Богиня и Ожерелье Миров

Шатье Бри – очень миленькое королевство. Благословенный мир, где детей никогда не наказывают. Король-чародей сразу, как взошел на престол, издал Закон. Слухи ходили, что у Филия III был очень жестокий отец. Если бы король был просто король, то наверняка нашлись бы нарушители. А в Шатье Бри любой закон, изданный королем, превращался в магическое заклинание. Он бы мог вовсе законы не оглашать и не печатать, делает это по доброте душевной, чтобы подданные знали, отчего, допустим, невозможно напиться до невменяемого состояния или проиграться до нищеты. Хороший король. И мир хороший – благополучный и благосостоятельный. И родители у Лильки хорошие – любящие. Очень сильно любящие. Заботливые, опекающие. Просто душащие своей заботой. И Лилька была хорошей девочкой: училась хорошо, в подозрительные компании не втягивалась, чем-то неблаговидным не увлекалась. Ну, во всяком случае, явно. Особых проблем с ней не было – так только, иногда. Папа говорил, что ее "заносит на поворотах". И ничего не изменилось, хоть Лилька уже не ребенок. С Деей Лилька познакомилась случайно. Дея гуляла в парке со своими детьми: мальчиком постарше и малюсенькой девчушкой. Мальчик называл ее мамой, хотя Лилька и поразилась, что мальчик – сын этой девушки. Девушка казалась слишком молодой. Мальчишка скатал снежок и бросил в маму. Она посмотрела на него, улыбнулась и слегка погрозила пальцем. А он громко рассмеялся и начал обстреливать девушку снежками, лепя их с удивительной скоростью и сноровкой. – Ах, так! – воскликнула девушка и, усадив на лавочку малышку, что топала рядом с ней, быстро чмокнула ее в носик и... Оказалась мастером по лепке и бомбардировке снежками почище мальчишки. Они бегали и бросались снежками, а девчушка на лавочке смеялась и хлопала в ладошки. Потом они набегались и оба упали на лавку рядом с малышкой, хохоча и пытаясь отдышаться. А мальчишка улучшил момент и сунул снежок девушке за шиворот, поскакал, кривляясь и дразнясь, перед ней на одной ножке и куда-то умчался. Две старушки, сидящие на противоположной лавке, неодобрительно покачали головой, и до Лильки донеслось: – Какой невоспитанный ребенок! Вот в наше время... Лилька, которая с полчаса наблюдала за молодой семьей, испугано взглянула на девушку. Но та ничего не ответила старухе, только улыбнулась. У нее была потрясающая улыбка. Ни извиняющаяся, ни насмешливая. А просто счастливая. Лилька тяжело вздохнула, искренне позавидовав. А девушка глянула на Лильку и подмигнула. Потом оказалось, что первое впечатление было обманчивым. Нет, Дея действительно была счастливым человеком, но совсем не была легким и безмятежным. Ее счастливость была вполне преднамеренной. Она хотела быть счастливой и считала, что имеет на это право. *** А вот Лилька ничего в себе не понимала. Иногда ей казалось, что она может быть счастливой, если... А потом вспоминала, что существуют беспризорники, больные и убитые горем, голодные и бездомные. В конце концов, в некоторых мирах разумные существа живут в рабстве, и это несправедливо. И тогда она думала, что обязана заниматься спасением мира, хотя ей и не хочется, и что отказаться от этого пути она не имеет права. И уж во всяком случае, пока существуют в мире обездоленные, нельзя быть счастливой. А иногда ей казалось, что в мире столько несчастных, что мир всё равно обречен. И если бы в такой момент у Лильки хватило бы Магии и Знаний, она бы уничтожила Ожерелье Миров! А Дея говорила: – Да, в мире много несчастных. Но и миров очень много, кроме Ожерелья. И везде есть несправедливость и невзгоды. Невозможно уничтожить все миры. Ты думаешь, от этого добавится счастья на свете?! Некоторые люди так панически боятся смерти, что совершают самоубийство, лишь бы избавиться от ожидания. Не надо бояться, что наш мир всё равно погибнет. Может, и не погибнет. А может, погибнет. Но умирают раньше смерти только трусы. Во Вселенной идет естественный отбор. Если какой-то мир уничтожит сам себя, это не конец света, выживут другие, более удачные. Мы живем, пока можем. Смеем жить и смеем быть счастливыми, вопреки всему.       Если в мире много несчастных, а ты из-за этого не разрешаешь себе быть счастливой, то им от этого не легче. Но в общей сумме счастья в Метавселенной твоя несчастность добавит несчастности, а не наоборот.       А насчет Миссии я тебе так скажу: человек не может вмешаться в процесс эволюции, что он бы ни делал. Он щепка в волнах Истории. И если у кого-то есть Миссия, она не для человечества, а только для самого человека, для его собственного совершенствования и восхождения. Но в таком случае человека тянет идти по этому пути, он испытывает воодушевление и жажду быть Мессией, а не обязаловку.       Знаешь, как написал один древний поэт: Чем за общее счастье без толку страдать – Лучше счастье кому-нибудь близкому дать. Лучше друга к себе привязать добротою, Чем от пут человечество освобождать. – И меня не упрекнут, что я не совершила того, что должна была? Что сдалась, из трусости или лени? – Кто может упрекнуть тебя? Человек должен только самому себе. А себе он должен только то, что он сам чувствует своей дорогой совершенствования. А не навязанное извне. Один спасает обездоленных, другой рисует картины, третий становится основателем новой религии, четвертый уходит в вечную медитацию... Каждый совершенствуется так, как ему диктует внутреннее чутье и воля. И цель – покинуть этот мир, научившись чему-нибудь за время своего существования в майе. *** А еще у Лильки бывает просто тоска. Такая тоска, что хоть волком вой. И что ей с собой делать, она не представляет. Лильке тесно в этом мире. Обламывались о неподвижную тяжеловесную неповоротливую реальность тонкие и уязвимые сучки, торчащие из ее души. Ей скучно? Нет, слово "скучно" очень далеко от истины. Ей маетно от бессмысленности существования. Ей до судорог хотелось, чтобы что-нибудь происходило. Что-нибудь нужное. Важное. Не пустое. Эти ее закидоны, когда она вытворяла всякие глупости: то в море со скалы прыгнула, то на флюгер башни в училище забралась, то на спор с приятелями влезла в клетку неизвестного зверя, который не тронул ее, кажется, лишь оттого, что опешил от такой наглости, то вписалась в гонки на некондиционных метлах – всё это не потому, что она на самом деле искренний любитель всяких опасных, экстремальных, рискованных авантюр. Не грели они ей душу. А срывалась Лилька от чувства безысходности, от глухой тоски, от никчемности своей жизни. – Нет, на деле тебе ничего серьезного не нужно. Ведь быть Мессией тебе не хочется. Судя по твоим "закидонам", под "настоящей жизнью" ты подразумеваешь жизнь, полную приключений, напряжения души, головокружительных чувств. Я с тобой согласна: это не скука, это тоска по жизни, обеспечивающей ощущение биения жизни в противовес прозябанию. Но ты не права, поскольку эти ощущения на самом деле дают не события, а глубокие чувства. И в этом, к сожалению, никто тебе помочь не сможет. Чувства не возникают по заказу. Подсознательно тебе кажется, что в экстремальной обстановке они прорастут автоматически. К кому-то, кто окажется рядом. Из благодарности, из сопереживания, из общности интересов. Но это совсем не так. Они могут и не появиться.       Еще ты надеешься, что, если не чувство к людям, то хотя бы чувства от самих приключений подарят тебе необходимые ощущения: страх, волнение, напряжение усилий, облегчение... Но это работает только пару первых раз, а потом тоска накатывает еще отчаянней. Чувство могло бы быть любым: любовь к партнеру, любовь к детям, самоотверженная дружба, болезненная нежность к родителям, одержимость работой, спортом или каким-то хобби, ненависть, желание мести... Страсть к путешествиям, приключениям, экстриму – тоже бывает всепоглощающим чувством. Но тебе ввязываться в приключения не поможет, это не твое. Ты могла бы это уже заметить, по результатам твоих закидонов. Минута наслаждения... но внутри они оставляют тебя равнодушной. Да и сексуальные эксперименты, а я уверена, что ты пробовала, для тебя не будут никогда ничем, кроме суррогата. Люди бывают разными – тебе необходимо горение сердца. Пока к тебе не придет какое-нибудь сильное чувство, ты не найдешь того, что ищешь, прости. Лилька хотела бы поспорить. Она почему-то надеялась, что да – приключения на грани фола могут разбудить вкус жизни... Но она подозревала, что Дея права. И от этого становилось совсем плохо. Не было сильных чувств ни к кому-то, ни к чему-то. Нет, одно как раз было, то самое, что корежило ее – жажда НАСТОЯЩЕЙ ЖИЗНИ. Жажда была, а утолить ее было нечем. Вот простая вещь. Буря. Мама каждый раз пугалась, словно буря могла разрушить стены, выбить стекла, сорвать крышу, прорваться внутрь дома, разметать мебель и вещи... Лильку буря не пугала никогда. Буря всегда радовала. Лилька не ощущала опасности в завываниях ветра и стуке в окно мечущихся веток. Эти звуки могли подчеркивать теплый уют дома, такое мягкое настроение, когда она куталась в стены как в одеяло, а буря обнимала дом поверх этого одеяла своими руками, рассказывая что-то пушистое и рокочущее. А иногда Лилька испытывала желание окунуться в грозу: в груди билась и рвалась наружу энергия, она выскакивала под тугие струи ливня или удары бурана, раскинув руки, впитывая в себя раскаты грома, хотелось ловить молнии, и смеяться, ощущая как дружески пихаются, пытаясь столкнуть с места, порывы ветра. *** Порой Лильке казалось, что если бы ее лупили, то ее занимали бы другие проблемы и не было бы в ней этой звериной тоски. Но если бы и впрямь ее наказывали, она бы просто умерла, наверно. Она же выросла в мире, где никто никогда детей не наказывает – для них это немыслимая дикость. Хотя она читала про такое, и про соседей по Ожерелью, и про старые времена. А может быть, и не умерла бы. Но простить не смогла бы ни за что. Потому что разве можно простить близкому человеку, если он способен тебя так унизить. Значит, он не близкий, значит, чужой. Может, и возможно жить рядом, но верить невозможно. С другой стороны, она тогда могла бы его ненавидеть. Почему именно его? Потому что это папа иногда говорил, что отшлепал бы ее, если бы мог. И порой ей этих его слов было достаточно, чтобы подозревать его в дурном. Что на самом деле плевать ему на ее уважение и доверие. Молча и ожесточенно Лилька сама с собой дралась за свою неприкосновенность, хотя никто на самом деле не покушался. – Я не могла бы так обойтись даже со своей куклой, –  рассказывала Лилька. – Куклы и игрушки у меня были самые обыкновенные, без магии, не одушевленные. Кукол у меня тогда было три и две мягкие игрушки: мишка и кот. Вся остальная мелочь не в счет, к ним я относилась как к вещицам – играла, но не вкладывала свою душу. А те пятеро всегда были для меня более чем живыми. Они сами не могли ничего делать, но они думали, чувствовали... Я их чувствовала. Я не могла бы шлепнуть куклу. Да и сейчас не смогу. Мне стало бы стыдно перед нею.       Но желание мучить кого-то… Мне ведь нравится об этом читать, смотреть картинки… Только чтобы не дети и не животные. Я сейчас про свое детство. Когда знаний еще нет, никаких. Откуда что берется? Над воображаемыми мною пленными существами я могла бы измываться. Мне хотелось, понимаешь? Они имели бы полностью свободу воли, не имея физической свободы. Я мечтала их поймать для себя.       Дети по-другому видят. Это со временем появляется адаптация зрения, и автоматически начинаешь человеческую фигуру видеть человеческих размеров. До такой степени, что для того, чтобы оценить размер любого предмета, находящегося далеко, достаточно увидеть рядом с ним человека. А в детстве этого еще нет.       И, когда родители запускали магвидио, я, глядя на полянку, помещающуюся на столе, воспринимала пару фигурок, сражающихся или танцующих там, высотой с ладошку. И каждый раз, наблюдая такое волшебство, воображала, что я придумаю чары, которые смогу набросить на картинку, и пленить этих лилипутиков, и получить в свою полную власть таких живых куколок. И издеваться над ними – к ним у меня было особое отношение. Они в моей фантазии не были людьми для меня, были чем-то вроде рабов, бесправных пленников. С ними можно было бы делать, что захочешь. Я думала, что мне было бы сладко их мучить.       Вероятно, родители, которые могут издеваться над детьми, не чувствуя перед ними стыда за свое поведение, не считают детей людьми. – Не всегда. Среди родителей есть искренне любящие и сами мучающиеся от происходящего, но считающие, что это необходимо, чтобы с ребенком не случилось беды. – Как могут думать родители, что это помогает, если дети абсолютно так же повторяют свои выходки и после наказаний? Взрослые не видят, что их усилия бесполезны?! – Но это не метод воспитания. Это суеверие: в глубине души они хранят архаичное убеждение, что, причиняя боль ребенку, они выкупАют его у судьбы, спасают от неизбежной кары богов. Они сами, может, и не подозревают об этом – нечто всплывает из коллективного бессознательного. Через некоторое время после Лилькиных откровений Дея задумчиво поделилась: – Я никогда не стану бить своего ребенка. И не потому что у нас это запрещено. Вокруг десятки миров, куда я могу переехать и издеваться над детьми как душе угодно. Таких, как наш, где детей не принято наказывать – единицы.       Я не буду бить ребенка, потому что для него это может быть травмой. Для одного, как для тебя – невыносимо осознавать, что родной любимый человек может обойтись с тобой так жестоко. И ребенок теряет доверие к этому миру, где, оказывается, у него, беспомощного и бессильного, нет никакой защиты. Другой просто страшится боли, и каждое наказание, когда некуда бежать и негде спрятаться – это паническая атака перед накатывающим безграничным ужасом. Третьи не справляются с чувством унижения человеческого достоинства в них – и ломаются. А четвертые... Они ощущают стыд. Но не тот, предписанный устоями стыд, что должен подчеркнуть эффект от наказания за проступок... А непереносимый стыд изнасилования. Они очень остро реагируют на наличие в этом действе неприемлемого для них оттенка сексуальной жертвы. Его, этот оттенок, конечно, можно почти исключить, если пороть ребенка в одежде и не по попе. Но большинство опекунов об этом то ли не думают, то ли сами наслаждаются. Эти дети так же боятся, что кто-то узнает, как и некоторые женщины, пережившие изнасилование. – Не станешь, я понимаю, потому что это неправильно – бить беспомощное существо. Но где-то внутри тебе хочется их наказать? Хотя бы старшего – он иногда словно напрашивается. – Нет. Не хочется. Хотя многие дети, которых били в детстве, всё равно вырастают хорошими людьми, но гораздо вероятнее, что тот, кого бьют, станет либо трусливым подлизой, либо жестоким агрессором. А я хочу, чтобы мои дети не пытались выжить и сохранить себя в экстремальных условиях, а просто росли счастливыми.       Понимаешь, есть люди, которые относятся ко всему окружающему, как к материалу для построения своей жизни. Материалу, иногда пластичному, иногда безразличному, иногда опасному. Эти люди хотят устроить свою жизнь максимально комфортно. Как им хочется, как им удобно, как им интересно. Других людей они воспринимают в той мере, в какой те им могут быть полезны или создают препятствия.       Есть люди с иным взглядом на мир. Которые стараются быть объективными, справедливыми, непредвзятыми и исключить в своем отношении к окружающим двойные стандарты. Но они придерживаются формулы "поступай с другими так, как хотел бы, чтобы поступали с тобой". Это более-менее честно. И, по меньшей мере, лучше первого варианта. Но очень часто ошибочно. Потому что потребности другого человека могут оказаться вовсе противоположными твоим.       Возможно то, что чувствую я, объясняется моей сущностью. Во мне нет активной магии, я не умею использовать чары, но у меня сильно повышена эмпатия. И если я люблю человека, я испытываю непреодолимую потребность, чтобы он был счастлив. Именно был, ощущал себя счастливым. А это возможно только если он испытывает счастье, каким представляет его себе он, а не я. Мне кажется, я знаю своих детей, я чувствую, чего они хотят. И в их представление о счастье не входит наказание от родителей. А я очень-очень хочу подарить им ощущение счастья. Конечно, для этого нужно быть чутким и внимательным. Обостренно чутким и внимательным. Но эмпатам это естественно. Лилька тяжело вздохнула. А Дея лукаво улыбнулась: – Вот мы с тобой встретились, и мне с тобой интересно. Очень интересно. Ты особенная. Вообще-то все люди особенные. Но не любой подходит кому-нибудь другому. Я пока не знаю, как близко мы сможем сойтись. Потому что, если решаешь сближаться, то нужно это делать очень осторожно.       Каждый человек – это огромная вселенная, ужасно сложная и многогранная. Как многомерная снежинка. И ужасно хрупкая. Можно столкнуться нечаянно, и обломать изящные иголочки... Нельзя давить на человека, нельзя его толкать, нельзя бесцеремонно прижимать к себе. Нужно осторожно-осторожно приближаться, чтобы понять, где нам комфортно рядом, а где нужно отодвинуться.       Иногда говорят, что две половинки должны совпасть всеми своими выпуклостями и впадинками. Может, такое и случается иногда, не знаю. Мне это кажется маловероятным именно из-за сложности каждой личности. Я думаю по-другому. Если я схожусь с человеком, то постепенно выясняю, о чем с ним стоит говорить – где он мой человек, а о чем лучше не заикаться. И если не наткнусь на качество, которое категорически неприемлемо в моей системе ценностей, то мы можем быть близким приятелями, приятными собеседниками, хорошими сослуживцами.       А если речь идет о дружбе, тут иное. Тут открыться друг другу надо до конца, до самого донышка. Это не значит, что не должно встретиться ни одного несовпадения. Но несовпадения должны быть выяснены и терпимы для второго.       Например, такое считающееся хорошим качество, как патриотизм. Я отношусь к таким людям с уважением. И, значит, вполне допускаю, что мой друг может быть патриотом. Если при этом он способен относиться с уважением и терпимостью к моему космополитизму. В зависимости от наших характеров, мы можем азартно спорить на эти темы или, наоборот, не затрагивать их. Но знать о каждом таком несовпадении необходимо.       И сама позиция друга не должна для тебя входить в список нравственно неприемлемого. Как если бы я не могла переваривать патриотизм, или он космополитизм. Без этого дружить нельзя, потому что, если есть вопрос, в котором вы не сходитесь, а он для обоих принципиально важен, в какой-то момент может случиться, что придется выбирать между принципом и дружбой. И выбор может оказаться болезненным для одного и опасным для второго.       А речь может идти об абсолютно любых убеждениях или чертах характера: перфекционизм и безалаберность, любовь к шумным компаниям и интровертность, лень и неугомонность, ксенофобия и толерантность, отношение к правде и лжи, к ревности и физической неверности, к смертной казни, к сексуальным девиациям, воспитанию детей, к эволюции, одежде, косметике, курению, оружию... В общем, камнем преткновения может стать что угодно. То есть, если мы хотим быть близки – несовпадения возможны, но мы должны о них знать и они должны быть для каждого в сфере допустимого.       Я очень люблю спорить, например. Но если ты воспринимаешь спор как что-то личное, что тебя задевает и обижает, мне нужно об этом знать, и я не буду с тобой спорить, потому что для меня это НЕ принципиально. Развлечение. Если же ты в принципе ничего против не имеешь, но у тебя в какой-то момент в пылу спора возникает обида или раздражение, или просто скука, то тебе достаточно сказать "стоп" – и я остановлюсь. Мне не важно доказать свою правоту, если тебе не интересно. И тем более у меня нет цели довести собеседника. Но пока я слышу аргументы и контраргументы, я воспринимаю спор как процесс – поиска истины или поиска компромисса... Нужный собеседнику. Из практических соображений или интеллектуального удовлетворения. Конечно, я как эмпат почувствую твою отрицательную эмоцию, но сама в пылу увлечения могу не среагировать вовремя.       При этом, скажем, поведенческий стереотип — это совсем другое. Человек может начать ругаться, кричать, даже драться, а женщины еще и плакать. На самом деле внутренних эмоций у них нет. Это условный рефлекс, сложившийся в течение жизни, подсказывающий стратегию поведения в споре. Кто кого перекричит... В этом случае лучшая реакция – ломать стереотип. Начинать говорить тихо и очень мягко. Собеседник почти сразу успокаивается.       А если действительно настоящая эмоциональная реакция, можно только замолчать. Потому что тот, второй, в этот момент ничего не слышит и не видит. ЛЮБОЕ твое поведение, кроме прекращения спора, приведет только к усилению эмоции. Единственное, что остается, убрать раздражитель. Сама Лилька большим любителем споров как процесса не была, хотя при случае поспорить могла. Зато она любила серьезные, долгоиграющие беседы на околонаучные темы: про мироустройство, про внутреннее устройство существ и механизмов, про силы природы и магические техники, про взаимоотношения в обществе и между личностями, будь то разумные или животные... Так что Дея, с аналогичными вкусами, была для нее находкой. – Или, допустим, я слежу за порядком поскольку постольку – клубки пыли по полу не бегают, на столе грязная посуда не стоит, у деток мордашки после еды умыты, попы после туалета подмыты – и меня всё устраивает. Но если для тебя этого мало и не на месте валяющиеся подушки – раздражающий фактор, то либо ты сама быстренько наводишь порядок, либо у меня дома мы не встречаемся.       Или, скажем, я такая, как есть от природы, и не занимаюсь приведением себя к стандартам. Я женщина, но юбок не ношу и декоративной косметикой не пользуюсь. Это не хорошо и не плохо. Это просто мое.       Для меня женщина, увлеченная только диетами, тряпками и косметикой, или идеей удачно выйти замуж, или гулянками и сексом, или интригами и иерархическими играми – не интересна. Так же, как мужчина с аналогичными увлечениями. Я не думаю, что они хуже меня. Я говорю, что у всех свои интересы и каждый выбирает свою референтную группу. Мне интересны люди, которым другие интересны как личности, а не как инструмент манипулирования. Мне интересен секс как взаимное удовольствие, а не как самоцель. Мне интересно с теми, кого волнует смысл жизни и смерти. Меня привлекают те, кто с удовольствием занят своей работой, а не интригами на рабочем месте. Те, кто слышал, что думают мудрецы о том как тикает мироздание, а не прислушивался к сплетням: кто где когда и с кем... – Ну, я с тобой согласна. Никогда я не готова была просто подчиняться, просто слушаться, мне требовалось, чтобы объяснили, зачем и почему, я всегда во всем сомневалась и старалась думать самостоятельно. Не знаю, откуда это во мне. Может, просто начиталась очень разных книг. И поняла, что не бывает одной правды. И потому не верю никакой пропаганде и никаким сплетням.       Другие люди, наверно, не считают меня умной, я им кажусь наивной, не узнавшей жизнь. Раз до сих пор думаю, что все люди хорошие в глубине души, и не существует народов, плохих по определению... Но я сама так решила. Что люди заслуживают сострадания и признания их права на свои слабости, свои предрассудки и свои жизни, сколь бы чуждыми и неприемлемыми они мне ни казались. Хотя понимаю, что в некоторых людях до их доброй сердцевины не добраться в условиях их жизни.       И я всё равно больше всего ценю в людях самостоятельное мнение и предпочитаю умного негодяя доверчивому теленку, который всех, кто старше его, считает правыми по одной этой причине и готов слепо слушаться их – они, мол, лучше знают.       Если человек понимает, что движет другими людьми, пусть и пользуется этими познаниями для своей выгоды, понимает, как устроен мир, пусть и смотрит на него с иной стороны, нежели я, мы, может, и не договоримся никогда... Но есть надежда, что он не сделает подлость по глупости. Это вроде как, если кто-то угрожает тебе. Он может тебя убить, если ему это нужно, но есть надежда, что не запустит в тебя файербол просто от страха и растерянности. *** Дея жила с детьми в двухэтажном домике с небольшим садом, искусно имитирующем декоративно заросший и запущенный. Старый пруд с лягушками, деревья, расположенные словно бы в случайном беспорядке, кусты и с ягодами, и с крупными соцветиями, полянки с луговыми цветочками... Насчет своей неаккуратности Дея утрировала. За чистотой в доме следили артефакты, ну и домовой, конечно, так что прикладывать усилия ей и не приходилось. Хотя домовой – он, ведь, и подшутить может... Так что порядок, и впрямь, был не безупречен. Детские игрушки расползались по всему дому, а книги могли обнаружиться и в ванной, и на кухне. Коты, по кошачьей привычке, гуляли сами по себе – не домашние котики, а самодостаточные звери с чувством собственного достоинства. Различные предметы перекочевывали в совсем не нужные места – это уже домовой развлекался... И благородное семейство это ничуть не смущало. Сам дом был очень приятным, с высокими арочными окнами, балкончиками и колоннами под ними, и не мог оставить Лильку равнодушной. Огромная круглая гостиная сразу за прихожей. Прихожая маленькая, отделенная от гостиной остроконечной аркой с символической дверцей из тонкой ажурной металлической решетки. В две стороны из прихожей ведут деревянные двери в гардеробные. Гостиная просвечивает насквозь, потому что прямо из гостиной широкие стеклянные двери открываются на веранду и в сад. Вдоль стен гостиной две мраморные лестницы полукружьями поднимаются на второй этаж, что создает почти дворцовый интерьер. На втором этаже столовая над кухней с лифтом для подачи еды, игровая-детская и жилые комнаты: одна хозяйская спальня, две детских, но Мина пока спит с мамой, и три гостевых. Внизу под лестницами замаскированные двери в кухню и технические помещения с правой стороны и в большой ванный комплекс с бассейном – с левой. На втором этаже еще два маленьких, но симпатичных санузла и две душевые. Санузлы и душевые отделаны стеклянной плиткой, унитазы и умывальники тоже стеклянные. Все стекло цвета морской волны и напоминает застывшие волны. Одну гостевую Дея и предлагала Лильке, если та захочет. – Ты говоришь, что готова приютить меня, а если я западу на твоего мужа? Ты ведь замужем? – На здоровье! Пробуй. Мне кажется, что на вкус моего мужа ты слишком юная. Но возможно ты сумеешь разыграть именно эту карту – женщина-ребенок. – Ты совсем не ревнива? – Абсолютно. Я не ревновала в детстве родителей к братьям и сестрам, я не ревновала подруг, если у них заводилась другая подружка, я не ревновала мальчиков, когда начала с ними встречаться, я не ревновала учителей, когда у них появлялись новые любимчики, я не ревную своих детей к мужу, а его – к ним... Самое глупое чувство на свете. – Я не видела вас вместе. Может, ты его не ревнуешь, потому что не любишь? Тебя не трясет от желания, чтобы он был ТВОЙ? Не только из ревности к другим женщинам, но и чтобы он просто был всегда рядом. – Такая любовь не по мне. Человек не может быть чей-то. Не только муж. Вот моя Миночка. Она моя не по принадлежности, а по связи. Она не собственность. Она самостоятельная независимая личность. Я уважаю ее, дорожу ее мнением, ее любовью. И я страшно боюсь что-то сломать в ней, порвать какую-нибудь ниточку в ее душе. Всё такое хрупкое, такое непрочное. Она сейчас настраивает свое отношение к миру, как музыкант свой инструмент. Стоит коснуться неловко ее души и вместо стройной симфонии возникнут диссонансы и провалы.       Можно сказать "мой человек", имея в виду, что мы "одной крови", что понимаем друг друга, что можем доверять друг другу. Можно сказать "мой муж", имея в виду отношение родства. Можно сказать "мой друг", "мой любовник", имея в виду характер связи между нами. Но нельзя сказать "это мое, оно принадлежит мне, я не хочу делиться своим".       Как можно упаковать в сундук огромную вселенную души? Чем ближе тебе человек, тем осторожнее нужно быть с его душой. Близкий человек безбожно раним. Не потому что слаб, а потому что его душа совсем рядом, и ее легче задеть. Потому что он убирает защитную грань между вами. Если душа на дальнем расстоянии или за оболочкой, попробуй еще до нее добраться... – Ты считаешь, что истинно любящий человек никогда не ревнует? – Ох, нет. Я так не считаю. Потому что любовь бывает очень разная. Маниакальная страсть, например. Преследуют, следят за каждым взглядом и вздохом. Считают, что имеют право на того, кого полюбили. Совершенно безразличные к его чувствам. Он не хочет? Поймать, запереть, посадить на цепь... И поступают так. Ревнуют ко всему. Избивают своих любимых от одной мысли, что те могли подумать о ком-то. Или что он мог понравиться кому-то. Что его могут отнять. Убивают... По принципу "не доставайся же ты никому". Это тоже любовь.       Или любовь, когда трепещет плоть. И жажда быть всегда рядом. Когда партнера всё время не хватает.       "Пусть он будет счастлив, даже если не со мной" – это не для всех. "Я достану ему его любовь из-под земли, я буду счастлива его счастьем. Рядом или вдали..." Такая жертвенная любовь приносит возвышенно-обостренное чувство счастья. Когда душа изнывает от желания умереть, чтобы что-то подарить. Если ты любишь, то не имеет значения, любят ли тебя в ответ, потому что единственное, что нужно тебе – чтобы тот, кого ты любишь, был счастлив. И ради этого ты на самом деле готов жертвовать и своей жизнью, и своим счастьем. Нет, не жертвовать. Так как чувство, которое ты испытываешь, отдавая, на порядок выше представления человека о Счастье. Это чувство, делающее тебя равным Богам. Это тоже любовь. – Ты веришь, что такая любовь бывает? – Я совершенно точно ЗНАЮ, что такая любовь бывает. И если она посетит тебя хоть раз в жизни, ты навсегда останешься неимоверно богат осознанием, что тебя коснулось ЧУДО.       Но большинство людей испытывают некую смесь разных видов любви. Кстати, и та, и другая, и десятая любовь не обязательно относится к возлюбленным. Это можно чувствовать и к родителям, и к детям, и к друзьям. Даже к ученику или учителю. Или к тому, чье мастерство в творчестве соперничает с твоим. Вообще любой вид любви может быть направлен на кого угодно, вся разница – приправлено ли это чувство еще и эротикой. – Что-то... – Что? Ты никогда не слышала про мать, ревнующую своего сына ко всем женщинам, не позволяющую ему ни с кем встречаться и лишившую его возможности создать семью? Или о дочери, посвятившей родителям всю свою любовь и нежность? О брате, убившем брата? Или о композиторе, не выдержавшем таланта сотоварища? Про колдуна, подставившего ученика и отправившего его на костер? Про друга, заменившего товарища на кресте? – Что-то ты меня совсем запутала. Хорошо. Допустим, возьмем этого гипотетического колдуна. Разве это была любовь? – От любви до ненависти... Может, у большей части и не любовь. Но у некоторых именно любовь. Ревнивая и маниакальная. Желание учителя, чтобы ученик всегда восхищался и преклонялся, всегда был рядом и всегда поддерживал в любом мнении, был беззаветно предан тому, кто открыл перед ним тайны мастерства. Навсегда сохранил трепетную робость рядом с великим учителем.       Всем известна история про Клода и Теля. Сколько поставлено спектаклей, написано баллад. В те времена колдовство преследовалось инквизицией чародеев. А у колдунов была своя тайная гильдия. Клод искренне и крепко любил Теля – как свое порождение, как свое продолжение, как символ своей вечной славы. Он мечтал передать Телю всё, что имел, хотел, чтобы тот стал сильнее всех. Когда Тель нашел новый путь... Клод был честен с учеником. Он долго пытался доказать, что тот не прав. Ругался, истязал его и запирал... Выкачивал из него все силы, чтобы Тель не мог работать. Грозил всеми карами. Тель был непреклонен. Тогда учитель сказал, что не позволит ученику предать учение, полученное от него. И сдал Теля инквизиции. Сдал и сам свидетельствовал против него.       Они взошли на костер одновременно. И сгорели, глядя друг другу в глаза: "Я люблю тебя, ученик, но ты пошел против своих"... "Я люблю тебя, учитель, но истина превыше всего". – Ты так эмоционально рассказываешь, что знакомая история вызывает мурашки. – Потому что великая история. История любви и предательства, верности и магии. Благодаря Телю и его открытиям сегодня колдуны живут без страха, равные и свободные. Девушки замолчали. После воспоминаний, взбаламутивших душу, говорить не хотелось. К вопросам любви вернулись через декаду. *** – Мне повезло с мужем. Иногда он живет у меня несколько дней, иногда я у него, иногда каждый у себя. И дети – то у него, то у меня. Эрос у нас – в полном объеме, со всяко-разными фантазиями. И не только. Мы близкие друзья, которым интересно друг с другом. Нам нравится легкий флирт и игра. Мы рассчитываем друг на друга в делах и деньгах, и не сомневаемся, что никто из нас не останется без поддержки, если у второго будет хоть малейшая возможность ее оказать. Я доверю ему свою жизнь и честь, и знаю, что если будет надо, он пожертвует собой ради меня и детей. И надеюсь, что он столь же уверен во мне. Мы одинаково понимаем и романтику, и нежность, и страсть, и уют. Нам хорошо вместе. И веселиться, и отдыхать, и работать.       Но мы оба слишком любим свободу. Нам обоим важно, что наши встречи ничем не регламентированы, не навязаны, а идут от души, от желания видеть друг друга, от радости общения.       Мы оба не ревнивы, и это нам более чем важно. Ему мало одной женщины. Он, пожалуй, бабник – в хорошем смысле слова. Он красив, и многие западают на него. Но он всегда честен и сразу предупреждает, что у него есть семья и дети. Я, кстати, тоже. Но мне редко кто-то нравится, даже для чувств-однодневок. Мы не скрываем своих любовников друг от друга, но еще никто не задержался рядом с нами надолго.       В нашей паре второй имеет право не только на любые отношения на стороне, но и на любые авантюры, может строить, как хочет, свою жизнь, может уйти или остаться, любить и разлюбить. Я ничего не требую от него, а он от меня. Всё, что мы дарим друг другу, искренне и свободно идет от сердца. И я убеждена, что если у кого-то из нас пройдет желание встречаться как возлюбленным, то второй отпустит с улыбкой, как присевшую на ладонь бабочку, сохранив с благодарностью сладкие воспоминания. И сохранив дружбу. – Может быть, если бы мне встретилась любовь... – вздохнула Лилька. – Я так тебе скажу: если встретишь свою любовь – люби. Это глупость – разбитое сердце!       Когда люди откладывают свои отношения, говоря, что хотят проверить свои чувства, они говорят самую нелепую вещь в мире. Чувство невозможно проверить временем. Чувство – то, что у тебя есть сейчас. Всё равно, что проснуться утром с хорошим настроением и не поверить в него, сказать: хочу проверить свое настроение. А настроение может продлиться минуту, а может полдня. А потом смениться на другое. И что? Ты подумаешь: вот, правильно сделала, что не поверила в хорошее настроение. Ну, да. Кончилось оно. Но если бы ты не проверяла, в твоей жизни было бы полдня радости. Или хотя бы минутка. А с твоей осторожностью и их не было. Проворонила. Чувства, как и настроения – переменчивы.       Ну, проверите вы, что через круг чувства не прошли, и позволите себе любить. А они пройдут еще через полкруга. Не морочили бы себе голову, было бы у вас полтора круга любви. Если продлились чувства сколько-то – никакой гарантии, что они продлятся еще сколько-нибудь.       Не нужно бояться чувств. Нужно лишь сказать себе заранее: случится ли любовь на одну встречу или растянется на десятилетия, она может кончиться в любую минуту, и если она закончится, ты будешь радоваться, что у тебя были эти минуты или десятилетия счастья, ты их поймала, не пропустила, не проворонила. И отложила в копилку души как ценность. Сохранила как дорогую память. Их ведь могло вообще не случиться в твоей жизни – но это еще ладно. А вот если эта возможность была, а ты ее упустила... Из-за недоверия... – Я слышала, что любовь – это боль. И я слышала, что это неверно: любовь – это радость и покой глубинной истины. Ты не ревнуешь его, он не ревнует тебя, ваши дети живут, не боясь наказаний и нотаций. Любовь – это радость? – Любовь – это радость. И любовь – это боль. Это страх. Мой муж может не вернуться с задания или вернуться искалеченным. Мой ребенок, играя или тренируясь, может переломать себе ноги или напороться на меч. Или неизлечимо заболеть. Какая-нибудь ревнивая дура может плеснуть мне в лицо зельем, и мой муж выложится до дна, пытаясь спасти мне зрение и не зная, хватит ли ему магических и жизненных сил. Может случиться природная катастрофа, когда мы все будем дома, и неизвестно, кто из нас погибнет, спасая остальных... Любовь – это счастье. Болезненное, трудное, мучительно-безнадежное и мучительно-сладкое. – Для меня очень долго самой-самой историей любви была трагедия "Греем и Гризельда". И до сих пор меня трясет от нее. Когда Гризельду выдали замуж за старика Греема, хотя он и не такой уж старик был, я не могла понять, почему она не чувствует, как он ее любит? И когда она сошлась с Тамом… И как Греем их оберегал, и прикрывал от сплетен, и избегал близости с нею… А разводов в их государстве не было. И Там пришел его убивать… И Греем позволил ему себя убить… А еще мне и сейчас нравятся волшебные сказки с счастливым концом, – словно извиняясь, улыбнулась Лилька. – А почему бы тебе не быть романтичной девушкой? И в сказках нет ничего плохого. Любить волшебные сказки нормально для нормального человека. Верность и стойкость, вознагражденные судьбой, – что в этом недостойного? Я лично предпочитаю романтиков. А не тех, кто с возрастом превращаются в циников или обращаются в расчетливых прагматиков. – А это не одно и то же? – Циник – это романтик вывернутый наизнанку. А расчетливый прагматик – холодный, равнодушный и совсем не циничный делец. – Хорошо. Тогда я спрошу о другом: в книгах красивые или богатые люди часто переживают, что их не самих любят, а только внешнюю оболочку или денежки ихние... Но ведь многие пользуются приворотным зельем? И их как-то не волнует, что совсем не их полюбит привороженный? – Да. Ну, во-первых, нет ничего недобродетельного в желании соединить свою жизнь с красивым или обеспеченным человеком. Зачастую это тоже любовь, прагматичная, расчетливая, но любовь. Как у птиц, которые выбирают партнера с более яркой окраской или с более удачно построенным гнездом. Я думаю, что подозрение, скорее всего, вызывается именно сомнением в демонстрируемой партнером романтичности его влюбленности. И огорчение не столько в том, что любовь партнера недостаточно романтична. А в том, что если на деле любовь прагматична, а демонстрируется иное, то этому партнеру просто нельзя доверять, раз он врет.       А привороты... Мы с тобой говорили о маниакальной любви. Вот такой маньяк не ищет настоящей любви партнера. Он хочет иметь, владеть и не бояться потерять. Такой с радостью воспользуется и приворотными чарами, чтобы заполучить вожделенного возлюбленного или чтобы гарантировать, что тот никуда не денется. И купит, не смутясь. Но ведь такой маньяк и силовых методов не чурается. Его, по сути, чувства любимого не интересуют, возлюбленный для него не человек, а приз, которым нужно завладеть любой ценой.