольв, не опустился до того, чтобы получать наслаждение от унижений и боли. А такая пакость, он слышал, тоже встречается! Время от времени, не часто, несколько раз за круг, король приглашает его в комнату, которая за королевским рабочим кабинетом. Иногда это случается, когда они просто беседуют в кабинете о делах, и вдруг отец кивает на дверь туда: проходи, мол. А иногда заранее сообщает, мол, сегодня вечером будь готов. А иногда и за декаду предупреждает. Иногда от одного раза до следующего чуть ли не полкруга проходит, а иногда почти что друг за другом. И там, в той комнате... Конечно, отец сначала кабинет запирает, потом дверь в ту комнату закрывает: в ней полная звукоизоляция. Король его порол и ремнем, и стеком, и шпицрутенами, и плетками... Ерунда всё это. На боль ему плевать. Переживет. А вот стыд... Каждый раз ему казалось, что стыд он не переживет. И отчаянно ненавидел эту процедуру, когда надо было перетерпеть нестерпимый стыд и не допустить, чтобы папа этот стыд увидел. Розен вон не стыдится, что генерал его порет, он гордится собой, что не сдается. Может, Вольв тоже не стыдился бы, если бы был нормальным. А он ненормальный! Ему стыдно, что он ненормальный! И он никогда никому об этом не говорил, потому что всегда, даже будучи маленьким, чувствовал, что это плохо. Когда он совсем-совсем маленьким был, он не помнит, как было. Но лет с двух он уже эту свою ненормальность помнит. Мама его поцеловать хотела, или папа – обнять... Он напрягался всегда. Ну, не выдирался, терпел, даже сам маму в щечку целовал иногда. Но напрягался. Он видел, как другие дети обнимали своих маму и папу, а сам не мог лишний раз дотронуться. Мама с папой думали, что он просто такой ершистый, нелюдимый или, мол, не признает телячьи нежности. А он не разуверял. Мама говорила: "Мой дикий волчонок!" и ерошила ему волосы, а он криво улыбался. А что было делать, если ему было некомфортно, когда до него дотрагивались мама или папа. Именно мама или папа. И переодеваться он при них стеснялся – что они его без белья увидят. И когда папа его с собой в баню брал, куда ходил с приближенными и их детьми, то Вольв отворачивался, чтобы папу не видеть без одежды. Но откуда-то знал, что то, что с ним происходит, сами его такие мысли – это плохо, это нельзя, это стыдно. На других мужчин он запросто мог смотреть. И даже видел один раз в раннем детстве няню без одежды, когда она в купальне поскользнулась, упала и вся стала мокрая, и разделась, очевидно считая, что при принце можно, поскольку он еще малыш. Она выглядела совсем не как мужчины, это было интересно: оказывается, люди бывают разными. Очень интересно. Но когда он подумал, что мама под одеждой тоже вот так, наверно, выглядит, его чуть не стошнило. Если Вольва няня переодевала, или позже камердинер помогал одеваться, ему не было стыдно, что он без белья. А когда кто-то из наставников хотел его похвалить и обнимал – так ему даже приятно было. Вольв просто чувствовал почему-то, что если мама или папа его трогают или видят голеньким – это нехорошо, это стыдно, это неправильно. Подозревал, что, наоборот, неправильно, что он так чувствует, но ничего с собой поделать не мог. Не мог он их обнять, ему было неловко, неприятно, муторно. Кто бы объяснил ему, отчего? Но он ото всех скрывал свои ощущения. Нянечку он спокойно обнимал, потому что она была чужая. До чужих людей дотрагиваться ему ничего не мешало. А мама и папа были слишком близкие. Вольв очень любил и маму, и папу, но отчего-то ему чудилось, что таким близким родственникам очень неправильно обниматься и целоваться. Особенно это касалось отца – став взрослее, он понял, почему. Мама хотя бы была женщиной. И если ему мешало то, что она именно родная мама, то с отцом вмешивалось еще и то, что они одного пола. Но поскольку сами мама и папа с радостью обнимали Вольва, то мальчик сделал вывод, что нехорошо было чувствовать так, как чувствовал он. И он отчаянно скрывал свои ощущения, стыдясь своей странности. И вот как в таком случае нужно было переносить "королевскую порку"?! Самому обнажать стыдное место, и давать папе бить его по этому месту, и позволять смотреть вблизи на то, как оно вздрагивает и краснеет. Это не просто постыдно, это очень-очень нехорошо, это срамно, непотребно. Но главное – нужно же скрыть, что так думаешь, сделать вид, что всё нормально. Иначе он точно не сможет пережить стыд, представив себе, что папа знает, как ему противно, а деться же всё равно некуда будет. Не вешаться же?! Он наследный принц – ему вешаться нельзя. Вот поэтому Вольв ненавидел эту процедуру до самой изнанки души. Необходимость добровольно перетерпеть то, что воспринимается им как глубочайшая непристойность, и не показать своих чувств. И знать, что это не последний раз.