Богиня и Ожерелье Миров

Милена действительно не была приверженцем порки. Она была убеждена, что это средство эксклюзивное для исключительных случаев. Как неприкосновенный запас, которым нельзя пользоваться всуе. И сложилось это убеждение в детстве, когда папочка демонстрировал прямо противоположную позицию. Ее отец был уверен, что нет ничего лучше хорошей порки для вразумления провинившихся – и слуг, и собственных отпрысков. Из конюшни то и дело доносились стоны и крики. Совсем маленькую малышку отец приносил в конюшню на руках и оставлял там, чтобы смотрела на наказания. Милена плакала, когда конюх сек розгами мальчишку-служку, уронившего поднос, или матушкину горничную, нечаянно дернувшую хозяйку за волос, делая утреннюю прическу. – Господин Хорн, не надо! Хватит уже, пожалуйста! – вопил паренек. Конечно, старший конюх – никакой не господин, но Хорн, который сек всю прислугу и домочадцев, был на особом счету, и все подлизывались, желая умаслить и умилостивить конюха. – Да как же хватит, Кристен? Мы с тобой только начали, – добродушно бубнил силач, охаживая розгами детское тело. – Вон, и следов-то почти нету. А велено высечь до крови, чтобы впредь неповадно было. И в ответ обреченный вой. Хорн бы, конечно, мог и с одного удара – "до крови". Но хозяева же не этого хотят и точно проверят. Им надо, чтобы вся задница мальчишки покрылась косыми рядами вспухших полос, и лишь поверх парочку кровоточащих ссадин. Так что придется пацанчику потерпеть. Хорн свое дело знает. – Дядюшка Хорн, миленький, помилосердствуй, – взвизгивала горничная. – Это, ты, девка, зря… – ответствовал конюх. – Зад у тебя пышный. Его сечь и сечь. А милости ты у Богов проси али у хозяйки. Мое дело – маленькое. Хотя с таким объемом работы, пожалуй, что большое. – Больно, дядюшка Хорн, больно! – изо всех сил визжала горничная. – Вестимо, что больно. А ты не дури! Тебя на какую работу поставили!.. Благодарна должна быть! Небось, хозяйка-то проверит, как тебя высекли. А ну, как останется недовольна?! Взрослые тоже кланялись Хорну. – Будьте здравы, господин Хорн. Не побрезгуйте угощением… Взрослых пороли плетьми. А то и кнутом. И хотя Хорн не велся, вроде бы, ни на что, но надежда у всех теплилась, что всё же принимает во внимание их внимание, и достается им послабее, чем могло бы… *** Когда на конюшню отец отослал брата и велел идти с ним, у Милены слезы сразу на глазах закипели. А брат одернул: – Не смей плакать! Не поломойка какая-то! Держи себя в руках! И Милена на самом деле постаралась не плакать, когда секли брата. А тот лишь бросил Хорну «сорок розог», заголился, лег на лавку, вцепился в край побелевшими пальцами и молчал. А когда Милена подросла, ее и саму отец и матушка стали отправлять на конюшню. И чааасто… Не так посмотрела… не то сказала… опять волосы растрепались… снова штаны нацепила – и как в штанах книксен делать думаешь… в который раз тебя на тренировках ратников застали… Поначалу десять розог, потом двадцать, потом и сорок… Хорн маленькой хозяйке благоволил. Но сек не жалея. Ежели господам результат не понравится, так они и по новой пришлют девчонку под розги… Милена урок брата запомнила. Сперва не удавалось стерпеть порку без слез… Но девочка старалась. – Вашу старшую сестру наказывать почти не приходится, – говорил отец. – А вы на розги напрашиваетесь регулярно. Если не понимаете, как должна вести себя благовоспитанная барышня, вас приходится учить, как собак на псарне. Пока не научатся порядку. Сорок розог! Бегом! Сестра у Милены была трепетная и нежная. Порку боялась до обмороков. Мамина радость, папина надежда. Образец благопристойности и утонченного вкуса. Милена сестру любила, но считала, что им не по пути. Конюшня встречала привычным полумраком. Лошади фыркали, жевали сено, переступали ногами… Хорн чинил упряжь… – Барышня! Никак опять?.. – Хорн, ты не сердись, – улыбалась Милена. – Я у тебя, наверно, чаще всех бываю? – Да, уж, барышня. Даже братец ваш реже попадает. Есть тут пара озорников… но их силком ко мне волокут. А вы… Ложитесь, раз так. Чего уж там? Милена привычно стягивала штаны и устраивалась на лавке, привычно загоняя страх в самую глубину, где его никто не заметит. Вытянуться… Руками ухватиться за край… Несколько глубоких вдохов… Всё… готова. Хорн удрученно вздыхал: – Еще с прошлого раза следы-то не сошли. Милена хмыкала. – Это ничего. Это мне на пользу, – и никому не ведомо, что ирония в голосе подразумевала совсем не то, чем казалась. Свистит розга… Боль… боль не надо встречать в штыки… Боль не надо отталкивать… Ее надо впускать в себя, пропускать насквозь, дать ей впитаться, разлиться по телу и уйти в космос. Удар… принимаем, пропускаем, дышим… Не забывать дышать… Поймать ритм… Свист… удар… боль… приняли… пропустили… вдох… Нормально. Кожа горит. Ерунда. Пускай. Милена собиралась быть боевым магом. Боль должна стать привычной. Милена пробовала наносить себе раны – проверяла выдержку. Руки отчего-то легче переносят боль, чем задние полушария… В Академии, говорят, каждый вечер секут. Она выдержит. Даром, что ли, тренируется? Свист… удар… боль… Приняли… пропустили… вдох… Милену качает на волнах боли… Уносит куда-то… Что? Всё? Как-то быстро сегодня. Милена возвращается сознанием в конюшню. Ворчит Хорн. Лошади фыркают, шумно вздыхают, жуют сено, переступают ногами… Полутьма… – Спасибо, – говорит Милена. – Ты надежный друг. Она сползает с лавки, поднимается, натягивает одежду, не морщится, держит лицо… Она обязательно станет боевым магом. Вот только исполнится ей двенадцать. Она обязательно сбежит и поступит в Академию. И никто не сумеет ей помешать. *** В Академии действительно пороли. Не каждый день – в этом ее слегка ввели в заблуждение, но каждую восьмицу независимо от поведения. Но это же дело обычное. В некоторых Мирах Ожерелья вообще всех подопечных секут по восьмицам. Домашних детей – родители или опекуны, а приютских, или живущих на пансионе, или взятых в ученики – учителя и наставники. За проступки в Академии наказывали более жестоко и изобретательно. Чего стоили одни только карцеры... И ни одно наказание не было пустым, всегда заодно тренируя какое-нибудь качество: выдержку или гибкость, силу или ловкость... Но и без наказаний было много боли. Что вполне естественно, если бОльшая часть занятий идет на пределе, а то и за пределами физических возможностей. А еще боль единственный способ заставить организм работать в ситуациях, когда он полностью выжат, когда из-за усталости всё становится безразличным. Ну и просто сами уроки по преодолению боли. Любые пытки можно вытерпеть, если знаешь, как. Потому что таких идиотов, которые начнут пытать боевого мага, не заблокировав ему магию, не бывает. Учить боевика можно только одним способом – сначала доводя до автоматизма определенные реакции, чтобы в момент боя он от растерянности не забыл, к примеру, включить тепловое зрение, если отключилось обычное. Даже зверь, обладающий врожденными инстинктами драк, со временем набирается дополнительного опыта атак и уклонений, и матерого волка, пожалуй, не возьмешь. Что уж говорить о человеке? Ему нужно отрабатывать и отрабатывать навыки боя. А потом, добившись рефлекторного поведения тела, научить отказываться от этого поведения. Точнее: оставлять телу решать тактические задачи, не мешая ему, но отрешаться от горячки боя и осознанно брать на себя стратегические решения, произвольно меняя рисунок сражения в зависимости от меняющихся целей. Девчонок училось рядом с Миленой заметно меньше, чем мальчишек. Но разницы между ними не делалось никакой ни в чем. Они вместе жили, вместе купались, вместе тренировались. Единственно, притом что скидок не допускалось и спрашивалось с них ровно так же, как с мальчишек, девочек предупреждали сразу и демонстрировали неоднократно, чтобы не возникало иллюзий: от природы женские мышцы устроены иначе, а вместе с ними – связки и кости. Поэтому при равной тренированности женщины многих рас примерно на десять-двадцать процентов физически слабее. Мужчины могут поднять и бросить больший вес, быстрее бежать, дальше и выше прыгать. У людей, гномов, эльфов... А, например, у троллей наоборот – женщины крупнее и сильнее. Это не исправимо. Но это ведь при РАВНОЙ тренированности, а такой тренированности, как у учеников Академии, вокруг просто ни у кого нет. При условии, что они будут тренироваться всю жизнь. Зато магия не имеет гендерных предпочтений. И у всех появляется реальный шанс уровнять возможности. Учились круглыми сутками. Всем видам боя, и магического, и обычного, и с оружием, и без, со связанными руками или ногами, с кляпом и завязанными глазами, на слух, на ощупь, в надежде на одну только магию и с блокированной магией, после декад голода и нескольких дней без сна... Их будили внезапно среди ночи и заставляли делать сложнейшие расчеты, вступать в сражение, стоять часами по стойке смирно или заниматься бессмысленным трудом – вроде переливания воды из одного резервуара в другой, а закончив – обратно... Или всё то же самое, испытывая сильнейшую боль... Среди прочего учили следить за гигиеной тела. Милене что – она с детства к этому приучена. А некоторым босякам это давалось труднее, чем любые тренировки. Но в Академии всему учили одинаково требовательно. И обнаженка. Обязательные тренировки – находиться голым среди одетых людей. То неожиданный приказ раздеться, то просто-напросто внезапно исчезнувший наряд. Ведь оставить кого-то без одежды – один из известных способов добиться дезориентации и замешательства. Они учились не обращать на это внимания. Выпускников Академии собственное тело не смущало. Так же, как и всё, что над этим телом можно было проделать. Тело – инструмент бойца. Вообще немыслимо заставить выпускника Академии сконфузиться, растеряться, возмутиться, разозлиться, испугаться, оторопеть... А еще занятия, на которых они попросту рисковали жизнью. И гибли иногда. Привыкали терять друзей. Чтобы убедиться, что смертельный риск их не останавливает. И с самого начала, с первого дня: "Главное, что должен усвоить каждый боевик: и наемники, и кадровые военные существуют для того, чтобы никакие военные действия, кем бы они ни затевались, никогда не затронули гражданское население. Воюют только вои!" Само собой, понятие "гражданское население" весьма относительно. Мирное население не сражается с захватчиками. Если ты взял в руки оружие, значит, признал себя воином, кем бы ты ни был до этого. А значит, заслуживаешь уважения как вражеский солдат и не заслуживаешь снисхождения. Конечно, издевались не над всеми учениками одинаково. На втором отделении, где готовили боевиков для службы в силовых структурах государств Ожерелья, подготовка была слегка иной. А на платных факультетах в первом отделении, где боевые маги учились для себя, порядки и вовсе были помягче. Элита, которой необходимо защищать свои титулы, имения и вассалов, ремесленники и торговцы, собирающиеся защищать свои семьи и богатства. Не то, чтобы в буквальном смысле обучение было мягким – ведь и там обучали бойцов, но не было такой тотальной жесткости и полного отсутствия отдыха. Ну, и не пороли их. Впрочем, Милена и ее однокашники не считали систему бесчеловечной, ведь при всей безжалостности и беспощадности, она не была насильственной. Хочешь учиться – учись, не хочешь – никто тебя не держит. На их, третьем отделении, тоже все учились для себя. Сюда брали в 12 – 15 лет. И непрерывно учили либо пока не сбежишь, либо семь лет до выпуска. На государственное отделение, то есть второе, принимали ровно в четырнадцать и тоже учили семь лет. На платное – первое – можно было попасть в любом возрасте. Обучались минимум круг, а в целом – за сколько заплатили. А в третье отделение приходили дети, мечтающие стать непобедимыми воинами. Расплачивались с Академией за обучение потом, на протяжении десятилетия, процентом с жалования, по договору. Милена училась на отделении наемников. *** Лучшие наемники во всех мирах Ожерелья, они высоко ценятся за умения и верность. И высоко оплачиваются. Несмотря на потери, которых, кстати, совсем немного – они приучены выживать – Академия получает хороший доход. С этими наемниками можно безбоязненно заключать любую сделку. Пока не закончится срок найма, их невозможно перекупить ни за какую цену. Психологически наемники – совершенно особая каста. Солдаты душой, они категорически не принимают попыток ими командовать со стороны самозванцев и являются идеальными исполнителями приказов тех, кого сами признали командирами. Единственное – все знают: лучше не пробовать поручить наемникам, вышедшим из стен Академии, обойтись бесчестно с другими птенцами своей альма-матер. Все знают, но наемники, тем не менее, всегда особо прописывают этот пункт в договоре. Сражаться между собой они будут не на жизнь, а на смерть, и казнить пленных противников, пусть и вчерашних друзей, согласятся, если казнь эта не унижает достоинства приговоренного. Да и любой наемник, если уж его казнят, предпочел бы руки собрата, который сделает всё грамотно, аккуратно и чисто. А не неизвестного палача, возможно, неумехи или садиста. А вот, допустим, пытать сокашника не будут. И даже расщедрятся на совет своему нанимателю, что нет смысла пытать выпускника Академии: если тот заговорит, это почти наверняка будет подстава, попытка протолкнуть дезинформацию, потому поверить ему будет ошибкой. Более того, в особых случаях – если пленник подаст знак (а у них много всяких тайных знаков), то брат-наемник тому поможет. Не бежать, разумеется, не бежать – дать сбежать вражескому воину было бы нарушением своей службы – а вот уйти за грань, не потеряв честь, поможет. Такова судьба наемника: сегодня вы служите одному господину и сражаетесь плечом к плечу против общего врага, а завтра – против друг друга. Иной усомнится, что в таких условиях можно дружить. Тем не менее среди них много друзей. И к возможной необходимости убивать друг друга они относятся с философским фатализмом и ироничным стоицизмом. Смерть всегда крутится рядом. А потому и жизнь они ценят безудержно и не позволяют никаким предрассудкам и двойным стандартам помешать естественности и откровенности своих чувств. Скажем, во Фрагонере или Столице никогда не было чопорности Сойши, но если для женщин, радующихся встрече, нормально обняться и расцеловаться, то мужчины – они же мужчины – на людях позволяют себе лишь рукопожатия или дружеское похлопывание по плечу. Так вот, наемники не заморачиваются этими ложными видимостями. В любом мире Ожерелья, где бы и среди кого бы ни служили. И встречаясь, разрешают себе любые выражения приязни и теплоты. И все вокруг настолько привыкли к этой странности, что и не делают предположений, каковы, мол, там отношения у этой девчонки, повисшей на шее жарко целующего ее бородатого мужика, или у тех парней, замерших в крепком объятии. Женщины-наемницы, даже эльфийки, не стесняются быть грубыми и резкими, по случаю или по характеру. Мужчины, из тех рас, в которых от мужчины требуется выглядеть в любой ситуации "мужчиной", не боятся плакать или выть в голос, если душа рвется от боли. Им всё можно, они давно доказали свое мужество и силу и могут быть собой. Ну, а связывает ли их только воинское братство или более близкие отношения, не касается никого, кроме их самих. А склоки, приступы ревности, ссоры и стычки в своей среде наемники никогда себе не позволяют. Слишком дороги минуты безопасности и комфорта вечно рискующим собой наемникам, чтобы тратить их на такие неблагодарные занятия.