Богиня и Ожерелье Миров

Шло время. Лилька наполовину переехала к Дее. Всё же и полностью порвать с родителями ей не хотелось, да и отношения с ними стали ровнее. Но именно с Деей она могла не боясь говорить о самых болезненных царапинах души и чувствовать себя "дома". – А все в юности творят всякую дурь? Слава богам, спиртным и травками я увлекалась недолго. Но ведь было. И кто мог гарантировать, что перебешусь и брошу? Могло же войти в привычку. Теперь вот дергаюсь. Почему теперь дергаюсь? А тогда никаких забот. Удовольствие и бравада! Теперь-то волноваться чего? Обошлось. А могло не обойтись. – Ты права. Могло и не обойтись. Никто заранее не знает, во что выльется. Но обошлось и ладно. Родителям твоим спасибо сказать надо. Куражиться ты куражилась, но всё же это не был срыв, когда, вырвавшись из-под опеки, добираешься до запретного плода. Опыт родного дома, где всё это "веселящее" было в свободном доступе и одновременно никто не злоупотреблял, заранее отвели ему в подсознании подобающее место: для куража, баловства, хвастовства, и в небольших количествах для удовольствия. Сорвавшихся, опустившихся тебе тоже доводилось видеть – так что то, что это служить спасением не может, тоже была убеждена с детства. Так что ни утешения ты в нем не искала, ни чего-то нового, неизведанного. Для тебя было почти безопасно. – Кураж это страшно. Чего мы только не творили в отрочестве, как только не рисковали! Знаешь? Я насчет страха... Я боюсь тараканов и я боюсь высоты. Но совсем-совсем по-разному. Кажется, и то, и то – фобия. Но настолько не похожие... Вот тараканы. Они противные. Очень. Если он на меня приземлится, я его стряхну и меня передернет. Бывало. Но я от него не побегу. Если меня насильно запереть с тараканами, так, что мне от них никуда не деться – может быть, у меня случится неконтролируемая паника. А если я справлюсь с паникой, не допущу ее, заставлю себя сжать зубы, зажмуриться и не шевелиться, то, возможно, я выдержу, а, возможно, отключусь, потеряв сознание. Не знаю. Но это страх, идущий от моего к ним отношения, от моего разума, от отвращения. От мыслей.       Совсем другой страх высоты. Совсем другой. Во-первых, не контролируемый вообще. От моего сознания он не зависит. Например, я могу спокойно стоять около стеклянной стены, сплошной, до пола. На любой высоте. Я ничего не испытываю. Или в парке развлечений. Такая кабинка скользит по тросу над пропастью, а ты там сидишь пристегнутый. И страха никакого нет, наоборот – это возбуждает, это здорово!       А вот рядом с перилами, если они ниже, чем по грудь, или стена из решетки, даже металлической... Я понимаю, что решетка надежнее стекла, но для меня это ничего не меняет. Я на самом деле, в голове, не боюсь. Боится мое тело. Никакой паники у меня нет и в помине. Мне не страшно, но я осознаю, что моему телу страшно. Этот страх выражается в чисто физических проявлениях. Поджимается и холодеет промежность, по ступням бегают мурашки, немеют, слабеют, дрожат и не держат ноги и руки.       Я вполне могу заставить себя там не только стоять, я даже работала в такой обстановке. Но только с перерывами: на отойти в сторону и дать мышцам восстановиться. А подходить к месту, где есть реальная опасность упасть – реально опасно, потому что ноги именно отказывают. И руки тоже. Это ужасно раздражает – я как личность ничего не боюсь, в душе мне не страшно, разуму моему вообще смешно, а тело меня предает. Это ведь тоже страх, если страшно телу?       И знаешь, чего я на самом деле боюсь? Мне стыдно в этом признаваться... Вдруг, в ситуации, когда необходимо вести себя достойно, тело устроит мне подобную подлянку... Заметно же, что дрожат ноги... а если совсем откажут?.. – Это что за ситуация? – Я же говорю, мне стыдно об этом, – опустила глаза Лилька. – Я ж понимаю, что в моей жизни такие повороты не предвидятся. А вдруг... Ну... не знаю... Подняться на эшафот, например, – и Лилька окончательно смутилась. – Боги с тобой, Лили, каким образом тебе придется оказаться в этом положении?! – Я и говорю, что признаваться в этих мыслях стыдно. Стыдно так, словно я кощунственно мечтаю о чем-то несбыточном и незаслуженном, словно претендую на что-то недосягаемое, – Лилька смущенно хохотнула. – Но... Как это ни нелепо, я думаю об этом. И хочу надеяться, что смогла бы... И боюсь, что тело само по себе подведет меня. Смешно, да? Самой себе придумывать настолько гипотетическую ситуацию и бояться, что не сдюжишь... Кому какое дело, почему? Тело тоже мое. Если не можешь заставить его подчиниться приказам воли – значит, боишься. Дея серьезно посмотрела на подругу и только понимающе кивнула. Человек открыл ей интимную тайну. А всяческие утешения и уверения никому не нужны и были бы не к месту. – Ну так если я совершаю глупости – по своему мнению, а не мнению общества – что это говорит обо мне? – Ничего. Мы все совершаем глупости. В юности – с душевным надрывом, в зрелости – с осознанием творимой чуши и признанием ответственности, в старости – со снисходительной безнадежностью. – Не то. Я хочу простить себе пороки юности и не получается. Почему? Я и про адреналин, и про выпивки, и про секс… – Если ребенок любит старших и верит им, то для большинства модель поведения, впитанная с молоком матери, так и останется подсознательно "правильной".       Либо подросток будет зубами и когтями защищать эту правильность, всё остальное воспринимая как происки врагов. Где бы ни прошло его детство. В царских палатах, в воровской банде, в заботливой и теплой семье, в строгом монастыре, в "веселом" доме, в дикарской хижине собирателей и охотников, в квартире, в которой звучали философские и научные диспуты... Редко ребенок может сам догадаться, что что-то не так...       Либо в форме подросткового бунта бросится в противоположном направлении, но внутри ему так и будет казаться, что он бунтует против истины. Отважно или робко, демонстративно или исподтишка.       И даже став взрослым и увидев иную жизнь, и даже согласившись душой с новыми правилами, он то и дело будет ловить себя на том, что невольно скатывается к нормам своего детства и в качестве аргументов в спорные моменты всплывают убеждения, от которых он вроде бы осознанно отказался.       А если уж взрослый придерживается морали своего клана, но мудрый человек никогда не возьмется его перевоспитывать. Бесполезное это дело. – А если человек искренне хочет измениться? Ну – открылась ему истина не в подростковом возрасте, а свалилась на голову, как снежный ком. И видит он, что всё было неправильно. И готов учиться? И вроде переучилась уже, а всё равно скребет. – Попрошу Райта. Думаю, легкий светлый флирт может избавить тебя от "корябания" того, что в памяти почему-то осталось чем-то неправильным. Ему будет приятно, а тебе полезно. Забудешь обо всем. – А если я или он увлечемся всерьез? – Если оба, я буду рада. Если только ты – он тебя не обидит, увидишь, как он повернет. А если только он – то он справится, он человек взрослый, а сильные эмоции только в плюс. И подростковое сумасшествие начнешь оценивать иначе. Тут же никуда не деться. Моих тоже ждет. И старшего уже скоро. Время испытания себя на излом. Если пройдет с возрастом, значит, пройдет. А если характер такой – так и будет мотать по местам повышенного риска. Неизлечимо и неисправимо. – Я умею драться, и мне нравится. Это плохо? Я терпеть не могу собачьи или петушиные бои, но обожаю наблюдать бои без правил среди людей и не людей. Женщина, любящая боль и кровь, не нормальна? Это противоречит женской сути давать жизнь? – Кто тебе такое сказал? Оглянись. Среди боевых магов и наемников около трети женщин. Нравится тебе смотреть на бои – смотри.       Я сама не любитель таких развлечений. Но если этим увлечется мой ребенок, я постараюсь досконально разобраться в их особенностях, чтобы понимать, что происходит, и буду ходить смотреть вместе с ним, если он захочет, а если он начнет сам профессионально участвовать в поединках, то болеть за своего ребенка.       Возьми любого зверя – что, самка не охотится? Или окажется менее агрессивной в схватке?       Ты знаешь, что в некоторых странах существует такое развлечение – коррида? И что в ней участвуют только самцы быков? Думаешь, это снисхождение человека к бычьим дамам? Или коровы слишком миролюбивы и их не раздразнить? Вовсе нет, – иронично скривила губы Дея, и глаза ее задорно сверкнули. – Устроители боев перестраховываются. Бык в момент атаки в бешенстве закрывает глаза, и у тореро есть шанс увернуться. Корова глаз не закрывает, и от нее не уйдешь.       Самки у многих видов физически слабее, но отнюдь не гуманнее самцов. Да и как иначе? Не всегда самец остается с подругой после спаривания. А в любой самке заложена обязанность защищать детеныша. Возможно, мысль, что от природы женщины менее агрессивны, подпитывается знанием о поединках за благосклонность подруг между оленями. Но вообще-то самки тоже дерутся между собой. У охотничьих видов – за территорию, да самки и с самцами за территорию дерутся. А, к примеру, дикие лошади в табуне, ведомом жеребцом, еще как сражаются с конкурентками за право привлечь внимание вожака.       Я думаю, цивилизованному человеку, хоть женщине, хоть мужчине, претит мысль об убийстве. И он не ходит ради развлечения смотреть на казнь и не водит туда своих детей. Потому и войны кажутся нам болезненно-чуждыми. Ведь у убитых солдат остаются безутешные дети и матери, друзья и возлюбленные.       Хотя подростки думают иначе, и многие мечтают сбежать на войну – ради подвигов и приключений. И у некоторых получается. Конечно, настоящие бойцы случайного ребенка никогда к себе не возьмут. А вот отряды непрофессиональных наемников привечают и подростков. Всегда найдется дело для шустрого ребенка. А к смерти дети относятся много легче взрослых. Юность придает больше значения не факту смерти, а тому, КАК умирал человек. И, возможно, юность права. В смерти как таковой нет ничего окончательного, а процесс умирания дарит душе уникальный опыт. Смерть близкого страшна для тех, кто остается с чувством безвозвратной потери.       А смотреть на опасные игры, сопряженные с риском для жизни и с преодолением боли, или участвовать в них – совершенно нормально, и для мужчин, и для женщин. Тем самым мы как вид подтверждаем готовность и способность защищать и отстаивать свои интересы. Нам важно знать, что в принципе мы сумеем драться.       Примерно то же с публичными наказаниями. Несмотря на государственный запрет наказания детей, многие вообще-то любят наблюдать за наказаниями и мысленно примерять их на себя. Инстинктивная оценка общей нашей готовности справляться с катаклизмами: сколько может вытерпеть человек – физической боли или морального унижения. Так что нечего!       Кстати, могу про порку рассказать забавный случай. Ты родилась уже после Запрета, а во времена нашего детства порка детей была делом самым обычным. Хотя разница у меня с тобой всего десять лет.       Это произошло, когда мой муж еще не был моим мужем, а активно за мной ухаживал. Запрет к тому моменту пару лет как появился. Вздумалось Райту перемахнуть через забор в чужой сад и нарвать там для меня яблок – задор молодецкий продемонстрировать. Яблоки он нарвал, к забору, где я его ждала, вернулся и прежде, чем обратно перепрыгнуть, стал мне яблоки через забор передавать.       Мы с ним оба смеемся, занятые собой, так что никто не заметил, как хозяин сада к Райту подобрался и хвать его за шиворот. Мы растерялись, конечно. А тот говорит, пойдем, мол, потолкуем. Ну и Райт, муж мой будущий, отвечает, что, пойдем, ладно, а меня просит на нашей лавочке посидеть в парке, мол, он быстро освободится, и остальные яблоки мне в руки сунул. Я ушла, благо от нашего скверика мы недалеко отошли, вернулась к лавочке, сижу, жую яблоки.       Пришел Райт где-то минут через двадцать, я уже слегка волноваться начала, хотя, вроде, и не от чего: что с ним может случиться? Он мне тогда ничего не рассказал, только слегка смущенный вернулся, ну я и не стала допытываться. С мужиком тем, Верденом, хозяином сада, мы подружились, он веркотом оказался. А что за диалог между ними состоялся, муж мне рассказал, уже когда мужем стал. *** Дошли они до дома, пройдя через сад. Райт немного стеснительно себя чувствовал. Всё же как-то неловко перед хозяином. Мужчина открыл дверь в дом и кивнул Райту, чтобы заходил, дверь прикрыл и спросил с какой-то странной интонацией: – И чего тебя в чужой сад понесло? Не мог девушке яблок купить? Вроде выглядишь приличным, интеллигентным юношей. – Да, нет, что вы? У нее и в своем саду яблоки растут, – смущенно потупился Райт. – Только это ведь традиция: чужой сад обнести, чтобы свою девчонку угостить. – Ах, тради-и-иция... Ну, ну... А по традиции, что положено, если хозяин сада поймает? Помнишь, небось? – Ну не станете же вы?.. Я всё же взрослый. Да и запрет на подобное... – Запрет-то как раз только на наказания детей. Про взрослых речь не шла. А коли ты лез в чужой сад "по традиции", то и отвечать должен "по традиции". Так что постой, подожди, я сейчас хворостину выломаю и вернусь. И вышел опять в сад. А дверь оставил открытой. Может, думал, что Райт воспользуется возможностью и драпанет. А у того заклинило. С одной стороны, он надеялся, что мужик только попугает, постыдит и отпустит – всё же, действительно, Райт уже взрослый, неудобно же взрослого человека, как пацана, высечь. С другой стороны, по традиции – черт бы ее побрал – ежели тебя поймали, то убегать уже было "западло". Так что, когда хозяин вернулся с прутом, то, вероятно, удивился, застав Райта посреди комнаты. Но сделал вид, что так и надо. – Давай, – говорит, – по традиции. Спускай штаны и опирайся на стол. У Райта внутри всё так и обмерло. Он стоит и сам не знает, как быть. Ну не позволить же себя и впрямь выпороть?! Нелепость какая!.. Уж до того неловкая ситуация, сил нет! И приличного выхода из нее нет! Смотрит на хозяина растерянно, а тот морду кирпичом сделал и ждет. Райт сам не понял, как какая-то злость в нем поднялась, он штаны сдернул и на стол облокотился. То ли на себя рассердился: мол, так тебе и надо, раз сам дурак, то ли на хозяина: посмотрим, мол, что ты дальше делать будешь – нечего меня пугать! А тот возьми и пусти прут в дело. Да как отходил Райта по заднице – от души! Тоже, наверно, рассердился, что парень его в такое дурацкое положение поставил. Затем бросил прут и говорит: – Одевайся и убирайся! Райт штаны поправил, обернулся. Смотрят друг на друга, оба в ярости. Потом одновременно смутились, стыдно друг другу в глаза смотреть после такого. Обоим стыдно. Оба от неловкости взгляд опустили, в сторону отвели. Райт шаг к двери сделал и понял, что, если так всё оставить, то он и девушке своей в глаза смотреть теперь постесняется. Да и вообще. Да ему на себя в зеркале смотреть будет стыдно! Что ж это такое?! Взрослый человек! Высекли, как мальчишку! А он утерся, и всё? А что с этим теперь можно сделать, и не знает. Поднял потерянный взгляд, столкнулся взглядом с хозяином. А у того тоже в глазах смятение. И стыдливая неловкость. Не пацан перед ним. Взрослый мужчина, хоть и молодой. Неловкая ситуация. Чужой, посторонний. А он его по голой заднице. Выперлись друг на друга. Чуть прищурились. И губы у обоих брезгливо скривились, одинаково, словно в зеркале. Поймали это отражение своих эмоций друг в друге. Сообразили... И вдруг дружно расхохотались. Так и познакомились. А после и подружились. Веркот этот тоже очень интересный человек. Мы теперь семьями дружим. *** – Ты считаешь этот случай забавным? – уточнила Лилька. – Забавным. И поучительным. Мина пока маленькая, поймет не то. А Коту мы рассказывали. Во-первых, когда оба взрослые, обоим стыдно стало. Тому, который бил, не меньше, чем выпоротому. В отличие от случаев, когда взрослые детей бьют, а должны бы стыдиться своего поведения сильнее. Ведь бьют маленьких и слабых. А во-вторых, взрослые и сильные люди действительно могут найти юмор в любой ситуации и посмеяться над собой, если они действительно сильные и взрослые. – А секс? – А с сексом что не так? – Рвешься всё испробовать. Не думая, что пожалеешь. По твоей логике выходит, что именно категорически воспитанное "нельзя" толкнуло меня во все тяжкие. Если бы как с вином – давали попробовать понемножку, то и секс воспринялся бы равнодушно. А то запретный плод сладок. – Так и есть. Секс это простое удовольствие тела, как вкусная еда. Делать из него фетиш и жупел более чем глупо. – Но если всё пробовать по чуть-чуть, чтобы не сорваться, то получается, что нужно немного обмануть, немного предать, немного подставить, немного изувечить!.. – в голосе Лильки звенела отчаянная горечь. – Примерно так. Это неверно, когда вожак мятежа, спровоцировавший сторонников на предательство бывшего сюзерена, потом, уничтожая их, оправдывает себя, что им нельзя верить, потому что "предавший один раз, предаст снова". Он не верит им, потому что изначально никому не верит – судит по себе.       Но недаром так распространена притча о блудном сыне. Не думала, почему Боги предпочитают оступившихся и раскаявшихся, а не вечно праведных? Тот, кто совершил проступок или преступление, – в своих собственных глазах проступок, не зависимо от мнения об этом окружающих – и искренне пожалел, никогда не повторит ничего подобного. Он уже знает и свои слабости, и чем пришлось расплатиться за них, и что соотношение цены и качества не в его пользу. И понимает, как выстоять в следующий раз. А праведник ничего о себе не знает: ни чем его можно купить, ни где предел его прочности, ни чем платят, не выдержав искуса. – А тебе приходилось совершать подлость? – Да. Рассказывать не буду. Это только мое, и как бы я ни жила, мне в любом случае отвечать за совершенное перед Богами. А секс – такая мелочь. Судить о сердце и душе существа по телесной неприкосновенности... Нет ничего глупее, чем считать девственность мерилом Чести. Так ведь обычно говорят: сохранить честь? В моей системе ценностей нехорошо обманывать наивных и доверчивых, убеждая их в своих чувствах, а используешь ты при этом свое тело или нет, совершенно не важно. Тело всего лишь одежда для души. Одежда может радовать, может быть приятной, может, наоборот, сковывать, служить раздражающим фактором. Иногда важно, чтобы одежда была красивой и чистой. Но Честь тут при чем? – А телесная чистота? Я потеряла ее в играх юности. Кто теперь захочет любить меня? И ладно бы, мои личные чувства. Я могла бы считать, что физиология подводит меня и я просто не способна сопротивляться любострастию. Но я читаю книги, и в них разные героини ведут себя по-разному. И меня раздирают сомнения. Мне одинаково симпатичны и чистые непорочные души, и те, кто готов скорее умереть, чем позволить нелюбимым прикасаться к себе, и те, кто, напротив, считают это фарисейством и легко сходятся с близкими себе по духу, и те, кто вообще полагает, что сексуальные удовольствия чистая физиология, как поесть и попить. – По-моему, мы с тобой об этом говорили чуть ли не в первый день. Моральные нормы у всех разные. Но это не значит, что те или другие – плохие. Просто, каждому нужно впускать в свой близкий круг лишь тех, чьи нормы он может терпеть без насилия над собой. Для тебя, по большому счету, нормальны свободные нравы, но ты не считаешь, что люди, к этому не склонные, непременно являются ханжами и филистерами, и даже симпатизируешь им. Значит, если такой человек сам считает, что его вкусы всего лишь его вкусы, и способен легко мириться с теми, кто чувствует и думает не так, как он, то вы спокойно могли бы дружить. А если он фанатичен и нетерпим, но тебе с ним будет неуютно.       Тебе не кажется странным, что именно насчет девушек порою принято считать: либо ты хранишь себя для единственного человека, который получит на тебя право в законном браке, либо ты должна давать всем без разбора, если ты дала кому-то. А мужчины? Как думаешь, мужчина сочтет нормальным, если он не хочет какую-то женщину, а ему скажут: ты не девственник, значит, не кочевряжься?       Откуда в тебе это? В Ожерелье равны все, кроме рабов. Да и раб может отвоевать свою свободу. Женщина имеет столько же прав, сколько мужчина, встречаться с кем угодно, спать с кем угодно, бросить партнера в любой момент. Да и наши Боги не требуют сохранять целомудрие, одинаково благословляя браки и девственников, и многолюбов, оставляя вопросы верности на волю людей. Ты получила прекрасное образование. Ты можешь заниматься любым делом, каким захочешь. Никто не осуждает женщин-одиночек. Мы все хотим любить, но обязанности связать себя с мужчиной наши обычаи на женщин не накладывают. И никому не придет в голову, что ты стала хуже от того, что тасуешь партнеров. Ты же всё это отлично знаешь сама. Как же ты умудрилась при свободном поведении навязать себе в глубине души такую древнюю мораль?       Да и вообще, в сексе самом по себе нет ничего грязного. В этом наивных детишек убеждают те, кто хотел бы без помех покупать их невинность, чтобы не заморачиваться доказательством своих достоинств в сравнении с прошлыми партнерами. Грязь – это всегда насилие. Физическое, моральное, финансовое... Продать "чистого" ребенка сластолюбцу считается добродетельным?!       Что дурного в получении удовольствия? Почему нужно этого стесняться? Навязчивость – дурной тон. Насилие – преступление. А при взаимном согласии... радость для души и тела. Хоть на круг, хоть на час, хоть на миг. И не стоит опошлять радость всякими оправданиями, что у этих отношений нет будущего, что это была случайность, ошибка, что общественное мнение осудит, стыд и огорчение, что не сдержались... А зачем? Если сегодня есть возможность вкусно поесть, не станешь же отказывать себе в удовольствии только потому, что завтра такой возможности не представится?       Если сексуальные отношения добровольны и искренни, то они чистые, чем бы ни сопровождались. Помнишь знаменитые слова великого поэта, обращенные к его другу: "Как я могу осуждать тебя за то, что ты торгуешь своим телом, если я торгую своей душой"? Если кому-то важна невинность твоего тела, ему безразлична твоя душа. Так стоит ли он твоей любви? Вот Греем же любил Гризельду? – Но ведь в жизни таких, как Греем, не бывает. Чтобы благородный, великодушный, гордый, сильный. И верный, в таком же смысле, как это у вас. Не то, чтобы не смотрел на других женщин, пусть даже увлекается и спит с кем хочет, но, если вдруг беда, чтобы бросил всё и примчался. И...       Я прочла как-то стихи: "И один для меня приготовит крутой кипяток, а другой для меня приготовит шесток золотой". И так захотелось любить его, обнять, защитить от всего света, такого чувствительного, ранимого, и в то же время мужественного и самоотверженного, прям сердце рвалось. Но я понимаю, что для такого – я низменная, порочная... Я бы сначала готова была ему служить... А потом мне захотелось бы поиграть с ним, испытывая его выдержку. А для него эти игры были бы грязными? Как это совместить: честь, гордость, благородство – и грязный секс?! Чтобы никаких ограничений? – Только для тебя? – серьезно спросила Дея. И продолжила в ответ на недоумевающий взгляд Лильки: – Ну, ты хочешь издеваться над ним в процессе, ставить на колени, причинять боль, заставлять выполнять унизительные приказы, может быть, пороть... Поступать так с человеком, который по твоему собственному мнению слишком чистый для этого, ломать его? – Не ломать! – возмущенно открестилась Лилька от такого поклепа. – Потому и говорю, что такого мужчины не найти. Я мечтаю, чтобы ему это нравилось. Чтобы и от боли, и от подчинения, и от стеснения он кайф ловил. – Допустим. И только тебе можно? А если он такое же будет творить с тобой – это допустимо для тебя? А групповуха? – Дея поняла ответ, даже не услышав его, такое сладострастное предвкушение на миг мелькнуло на лице подруги. – Всё с тобой понятно. Ну, а что еще там у тебя в списке недостижимых качеств твоего гипотетического рыцаря? Рефлексия, ясно, коли уж "крутой кипяток и шесток золотой", без рефлексии до этого не додумаешься. Терпимость – это понятно, раз благородство и грязный секс в одном флаконе, отсутствие мужского шовинизма тоже. Отсутствие ревности? – Само собой. И отсутствие любого шовинизма, расизма, ксенофобии, фанатизма, экстремизма, ханжества, фарисейства, снобизма... В общем, толерантность и космополитизм. Уважение суверенности личности, неприкосновенности личного пространства, эмпатия. И чтобы на самом деле неприятие насилия, кроме игры. Еще отсутствие любой маниакальной зависимости, я таких боюсь. Ну, естественно, чтобы был умным и эрудированным.       Ну вот, ты уже смеешься, – наигранно обиделась Лилька. – Говорю же, таких не бывает. Но я сейчас тебя добью. Чтобы был взрослым, состоявшимся как личность, не наивным – и чтобы сохранил в душе романтизм и веру в чудо. Чтобы не испытывал недоверия к своим чувствам – и чтобы не было в нем этакой уверенности в незыблемой правильности своих взглядов, когда вообще "не слышат" других. Чтобы без угодливого низкопоклонства – и без комплекса "недооцененного гения". Чтобы для него был неприемлем обман – не ложь или измена, а намеренное введение в заблуждение. И главное качество – выдержка. И моральная, и эмоциональная, и физическая. Вот! Не бывает же таких мужчин?! – Всё-таки познакомлю я тебя с Райтом. Есть у меня одна мысль... Не буду загадывать. Чтобы не сглазить. *** С Райтом, мужем Деи, Лилька познакомилась поворота через четыре. Он оказался веселым, насмешливым и вел себя по отношению к Лильке слегка снисходительно, но делал это совсем необидно. Кажется, поначалу он воспринимал ее как еще одного ребенка. Они сидели в гостиной. Дея с Лилькой пили чай с пирожными, о чем-то несерьезном болтали, Кот и Мина играли на ковре. Он зашел с улицы, и раздался счастливый визг бросившихся к нему детей. Он подхватил обоих на руки, зацеловал, затискал, закружил. Посадил Мину себе на шею и, ухватив хохочущего Кота поперек живота, перевернув вверх ногами, потащил в сторону женщин. – Ну, ты вымахал, пока меня не было. Такой тяжелый стал, – пошутил Райт, сгружая мальчишку на диван. Кот подождал всего минутку, пока папа занимался женщинами: поцеловал руку Лильке и расцеловал маму. А потом забрался отцу на колени. Мина, повизгивая, держалась за отцовскую шевелюру, воспринимая свое старание удержаться на нем во время его наклонов к жене и гостье как веселый аттракцион. – Как вы тут без меня? – обвел счастливым взглядом свое семейство. – Я соскучился, – нарочито-капризно сморщил нос Кот, обнимая отца. А тот пощекотал его по ребрам. Дея смотрела на эту идиллию с легкой улыбкой, а Лилька с затаенной завистью. – Как твое посольство? – глаза жены лучились нескрываемой нежностью, радостью встречи и едва заметным беспокойством. – Отлично! Такие парни! Жаль, что наше знакомство было таким коротким. Я понимаю, что Алтарь Богини – их мечта и добровольная цель. Но не уверен, что мог бы держаться так спокойно, зная, что приближаюсь к смерти. – Вообще-то, мы все постоянно приближаемся к смерти, – усмехнулась Дея. – Ну, да. Вообще-то верно, – делая вид, что растерялся, Райт почесал в затылке, а потом открыто рассмеялся. – Они вели себя так, словно у них впереди вечность. Искренне интересовались всем вокруг, охотно поучились магическим приемам моих старейшин. В них не было этой отрешенности добровольной жертвы, когда всё мирское уже оставлено позади и они уже не с нами. Лилька слушала во все уши. Последние две декады Райт провел с Посланцами Богини, сопровождая их по разным уголкам Шатье Бри. Увидеть Избранника Богини и его Спутника – это покруче, чем увидеть короля. Правителей десятки: в каждом мире Ожерелья есть, а то и не один. А Боги призывают на свой Алтарь... Не каждому поколению повезет услышать Божественный Набат, а уж увидеть живьем Избранника! А тем более общаться с ним! Райт рассказывал ОЧЕНЬ интересные вещи. И рассказывал как-то так, что Лилька не чувствовала себя лишней. Он словно сразу включил ее в ближний круг, поглядывая и на нее, и на Дею, и на Кота время от времени, ловя их взгляд, предлагая разделить и тайную насмешку над миром, и затаенное тепло, и познание Тайны Бытия. А еще в какой-то момент Лильке показалось, что зрачок Райта сузился в полоску. – Они сразу предложили называть их по имени – Рур и Вель. Простые: и не заносчивые, и не обреченные. Сильные. И физически, и характером. Это чувствуется. И любопытные. Мои родичи входили в обязательный список для посещения. А к нам ведь только ползком по скалистым обрывам или на крыльях. Ни малейшего сомнения. Ползком так ползком. Даже на минуту не мелькнуло подозрение, что их хотят унизить. Со старейшинами были вежливыми, но не заискивающими. Получили дары, выслушали наставления...       Понимаете, они совершенно равно принимают и молитвы, и просьбы, и жалобы, и благословения, и упреки, и наставления. Словно уверены, что Богиня не рассердится и не обидится, что ей всё одинаково важно и нужно. Словно они знают о ней что-то, что неведомо остальным.       Но и старейшины оказали им честь, спросив не хотят ли они познакомиться с магией Облаков. И парни откликнулись с охотой и интересом, с благодарностью, но с чувством собственного достоинства. И Чашу Крови выпили не поморщившись, и "священный текст" выслушали с серьезными лицами:       "Чаша никогда не бывает наполовину пуста. Если перед тобой полчаши крови, то во второй половине этой чаши – воздух. А воздух тебе нужен, как... воздух. Надо не просто довольствоваться тем, что ты имеешь. Нужно всегда помнить, что ты имеешь больше, чем видишь".       И учились они всерьез полдекады, как будто им это может пригодиться... Настоящие мужчины. Правда – жаль. Я бы надеялся на их дружбу, если бы было время сойтись поближе. Но я и так сохраню в душе наше общение. *** После той, первой встречи с Райтом Лилька мучилась-мучилась и в конце концов не выдержала. – Мне показалось или у твоего мужа зрачки не круглые? – Не показалось, – усмехнулась Дея и, глядя на ошарашенный вид Лильки, добила, рассмеявшись: – Райт относится к расе Малых Драконов. Он забрал гостей с территории феечек. Все знают, что Драконы, ни Большие, ни Малые, не подвержены иллюзиям. Большие Драконы, понятно, практически не живут в городках. Им для оборота нужна немаленькая площадка. Поэтому или у себя в горах, или в столицах, или в сельской местности. А Малые Драконы часто обитают среди других рас. Во второй ипостаси они немного крупнее лошади. Вот его и послали и от имени короля, и от имени Совета Старейшин Драконов – тоже удобно: два в одном. И забрать Избранных, и сопровождать, и проводить к вампирам. – И... как вы?... – Лилька так растерялась, что не могла внятно сформулировать вопрос. – А дети? Разумеется, вокруг было достаточно представителей нечеловеческих рас. Но Дея никогда не давала понять, что муж у нее не человек. Она говорила о нем, как о человеке, в смысле... Нет... Она никогда не говорила ничего такого, что точно показывало бы, что он относится к человеческой расе... Но она говорила о нем... Ну... Как о таком же, как они... Вот! – А что дети? Кот тоже дракончик. А Мина полукровка. *** А насчет поухаживать за Лилькой – кажется, Дея действительно попросила Райта… Так что девушку ждали незабываемые впечатления. И ладно Райт… Лилька уже поняла, что он и Дея особенные. Но то, что Кот посмеивался, застав папу с Лилькой… – С моралью вообще так всегда, –  объясняет Дея. –  Ты никогда не будешь хороша для всех. Кто-то считает нас с Райтом полностью безнравственным семейством, подрывающим основы. Другие – что у нас просто расплывчаты рамки морали. Просто у каждого свой моральный кодекс. В наш не входит понятие физиологической верности и поза миссионера.       Но любой из нас с завязанными глазами доверит второму свою жизнь и честь. Мы умеем хранить открытые нам тайны и секреты. Мы всегда выполняем обещания. Бросимся спасать тонущего, будь то человек или животное. Подобрав однажды собаку, никогда не прогоним ее и разделим с ней последний кусок. Придерживаемся правила никого ни к чему не принуждать силой. А также убеждения, что убивать, в том числе зверей, можно только защищая себя или другого от смерти и насилия. Ну или собираясь его съесть, – ухмыльнулась Дея. – И так далее... И детей учим тому, что считаем правильным. Просто нужно определить для себя, что для тебя морально, а что аморально. И впускать в свой близкий круг лишь тех, с кем сходишься во взглядах. А за всеми остальными признавать их право на собственные нормы.