Богиня и Ожерелье Миров

Шаласцы самый раскрепощенный народ Ожерелья. Их ничто нигде и ни в чем не ограничивает. В отличие от Столицы, в Шаласи, строго говоря, нет законов, и все делают что хотят. А это, в определенной мере, приводит и к преступлениям, с точки зрения иных миров. Шаласцев от всяких "слишком" обычно ограждают здравый смысл, собственные чувства и немного отряды самообороны – добровольно собирающиеся группы, приглядывающие за порядком на улицах: чтобы не грабили и не резали друг друга открыто на глазах у всех. Не считая Сойна, где тамошних уже не останавливает ничего. Хотя в Шаласи вроде бы работают и приюты, и банки, и театры, и магазины, и мастерские, и больницы – не существует никого, кто за ними надзирает. Всё что угодно работает так, как угодно тому, кто это "что угодно" содержит. Будет ли оно приносить доход, разорится ли хозяин или вообще оно является для хозяина источником бескорыстного удовольствия – никого не волнует, кроме собственно самого хозяина. В Шаласи нет законов, в том числе запрещающих детский труд. Поэтому учащихся пансионов и школ провожают тоскливо-завистливые взгляды работающих мальчишек и девчонок. И наоборот, ученики заведений с тщательно скрываемой завистью поглядывают на домашних. А как живется домашним, знают только они сами. Если в иных мирах Ожерелья рабство или есть, или его нет, то в Шаласи такое понятие отсутствует, но по факту, можно сказать, что рабство имеет место быть. Дело в том, что кто угодно может захватить кого угодно и использовать его как угодно. В том числе продавать и дарить. Есть силы поймать и удерживать – пользуйся. Можешь сбежать, отбиться или откупиться – дерзай. В Шаласи полная свобода отношений. Храмы всех богов разбросаны по Шаласи, поэтому для желающих заключить официальный брак нет никаких преград. Остальные живут, не заморачиваясь оформлением статуса. В Шаласи абсолютно никого не интересует кто и с кем. Всем безразлично, как люди живут: дружно и в любви, или скандально и в ненависти. А также плевать, своих ли детей воспитывают соседи и как с ними обращаются. Поэтому из окон с одинаковой частотой доносится счастливый смех и непотребная ругань, нежные колыбельные и отчаянные детские рыдания. *** Айлур и Санс подошли к ее спальне. – Опять нет? – Нет. – Позволишь зайти? – Заходи. Айлур распахнула дверь и сделала шаг внутрь. На ее кровати раскинулся обнаженный Санс. Ошеломленная, она повернулась к дверям и наткнулась на изумленно-счастливый взгляд мужа. Санс из коридора быстро зашел в комнату и щелкнул пальцами. Санс на кровати бесследно растаял. – Что это было? – Неужели не узнаешь? Это же артефакт "Девичьи грезы", – Санс подошел к постели и вынул из-под подушки розовую заколку. – Вытаскивает из подсознания девушки образ ее соблазна, о ком она мечтала бы, будь то реально существующий человек или фантазия. Обычно девушки пользуются им сами для себя, иногда дарят подругам. Считается несколько неприличным. Это как очень реалистичный сон, только наяву. При полном отсутствии у девушки таких желаний, обнаружится образ отца. Управлению не поддается, – иронично произнес муж. – Да. Вспомнила, – Айлур задумчиво нахмурила брови. – Ощущается материальным, но на самом деле фантом. Следов на теле не оставляет. Воплощает мечту женщины, которая ближе всех окажется к артефакту. Это не ты подкинул? Нет? В таком случае похоже на женскую подставу. Но тогда ей нужно было просто самой залезть под кровать. Хотя, если она мечтает о тебе... – на всякий случай Айлур заглянула под кровать и в шкаф. – Как думаешь, зачем это кому-то понадобилось? Санс смотрел на свою жену с веселым изумлением. Эта женщина каждый раз удивляла его всё больше. Он не мог бы представить себе девушку, не смутившуюся в такой ситуации или не сыгравшую бы смущения. – Думаю, она, кем бы она ни была, знает, что ты не подпускаешь меня к себе. Расчет, вероятно, был на то, что я, обнаружив любовника, разъярюсь и выкину тебя из дома, не успев сообразить, что это иллюзия. Но даже если бы я догадался, ЧТО это, всё равно был шанс, что разъярюсь, воочию увидев, о ком ты мечтаешь. – Тогда ты должен сейчас предположить, что это я сама активировала артефакт, чтобы сообщить тебе то, что не решаюсь сказать словами. – Мог бы предположить. Но, во-первых, ты не знала, что я пойду провожать тебя. А во-вторых, насколько я с тобой знаком, если бы ты хотела мне это сказать, то сказала бы напрямую. В тебе ни на грош девичьей скромности. – Откуда скромность в некроманте? – да уж, вряд ли некроманты, лично знакомые с Богом Смерти, препарирующие тела и души мертвяков, способны сохранить стыдливость. – Тогда, быть может, объяснишь мне, почему мы не можем консумировать брак? – Это не столь сложная загадка, – Айлур оценивающе поглядела на мужа. – Но нет. Пока не скажу. Кстати, она, которая подбросила, получается, знала, что ты пойдешь провожать меня. Иначе затея пропала бы впустую. Или... хм... она могла потом спровоцировать тебя заглянуть в мою комнату. Когда я уже увлеклась бы... Пожалуй, даже лучше бы вышло. *** Айлур и Санс были женаты уже почти полкруга. Женаты договорным браком, объединившим состояние обоих семейств, но заключенным по самому строгому ритуалу в Храме Бога Семьи и Работы. Вполне можно было обойтись договором о слиянии средств, не заключая брак. А будучи в Шаласи – и вовсе без договора. Шаласцы вполне способны, сложив деньги, честно работать вместе всю жизнь, прикрывая друг друга, и бестрепетно подставить партнера, не глядя ни на какой договор. Но Санс предложил пожениться, ни на что не рассчитывая, и Айлур неожиданно согласилась. Поставив два условия: муж никогда не будет препятствовать ей заниматься любимой работой и, пока она не выразит желание, не будет настаивать на интимной близости. *** Санс был согласен на всё. А насчет работы, так даже и очень доволен. Всё же они сливали не просто капитал, занимаясь похожими делами. В юную некромантку лорд был влюблен с детства. Так уж получилось, что они остались сиротами в раннем возрасте, и поэтому встречались на балах как взрослые. Повезло обоим. Двоюродный дядюшка – единственный родственник Санса был человеком чести и, взяв на себя опеку маленького лорда, осиротевшего в шестилетнем возрасте, не претендовал ни на его титул, ни на его деньги. Напротив, вывозил его в свет как лорда и обучал его всему, что знал сам, в том числе преумножению богатств и семейному ремеслу посредников. Исполняя все обязанности отца, он в то же время настойчиво внушал мальчику, что сюзерен в своем лордстве именно Санс, а вовсе не его дядя. Санс Торино был подростком, когда на одном из балов свету была представлена Айлур Байя. Девчонка была младше его лет на пять. Она была странно одета, что и бросилось в глаза первым делом. Можно было бы сказать, что она была одета, как мальчик, но мало ли он видел женщин и девочек, предпочитавших мужскую одежду? Нет, на девчонке были узкие обтягивающие брючки, необычная рубашка, тоже плотно облегающая тело, короткие сапожки, настолько мягкие и тонкие, что больше напоминали чулки, и плащ за плечами. И всё это абсолютно черного цвета. И коротко подстриженные волосы тоже были черными. И на талии на черном ремне некромантский ритуальный кинжал в черных ножнах. Одежда эта была ее собственной фантазией, но никто ей не мешал. Гибкая и плавно двигающаяся девчонка была похожа на маленькую пантеру. И очаровала юного лорда с первой встречи. Они быстро подружились. Когда на всяких балах и торжественных встречах все, кроме них, взрослые – подружиться было логично. Оказалось, что Айлур осталась сиротой, будучи совсем малышкой, родителей не помнила. Но она сама тоже тогда прошла через смерть, и орден некромантов взялся растить ребенка, учить и воспитывать, и приглядывать за ее имуществом, пока она не сможет заниматься этим сама. Ну, а когда и Санс, и Айлур уже взяли свое наследство в собственные руки, то им и пришло в голову объединить капитал. Санс сомневался, что Айлур согласится на брак, поскольку она считала его другом, и воспринял ее согласие как дар богов. *** А вот разделить с ним постель жена не соглашалась. Значит, говорит, не сложная задача? Но он же не совсем дурень. Раз "девичьи грезы" показали его образ, значит, проблема не в нем – его кандидатура не кажется жене отталкивающей. Раз облик был обнаженным, значит, интим как таковой ее не пугает. Всяческих глупостей насчет потери чести у магов не бывает. А вот что бывает – это зависимость магического потенциала от девственности. То маги входят в силу после первого сексуального опыта, то наоборот. Значит, остается предположить, что дело в каких-то некромантских заморочках. Магия штука сложная. Мда... Вот это будет фокус, если ей долго придется оставаться девственницей. Ну, что ж? Значит, такова его судьба. *** Нико вырос на улице. То есть как вырос? Они жили в бедняцкой слободе, но не в самой-самой бедняцкой. Поэтому, будучи малышом, он проводил на улице всё свое время, прибегая домой только поесть, а иногда днем и не прибегая, а появляясь лишь к вечеру. Отец ворчал, что пора бы пристроить пацана к делу, но мама всё отнекивалась, мол, маленький еще, успеет наработаться. Но в конце концов отец не выдержал, грозно сказав: "Всё! Хватит!" И посадил Нико перетирать краски. Сначала Нико было даже интересно, с полчаса. Потом стало скучно. Но он еще пытался с собой бороться, пока не услышал с улицы: "Нико! Выходи! Айда на речку!" И душа не выдержала соблазна – ничего же не случится, если он туда и обратно быстренько сбегает? О том, что он удрал, бросив работу, Нико вспомнил, лишь возвращаясь вечером домой: "Ой! Папа, наверно, будет руга-аться!" Но тот ужас, что ожидал его дома, Нико не мог бы представить и в страшном сне. Отец встретил его с ремнем в руках. Нико сразу понял, что это означает, но... поверить не мог. Нет! Этого просто не может быть! Потому что этого не может быть никогда! Нико знал, что кое-кого из друзей лупили. Но его никогда!.. даже не шлепали... ну, подзатыльник иногда прилетал. Но даже не сильно. Нико попятился. – Иди сюда, негодяй! Я тебя научу, что такое работа! Зря я тебя жалел! А всё ты, – повернулся он к матери, стоящей у стены со слезами на глазах, прижимая к губам ладонями край передника, – и не лезь! Маленький, значит?! Все материалы испортил! – Мама!!! – бросился к ней Нико. Отец сейчас пугал малыша. Папа вообще был похож не на себя, а на какое-то чудовище, занявшее его место. Нико прижался к матери, обхватив руками ее за ноги. А мама обняла его, и Нико облегченно вздохнул: мама не позволит этому чудовищу его обидеть. И тут оно подлетело к ним с мамой и рвануло Нико на себя. А мама... отпустила руки... Нико так оторопел, что ничего не мог сделать. Мысли заметались в поисках спасения, как тараканы. А отец сдернул с Нико штанишки и... Нико даже вспоминать этого не мог. Мысль словно огибала по кругу это воспоминание, не давая погрузиться в него. Это было слишком. СЛИШКОМ. Что-то такое там было: Нико кричал, ремень обрушивался, отец что-то рычал про бездельника и испорченные краски, боль... Потом Нико в своей кровати... Ночь. Нико не мог поверить, что с ним это случилось. С ним этого не могло случиться. Папа... его папа... такой родной, такой близкий, такой всегда понимающий, такой... он всегда разлохмачивал волосы Нико, когда тот сопел от вины или обиды... говорил "ничего, прорвемся"... Вот этот папа превратился в чудовище. И мама тоже превратилась в чудовище. Не такое страшное, но равнодушное, потому что оно ушло, когда то, ОГРОМНОЕ, ЖУТКОЕ, било Нико. Иначе вообще невозможно даже дышать. Если... если на самом деле это были его мама и папа... Нет, лучше думать, что это были чудовища. Иначе нельзя. Они же раньше всегда были как одно целое – Нико, мама и папа. Частички друг друга. Кто-то чужой мог бы побить Нико на улице. Он бы дрался в ответ – на улице чего не бывает... Но дома!.. Не столько больно, сколько противно. Словно лицом в кучу дерьма. Он был ошеломлен до такой степени, что не мог даже сопротивляться. Нет! Это точно были чудовища! Потому что если люди частички друг друга, они не могут так... внутри... это... Нико не находил такого понятия среди знакомых ему слов. Ближайшие слова были "гадко", "склизко", "мерзко", но не то, совсем не то... Если Нико, мама и папа – одно целое, и внутри между ними такое!.. Так поступить со своим Нико! Это всё равно как если бы папа маму ТАК побил, или мама – папу... Фууу-у... А если мама и папа превратились в чудовищ, то Нико не может же с ними жить? Правда? И мальчик потихоньку выбрался из дома, прихватив еды на кухне, а потом побежал вдоль улицы. Ярко светила большая белая луна, и подсвечивала ей маленькая синяя. Это очень удачно. Он же вырос на улице, он мог хорошо бегать и лазить через заборы или под ними, и перепрыгивать через канавы и какие-то бревна, и прятаться в кустах... Ну и воровать немного. Какой уличный мальчишка не умеет залезть в чужой сад за яблоком и прихватить горбушку хлеба, забытую хозяевами на столе во дворе? Нико чувствовал свободу. От страшных чудовищ он убежал, а на улице он был у себя дома. *** Однако выяснилось, что питаться одними плодами и случайными кусками – голодно. И чужие мальчишки на незнакомых улицах – это не товарищи по проказам. А собаки, которых на него спустили в каком-то дворе, и которые гнали его неизвестно сколько времени и кусали за пятки... А дождь... дождь, который мокрому и озябшему ему пришлось дрожа пережидать в какой-то подворотне... В общем, через пару декад Нико начал жалеть, что... Может, он бы смог жить с чудовищами? Может, это и не так уж страшно? Может... теперь он даже вернулся бы... Только совершенно не представлял, в какой стороне остался дом. Он наткнулся на рынок – чужой, не тот, куда он ходил с мамой. Пару раз ему повезло стянуть калач с прилавка и один раз копченую рыбину. Но потом местные ребята сильно избили его и бросили в какой-то канаве, предупредив, что если он еще раз сунется на ихний рынок, они его совсем убьют. Он попытался просить милостыню, но пара медных монеток против десятка насмешек и нескольких ударов нагайкой показались ему невыгодным соотношением. Сады как-то незаметно закончились. А он, вот дурак-то, совсем заплутал и выйти к ним обратно не смог. В лавках и магазинах ему воровать не удавалось почему-то – поймали, надавали по шее и прогнали. В отчаянии Нико попытался влезть в карман какому-то сеньору, был пойман за руку и куда-то потащен... *** И у Нико началась новая жизнь. Вот когда отцовский ремень оказался слабым подобием настоящих избиений. От Мастера сбежать он не сумел, а после каждой попытки был порот с особой жестокостью, и всё равно пытался. Но Мастера Нико не боялся. И омерзительного ощущения непристойности от побоев он не испытывал. И стыдно при этом ему не было. Всего лишь физическое насилие и физическая боль. Мастера Нико просто ненавидел со всем пылом детской души. А Мастер говорил, что, конечно, начинать в таком возрасте поздновато, но ничего, Мастер компенсирует этот недостаток усердием в обучении. Ну, и учил. Воровать и грабить, мошенничать в сделках и в азартных играх, читать, писать, выглядеть нищим бродягой или подростком из респектабельной семьи, владеть шпагой и пером, клавесином и пистолем… Нико даже освоил в совершенстве несколько языков – иначе какой из него благородный юноша?! К карманным кражам Мастер допустил его через два круга, ну а к остальному и того позже. Что такое целая шкура, Нико забыл давно и давно научился не показывать ни боль, ни ярость, ни горечь. Это поначалу, сворачиваясь клубочком, он тихонько скулил от боли и безвыходности. Но шло время, и мальчик заметил странность. Если, когда хозяин его лупил, он попадал по заднице, то кроме боли возникало еще и стыдно-приятное. Оно вообще бывает в жизни, стыдно-приятное. Когда чихаешь – просто приятное, а когда, например, организм освобождается от фекалий или урины, то как раз стыдно-приятное. Это хозяин его заставлял учить красивые слова. Мол, уличный жаргон сам собой в голове отпечатается, а в их профессии нужно уметь говорить по-всякому. Так вот, когда ему прилетало по афедрону, то ощущения были стыдно-приятные, причем в тех самых местах почему-то – в фаллосе и ректуме. Если это всё красивыми словами сказать. Так что он каждый раз старался так извернуться, чтобы плеть по заднице огрела. Но, конечно, чтобы хозяин об этом ни-ни. А то не видать ему больше сладко-стыдного и стыдно-приятного. Если случался долгий перерыв, то внизу живота что-то мучительно-требовательно тянуло, и он даже сам нарывался на наказания. Оказалось, хозяина можно использовать для получения личного удовольствия. Но это совершенно не мешало Нико яростно того ненавидеть. А может, даже и провоцировало еще большую ненависть. Учил Мастер требовательно и беспощадно. Ну и выучил на свою голову. Нико его попросту зарезал, когда сумел. И вот уже пару лет работал самостоятельно. В Шаласи никто не спрашивает возраста, если ты что-нибудь умеешь. Нико считался бретером и учителем для детей и подростков по владению оружием. Ну а параллельно воровал, мошенничал и играл в карты. *** Этого мальчика он заприметил случайно в одной из лавок, куда заходил купить рубашки. Мальчик был очень худым, очень бледным и всё время кашлял. Вот этот вот кашель всколыхнул воспоминания раннего детства. С отцом работали два старых мастера красильщика. Какие-то там многоюродные родственники. Так они вот так кашляли. Весьма характерный кашель. Минеральные краски и едкие растворители неблаготворно влияют на легкие. Самого Нико тогда отец посадил растирать краски на ягодах. Отец Нико сам слегка подкашливал, но до такого состояния ему еще ой как далеко было. А тут ребенок! Нико навел справки. Искать информацию – это тоже часть его профессии. Оказалось, что мальчишку купил в приюте несколько лет назад красильщик тканей. Вероятно, ребенок был не очень здоров от природы, и на работе с минеральными красками быстро сдал. Теперь с красками работать он не может, просто задыхается и теряет сознание. Только материал портит. Но пока не сдох, выполняет легкие поручения: отнести, принести, передать – должен же кто-то это делать. Пусть у него много времени уходит, а всё не в убыток. Нико с красильщиком потолковал и купил пацана. Бывший хозяин велел позвать Дору. *** Нико привел домой свое кашляющее приобретение, сел в кресло и поставил перед собою. С первого же взгляда было видно, что мальчишка панически боится, не понимая, для чего его могли приобрести. Может, для жертвенного алтаря? – Тебя ведь Доранто зовут? Я буду звать тебя Рани, не возражаешь? Мальчик испуганно вжал голову в плечи и робко прошептал: – Нет. – Вот и отлично. Мы с тобой сейчас пойдем поедим. Потом отдохнешь, после чего купаться и спать. Одежда в твоей комнате, эту на выброс, ладно? А завтра придет врач. Ты его не бойся, это хороший врач, я его знаю. Он скажет, какие тебе нужны лекарства и что тебе можно кушать. А пока только бульон. Пошли. Лечение оказалось не из дешевых, но при специализации Нико – вполне подъемным. Да и болезнь, слава богам, не застарелая еще. Зелья, которые надо было пить, мази, которые надо было втирать в грудь и в спину, несколько сеансов у целителя-некроманта, чтобы вычистить мертвые участки легких, пара – у магов жизни, ну и еда – поначалу легкая, а потом побольше мяса и фруктов. Два поворота – и осталось только наедать вес. А вот оттаивал мальчишка с полкруга. Всё никак не мог поверить, что ничем страшным ему эти блага, внезапно свалившиеся на голову, не грозят. *** – Ты будешь учить меня своему ремеслу? – Нет, не буду. Я вор и убийца. Во-первых, это опасная профессия: чтобы не подвести ни себя, ни Мастера, у ученика должен быть либо талант, либо безвыходные обстоятельства. Во-вторых, в твоем возрасте начинать бессмысленно. Я и то был слишком взрослым, когда стал учиться, хотя мой Мастер и справился. Так я был в два раза младше тебя. Я заработаю для нас двоих. Но выживать я тебя, конечно, научу. И посмотрим, какие у тебя есть способности, тогда решим, чему еще тебя нужно учить. Воровать ты никогда не сможешь, и бретером тебе не бывать, а картежником – возможно. Но может, у тебя предрасположенность к финансам или пению. Твой бывший хозяин ничему тебя не научил? – Я в красках хорошо разбираюсь. В их цветах, в оттенках. На своей шкуре выучил. – Он бил тебя? – А как еще учить? – преспокойно проговорил Доранто. – Пока я мог работать, бил, конечно. А потом я стал задыхаться, и бить меня стало бесполезно. Но теперь я здоров, меня снова можно бить и учить любому ремеслу. Я готов. – Когда я тебя буду учить, я тебя бить не буду. Учиться намного легче, когда не боишься ошибиться и получить порку, а то от страха забываешь всё, что знал. Если я захочу тебя пороть, это будет по совсем другой причине, и только отвечая на твое желание. – Это как?! – Ну, подумай сам, Рани. Если человека бить, что он испытывает? Или страх, или унижение, или стыд, или ярость. Но никак не желание понять урок. Получается что-то вроде преграды из этих эмоций, блокирующей способность мыслить. Когда меня выпорол отец первый и последний раз, я сбежал из дома. А когда меня регулярно бил Мастер, сбежать от которого не выходило, я в конце концов его убил. Нет, учиться мы будем без этого. Мы будем учить то, что тебе будет интересно. – А бить меня тогда зачем, я не понял? – Я же не говорю, что в ближайшее время. И вообще, может, и нет. Только понимаешь... Когда вспоминаешь о том, как тебя пороли... Вспоминается и что-то такое... сладостное, тянущее внутри чем-то приятным. И если исключить насилие, если только по согласию... то это ощущение выходит на первый план. По-моему, – смех заиграл искорками в глазах Нико, – на попе есть особые специальные рецепторы. И если не испытываешь какого-то глубинного неприятия или сумасшедшего страха, то сквозь боль непременно почувствуешь как просыпается вожделение. Поэтому стегать надо по голой попе, так как нужные ощущения легче почувствовать на обнаженной коже. И это вкусно! И бить кого-то, кто тебе не безразличен, тоже вкусно. Но я не стану тебя. Насильно. – Ты же хозяин. Тебе всё можно. Если ты хочешь. – Нееет! Это только, если и тебе захочется. – Но ты... говоришь, что сладко... То есть… тебе самому хочется, чтобы опять? Тебя? – Ууггуу... – мечтательно потянул Нико. – Если ты захочешь, если тебе будет в удовольствие. Я надеюсь, что мы станем близкими друзьями, а друзьям всё можно. И не сейчас, конечно. А когда ты станешь старше. – Удовольствие от того, что я кого-то бью?! – Да. Вот мой Мастер – он был просто жестокий человек. Он бил, чтобы причинить боль, он испытывал злость, ненависть, остервенение, бешенство. Мстил мне за ошибки. Учил. Он думал, что чем больнее, тем лучше запоминается. Он никогда и вообразить бы не мог, что человека стоит пожалеть, приласкать, хотя бы похвалить. Но что в побоях может скрываться и что-то пикантное, ему бы тоже в голову не пришло. Он не раздевал меня, когда бил. Просто лупил почем зря и чем ни попадя.       А садист – тот всегда хотя бы чуточку и сам любит помучиться: он же наслаждается причиняемой болью, внутри себя представляет, как больно тому, кого он бьет, впитывает страдание, смакует его... Да ты не бойся меня – пока ты сам не захочешь, ничего не будет. Я знаю, куда за этим сходить, если мне приспичит. А ты... будешь думать об этом... думать, думать... и однажды потянешься попробовать... Не понравится – значит, это не твое. Я никуда не спешу... Доранто понял, что хозяин его торопить не будет. Но выросший рабом мальчишка до глубины нутра был пропитан убеждением, что хозяин должен получать от раба пользу. Тогда и у раба будет терпимая жизнь. А значит, придется поскорее научиться этому вот – научиться получать удовольствие. Хозяин-то хороший. Это Рани, как его называет хозяин, чувствует точно. И даже где-то в глубине рождается ощущение, что, может быть, можно верить, что хозяин для Рани не совсем хозяин, а действительно Нико. Ну... хотя бы чуть-чуть... чуть-чуть не хозяин, а друг... *** Шаласцы обожают развлекаться. Для чего отводят целые кварталы. Удовольствия там можно отыскать на любой вкус. Театры, концертные залы, картинные галереи, цирки, зверинцы, рестораны, кондитерские, пивные, винные погреба, танцзалы, сцены, где можно наслаждаться работой артистов, а можно самому выступить с любыми выдумками, спортивные состязания, бои по правилам и без правил – и посмотреть, и поучаствовать, бои животных и людей с животными, лекционные аудитории с лекциями на любые темы, самые разные аттракционы, азартные и не азартные игры... А вот именно сексуальной индустрии как таковой в Шаласи, можно сказать, и нет. Точнее она не пользуется популярностью. Но заниматься сексом без обязательств, в том числе с любыми извращениями... шаласцы умеют и любят. "Кварталы сладких наслаждений" разбросаны по всей Шаласи. Шаласцы не понимают логики других миров, где люди ходят в дома терпимости к работникам секскультуры. По-мнению жителей Шаласи, платные услуги недостаточно искренни. Шаласцы, в целом, соглашаются, что среди профессионалов встречаются настоящие профи. Но все равно ощущается искусственность и притворство купленных ласк. И удивляет лицемерие клиентов. Если можно заниматься "любовью" с наемниками, то отчего нельзя друг с другом? Встречи в "кварталах сладких наслаждений" никого ни к чему не обязывают. Ровно так же, как посещение борделя. Просто получение физического удовольствия. Зато с человеком, который действительно жаждет этого так же как ты. Каждый, кто шел сюда за удовольствиями, на входе получал артефакт, предохраняющий от зачатия ребенка и не позволяющий запомнить лицо визави, зато показывающий, за каким именно развлечением пожаловал гость. Не то, чтобы шаласцы стеснялись своих пристрастий – они часто приходили парами и группами – эта предосторожность была от случайных встречных, чтобы никто не навязывался потом со знакомством. *** В Шаласи Избранных сопровождали трое: милая семейная пара и нахальный юнец, оказавшиеся в близких приятельских отношениях между собой. Супруги – хозяева и управляющие знаменитым Домом Торино, фирмы по оказанию посреднических услуг – шаласский эквивалент третейских судей. Очень уважаемое занятие при полном отсутствии в этом мире законов и юридических прав. Сюда обращались для решения деликатных вопросов те, кто не хотел доводить дело до убийства. И служащие Дома Торино обычно умели найти компромисс. Наиболее сложными случаями занимались сами супруги. На одном из таких дел они и познакомились с юношей Нико, нанятым противоположной стороной в качестве бретера. Ну, что ж, господа шаласцы с радушием занимались гостями. Водили по всем злачным заведениям – Рур и Вель Ройтагские раньше и не представляли себе глубину собственного невежества. А еще братья поражались какому-то природному оптимизму и веселости местных. На арене боец – явно здешний фаворит – вызвал на состязание Веля и проиграл. С добродушным смехом забрал пояс победителя у своего секунданта и застегнул его на Спутнике Избранного, радостно объявив зрителям, что Богиня удачно выбрала себе Жертву и парни не посрамят Ожерелье. Группа танцовщиц эротических танцев после выступления дружно сняли с себя монисто – единственное, что на них было надето – и буквально впихнули в руки Посланникам с напутствием передать Богине: пусть порадуется. Из клуба садистских удовольствий братья ушли с целым набором инструментов, посмеявшись, что ежели что, им в дороге скучно не будет. В "кварталах сладких наслаждений" им на память оставили входные артефакты, пожелав Богине побывать у них и насладиться воистину глубокой гармонией человеческих чувств, не скованных правилами. Правда, детский приют для сирот произвел на Веля тяжелое впечатление, отличаясь в негативную сторону от того, где рос он сам. Но господин Торино развел руками: незачем приучать к хорошему будущих рабов, а большинству из этих детей ничего иного не светит. А приютский управляющий на выходе подарил Избранным маленькую красивенькую девчушку. Подарок неожиданный и ввергающий в недоумение: что с ней делать? Выручили Санс и Айлур, сказав, что раз ребенка подарили Богине Мира и Гармонии, то они обменивают девочку на драгоценную чашу с изображением Богини, которая послужит символом этого дара. А сами берут на себя обязательство воспитать из малышки жрицу Храма Мира и Гармонии. Это была хорошая судьба – интересные занятия и комфортная жизнь. *** Одним из кварталов Шаласи был Сойн. В определенной мере Сойн так соотносится с Шаласи, как Шаласи с остальным Ожерельем. Однако даже для любителей клубнички стандартный Шаласи всё же соблазнительней Сойна. Но и у совершенных отморозков тоже есть потребности, и их тоже нужно удовлетворять. Для этого существует Сойн. В мире Шаласи Избранные должны были заглянуть и в Сойн. – Ты уверен, что Сойн у нас в списке? – сыронизировал Вель. – Представь себе. – Не могу представить. Что могут просить или передать Богине Гармонии те, кто отринул любые нормы? – Не знаю. Наверно, для Богини мы все равны: праведники и отщепенцы. – Богиня выше любых моральных догм? – Возможно. Всё же любую мораль придумывают люди. Откуда нам знать, насколько эти правила соответствуют мироощущениям Богов? – И тебя не покоробит, если Богиня Мира и Гармонии сама окажется далека от нравственности? – шутливо уточнил Вель. – Нет. Ее задача хранить единство наших миров и не дать им погрязнуть в неконтролируемых междоусобицах. Может, оргии и наркотический дурман Сойна ей нужнее жесткого этикета Сойши. *** Побывать в Сойне мечтою сыновей герцога Ройтагского никогда не было. Всю свободу, которая им была нужна, они отвоевывали лично. Сойн одновременно удручал и шокировал. Грязь и нищета здесь в непосредственной близости соседствовали с кричащей роскошью. Не скрываясь ни от кого, прямо на улице сражались и целовались, совокуплялись парами и группами, хохотали и рыдали, пели и танцевали, воровали и просили подаяния, кого-то грабили, тут же в ответ грабителей убивали, наркотики переходили из рук в руки, и их на месте употребляли, пьяные шли шатаясь, падали и оставались лежать, густая пестрая толпа бурлила, перемешивалась, распадалась на отдельные ручейки… Неожиданно расфуфыренный франт вытаскивал пачки денег, разбрасывая их в стороны, и закатывался в смехе, глядя как публика бегает за бумажками, уносимыми ветром, как хватает их, как дерется за них... И дети ничем не отличались от взрослых – такие же и нищие, и богатые, и драчливые, и продажные – дети, некоторых из которых порою кто-то вывозил из Сойна и вообще из Шаласи, а они сбегали и возвращались на его немытые улицы, в его буйную круговерть. Прогулявшись по его паркам, проспектам и переулкам, Избранные обогатились несколькими лентами, подаренными дамами, монеткой, брошенной элегантным денди, розой, собственноручно сорванной с куста, и косячком, неясно с какого бодуна пожертвованным пьяненьким толстяком. После чего братья решили, что с них достаточно, и с чувством выполненного долга покинули сумасшедший квартал и весь гостеприимный Шаласи.