Причина слёз

             Он мало что помнил из произошедшего. Но кое-что в его память врезалось намертво, как наконечник сломанной стрелы, глубоко застрявший в истерзанной плоти.       Ночь.       Дождь.       Ветер.       Пронизывающий холод.       И на контрасте – пекло в груди и горле.       И на контрасте – надёжное тепло и сила, влекущая его куда-то. Вытаскивающая из тьмы, в которую он покорно завернулся, как в погребальный саван, смирившись с неизбежным.       Только он тогда, прижатый мощной рукой к шершавой кожаной защите, намокшей под дождём, уже ничего не чувствовал, кроме одного: падая в бездну, он ощутил покой. Долгожданный покой и забвение. Глубокий, вечный сон, в котором он наконец-то будет свободен от своих метаний, от любви и от жизни.

***

      Возвращение было иным.       Если в спасительную стылую безмятежность, обещавшую защиту и безопасность, он погружался медленно, постепенно, как неспешно покрывается льдом зимняя река, то пробуждение было резким, словно стоялый лёд его тела вдруг проломило нечто сокрушительное. Это была боль, ледяные глыбы которой прожигали живот острыми зазубренными краями, разрывали плоть и выдавливали мучительный крик, который почему-то никак не мог найти выход.       И хотелось лишь одного – чтобы это прекратилось. Хотелось вернуться назад, опуститься на тёмное дно забвения и больше не быть.       Но его что-то держало. Держало на поверхности, где жгучие льдины бесновались и бились друг о друга, крошились и терзали его распахнутое тело зазубренными осколками. И когда в отчаянной попытке вырваться из их плена он рванулся и открыл глаза, то увидел перед собой, близко-близко, лицо Ким Сон У. На какой-то ничтожный миг увидел, осознал, что его удерживает на краю, и взмолился всем своим измученным существом: «Отпусти!»       И тут же – вспышка такой нечеловеческой боли, что разом исчезло всё: и свет, и тьма, и тот, кто сам стал для него тьмой и светом.

***

             А потом он вновь открыл глаза. Откликнулся на зов, смутный, но настойчивый. Этот зов не умолкал, тревожно и бережно касаясь души, застывшей во сне, похожем на вечный. Касался так ощутимо, как чья-то рука – притихшего пульса на запястье:       – Возвращайся! Возвращайся, слышишь?       Он слышал. Он будто колыхался где-то между всего, но тёплая рука на пульсе не отпускала, вытягивала его обратно, в жизнь. И он не сумел больше сопротивляться этому зову, влекущему к свету, к чему-то важному, нужному, родному... Через боль и страх он подался к нему, окончательно отказываясь от покоя забвения.       Поднял тяжёлые веки – глаза тут же заслезились от непривычно яркого, режущего света. И в этом свете он увидел Ким Сон У. И ощутил его прикосновение на руке. И услышал его голос:       – Как ты? Можешь говорить?       – Больно. Так больно… – ответил, как есть.       Говорить было трудно. Дышать – невыносимо. Вспоминать – ещё мучительнее. Но пока он ощущал на пульсе надёжную сильную руку, всё казалось ему возможным.       Оказалось – не всё.       – Кто с тобой это сделал?       Ответить он не мог. Сказать правду не поворачивался язык. Солгать – тем более.       Вдруг встревоженно-счастливые глаза напротив стали приближаться и в какой-то момент заполнили всё пространство. И ничего не осталось, кроме боли внутри, а вовне – этих видящих его насквозь, таких бескрайних, таких родных глаз.       Он замер, не в силах не то что шелохнуться – отвести взгляд или просто закрыть глаза, чтобы Сон У случайно не обнаружил там правду, которую он не готов был ни открыть, ни пока ещё принять сам. Но в том месте, где прорезался рванувший пульс, внезапно стало холодно и так же стремительно похолодело в груди.       Сон У ушёл. И он остался один. Снова один. Как в самых жутких своих кошмарах, преследовавших его с раннего детства.       И стало так пусто и горько…       Зачем он очнулся? Чтобы быть одному? Так какая разница – там или здесь? И вообще, какая разница – быть или нет, если всё равно один?       А в груди от участившегося тяжёлого дыхания, перемежавшегося с всхлипами, нарастала боль и непонимание. И если бы он в этот момент мог говорить, то повторял бы то, что сам слышал в недавнем забытьи: «Останься! Пожалуйста, останься!»

***

      – Ваше Величество, приветствуем вас! Если позволите, пришли евнухи. Время утреннего омовения.       Чжин Хын лишь на пару секунд прикрыл глаза – вот и весь протест.       Как же он это ненавидел – эту часть ежедневной будничной рутины! Но пока сам он был отвратительно беспомощен, приходилось мириться. Кому ещё можно было всё это поручить? Ни служанок, ни дворцовых лекарей, ни прочих придворных он к себе просто не подпускал.       Кто оставался? Па О? Очень смешно.       Когда-то давно, в детстве, – Чжин Хын помнил – в годы их скитаний, особенно в первое время после бегства, Па О был для него всем – и матерью, и телохранителем, и слугой, и другом, и нянькой. И одевал его, маленького, и купал перед сном, и рассказывал сказки. Это потом, много позже, он стал ещё и наставником: учил держаться в седле, обращаться с мечом, уклоняться в рукопашной… Но те времена, когда Па О поливал его из кувшина ароматной водой с травяными настоями, подсушивал мягкой тканью волосы и укладывал спать, остались самыми яркими искорками детства – как замена воспоминаний о ласковых материнских руках, которые делают всё это для своих детей.       По этим несбывшимся воспоминаниям Чжин Хын до сих пор глухо тосковал. Он затолкал их в самый дальний, тайный уголок души, но иногда, в такие моменты, как сегодня, они выплывали на поверхность, словно мыльные пузыри, переливались радужно и… лопались, оставляя горьковатые брызги на лице.       Чжин Хын подавил желание смахнуть со щёк несуществующие капли. В груди резануло. Шёлк одеяла затрещал под пальцами.       Не думать. Нужно постараться не думать и не обращать внимания на то, что с ним делают.       А в ушах прозвучал мелодичный девичий голос: «Человек не виноват, если он болен. Так же, как и в том, что он молод и слаб. Каждый из нас когда-то был таким, разве нет?»       Он сцепил зубы до боли в висках и стоически терпел чужие руки, прикосновения, взгляды. А внутри всё то сворачивалось в тугой болезненный узел, грозя вызвать тошноту, то отпускало, но лишь затем, чтобы он снова и снова падал в унижение, как в выгребную яму…       Из этой муторной круговерти его выдернул сухой, шелестящий голос старшего евнуха:       – Ваше Величество, прошу вас...       Ему подали чашу с тёплой водой.       Чжин Хын ополоснул лицо, с чужой помощью приподнявшись на постели, и промокнул горевшую гневом кожу полотенцем, пахнущим цветами. Хоть что-то не столь омерзительное…       А за дверью уже ждал мастер Ан Чжи: за омовением следовали осмотр, перевязка и лечение.       Всё, как всегда.       Лекарь невесомо касался шрамов на животе и груди, долго и пристально прислушивался к пульсу, задавал привычные вопросы, справляясь о самочувствии.       Самочувствие его было… Лучше бы не спрашивали. Но из уважения и благодарности к мастеру Ан Чжи Чжин Хын откликался. По мере сил.       Говорить он пока не мог: горло выжгло криком и немилосердно когтило при каждом звуке. На груди словно лежала каменная плита. Если он и пытался что-то сказать, даже шёпотом, то после долго кашлял и давился воздухом. Вставать ему тоже было трудно: болью перереза́ло пополам. Но зато он уже мог самостоятельно полусидеть на постели, правда, недолго.       – Что ж, весьма неплохо, – радовался малейшим положительным изменениям мастер Ан Чжи, ставя иглы и подавая ему густое тёплое питьё и полоскание.       Всё это можно было вынести без раздражения и звона в ушах. И Чжин Хына немного отпустило.       Когда мастер Ан Чжи засобирался уходить, он сделал ему знак рукой: «Задержитесь».       – Да, Ваше Величество, вы что-то желаете?       По глазам лекаря было видно, что он сам желал. Он очень желал узнать, что именно едва не стало причиной гибели его подопечного. Не из праздного любопытства, а в тревоге за жизнь и здоровье короля, в стремлении помочь ему восстановиться быстрее.       И Чжин Хын его понимал. Он не понимал себя. Поэтому молчал. О том, что случилось. О том, почему это случилось. И вообще…       Между тем мастер Ан Чжи, отложив ящичек с лекарствами, приблизился к постели и склонился в почтительном ожидании.       – Мне… нужно сесть… – едва слышно просипел Чжин Хын, хватаясь за саднящее горло.       Плотно сжав губы в знак неодобрения, не посмевший противиться лекарь помог ему устроиться на приподнятых подушках. Чуть выше обычного, чтобы не давила повязка и не было трудно дышать.       Усевшись наконец, как ему и хотелось, Чжин Хын и сам был не рад: стало неудобно и больно. Но он упрямо прикусил губу, кивнул коротко и движением руки отпустил мастера Ан Чжи. На слова сил просто не осталось.       Однако визиты в королевские покои на сегодня не закончились. Едва стихли шаги лекаря, в коридоре вновь возник шум и в дверях появился какган Ким Соп с докладом о положении дел в государстве и столице.       Несмотря на дискомфорт и дурноту, Чжин Хын похвалил себя: перед главой Хвабека как-то не очень хотелось выглядеть немощным и слабым.       Торговые связи с западом крепли благодаря строительству большого порта – для Силлы открывались новые морские пути и широкие возможности.       За принцем Чаном, который не оставлял попыток сформировать военный союз Пэкче с Тэкая, пристально наблюдали, и обо всех его переговорах и передвижениях тут же докладывали Хвабеку и генералам в столице и приграничных фортах.       Совет знати обсудил и предложил королю своё ви́дение послаблений для входа простолюдинов в столицу – довольно простое и разумное.       Об этом и о других насущных делах какган рассказывал негромко, чётко и обстоятельно, и Чжин Хыну оставалось только кивать, поддерживая предложения Хвабека.       И хотя визит господина Ким Сопа был кратким, под конец его король еле держался, проклиная себя за неуместную в его состоянии гордость и самонадеянность, для которых в сложившейся ситуации более подходило другое – глупость. Но об этом Чжин Хын предпочитал не думать. Едва дождавшись, когда за какганом закроется дверь, он обессиленно сполз с подушек вниз и принялся глубоко и размеренно дышать, с опаской прислушиваясь к себе – ощутит ли вкус крови во рту или огонь в груди, под повязками.       Перед глазами кружили радужные пятна, в ушах шумело, и Чжин Хын не сразу понял, что рядом стоит Па О и что-то пытается до него донести. Сколько он тут торчит? А впрочем, какая разница…       «Что?» – усталым взглядом спросил Чжин Хын.       – Ваше Величество, – повысил голос Па О, обеспокоенно вглядываясь в его лицо. – Если помните, сегодня должна прийти госпожа А Ро. Утро она провела в Доме хваранов в необременительных лекарских заботах о молодых воинах. А теперь готова навестить вас, о чём только что сообщил посланник от господина Ви Хва. Но, если вы утомлены, я скажу ему, чтобы он передал…       Чжин Хын прервал его нетерпеливым движением руки: «Не нужно. Пусть А Ро придёт».       – Да, Ваше Величество, слушаюсь, – поклонился Па О и исчез, неслышно, как призрак.       Чжин Хын лежал и бездумно смотрел в потолок, расчерченный тёмными балками.       А Ро. Скоро сюда придёт А Ро.       Хотел ли он этого? Он и сам теперь не знал.       Если визиты евнухов он люто ненавидел, к лечебным процедурам мастера Ан Чжи относился со сдержанным смирением, расценивая их как неприятную необходимость, доклады какгана слушал с внимательной заинтересованностью, то как воспринимать встречи с А Ро – решить до сих пор не мог.       И снова холодная пустота залезла в сердце. Так всегда происходило, когда он задумывался о ней. Из глубины души поднимались тёмная боль и опустошение.       С одной стороны, её визиты к нему были словно подарок Небес, а с другой – напоминали добровольную пытку, на которую он всякий раз с готовностью соглашался.       Зачем?       Он же сам отпустил её.       Или… нет?

***

      А Ро появилась с огромной охапкой тугих росистых пионов и после приветствия принялась расставлять цветы в вазах, заменяя ими прежние, увядшие. Комната тут же наполнилась её присутствием, её голосом, её запахом. Не цветов – её…       Затаив дыхание, Чжин Хын неотрывно следил за ней, потому что сейчас это было единственное, что хотели видеть его глаза. Всегда хотели.       – Я украшу ваши покои, – негромко говорила А Ро, занимаясь букетами, – а потом заварю для вас целебный чай. Я принесла новый сбор. Кстати, вы не голодны, Ваше Величество?       Она обернулась к нему с ясной улыбкой, сама похожая на цветок в своём голубом одеянии, нежная и свежая. Счастливая.       Не его.       «Нет», – покачал головой Чжин Хын и вымученно улыбнулся уголками губ.       – Что ж, тогда я вам почитаю, – легко согласилась А Ро. – Я взяла в библиотеке Дома хваранов пару книг. Сейчас закончу, выпьете чая и выберете, что вам хочется послушать.       «Тебя».       Оставив чай завариваться на столе, А Ро вынула из своей сумки небольшой горшочек и протянула ему.       – Мне хотелось вас чем-нибудь порадовать, но ничего, кроме сладостей, в голову не пришло. А поскольку обожжённый рис есть пока будет трудно, взгляните, что я вам принесла.       Она сняла крышку и наклонила горшочек так, чтобы Чжин Хын мог увидеть содержимое. Изнутри пахнуло густой летней сладостью, и он вопросительно вскинул брови.       – Это сушёные фрукты. Я размочила их и растерла в кашицу. Они придадут вам сил и энергии. Это очень хорошее лекарство и лакомство заодно!       Чжин Хын согласно кивнул, но от её помощи отказался и, морщась от тянущей боли в груди, ел сам, поднося ложку ко рту дрожащей рукой. Глотать было трудно, но можно. Пусть так, зато – сам. Ему была приятна и необходима забота А Ро, однако лишний раз показывать перед ней свою беспомощность – ни за что!       Он благодарно смотрел на неё, чувствуя, как вязкая патока, растекающаяся во рту, не позволяет прозвучать рвущимся с языка словам: «Ты – моё единственное лекарство. Мой покой, мой сон, моё наваждение. Ты – всё для меня…»       Зачем он говорит это даже мысленно? Зачем бередит душевные раны, которые не сможет исцелить ни один, даже самый искусный лекарь? Ни одно, самое чудодейственное лекарство? Кроме неё, А Ро.       Чжин Хын крепко зажмурился, выдохнул и сделал последний горько-сладкий глоток.       Угощение оказалось неожиданно сытным и вкусным, как и чай с женьшенем и шиповником.       Разомлевший от тепла и заботы, Чжин Хын с облегчением откинулся на подушку, а А Ро устроилась в кресле у его кровати и, придвинув поближе массивный подсвечник, раскрыла потрёпанный томик.       Её тихий мягкий голос обволакивал и согревал. По правде говоря, Чжин Хын не воспринимал ни слова из того, что было написано в книге, и, спроси его А Ро, о чём только что шла речь, – не ответил бы. Он просто слушал звучание её голоса и любовался ею.       Губы его улыбались, а сердце кровоточило.       Трон. Власть. Государство… Всё это казалось ему такой ерундой, когда он наблюдал, как А Ро сосредоточенно листает книгу, как хмурится и забавно закусывает губу, пытаясь одной рукой разъединить слипшиеся страницы. Смотреть бы на неё и смотреть. Вот так. Но он не имеет права. Он, король, имеющий право на всё в этой стране, не может сделать своей одну-единственную, которую любит.       Любит намертво, сокрушительно, на всю жизнь.       Беспросветно. Безысходно. Безнадежно.       Чжин Хын едва не застонал, сообразив, о чём он думает. А потом, после минутного сопротивления, просто сдался.       Смысла бороться и лгать себе не было. Его любовь никуда не делась. Да, он отступился от А Ро. Отпустил её к Сон У. Сам. Да, он мог её отобрать. Запереть во дворце. Привязать к себе силой. Только – зачем? Он тогда лишился бы всего: Ким Сон У, хваранов, Силлы и – её. Потому что А Ро никогда по доброй воле не стала бы ему принадлежать. Сердцем и душой – нет. А ему было нужно именно это.       А ведь когда-то он думал иначе.       – Если я скажу, что очень тебя люблю, что хочу провести жизнь вместе с тобой, родить детей, как самый обычный человек, ты осталась бы со мной? Я не могу предложить тебе целый мир, у меня нет серебра, которое тебе так нравится, нет богатства, у меня даже приличного дома нет. Но за тебя я отдам трон Силлы. Ты пойдёшь со мной? Нет… не так. Прошу тебя, пойдём со мной!       Я знаю, что Сон У не твой брат. И пусть он нравится тебе, но, пожалуйста, выбери меня. И я буду жить, как твой мужчина, а не как чей-то король.       – Вы хотите использовать меня в качестве оправдания? Чтобы сбежать? Вы жили, снова и снова спрашивая себя, почему вы должны стать королём. Вы же знаете почему. И то, что вы должны сделать, взойдя на трон, тоже знаете. Именно по этой причине вы всё выдержали, прошли через все невзгоды, усталость и страх. Человека, который сдался, можно узнать по глазам. Вы же никогда не сдавались!       Но он всё-так сдался. В борьбе не за трон – за любовь. Поэтому и отказался от А Ро. Сам по праву короля благословил их брак с Ким Сон У. И что? Что?! Разве это что-то изменило? Он оборвал ростки. А корни остались. И продолжали оплетать всё внутри него, крепнуть, разрушать, мучить…       И что ему делать? Дальше обрывать то, что прорастает в груди тут же, мгновенно, стоит ему даже просто подумать об А Ро? Давить в себе любовь, выжигать ростки? Только это и остаётся, если он не хочет потерять её. Потерять Сон У. Самого себя потерять.       Как это едва не случилось после их свадьбы.       Он тогда смотрел на них, не в силах отвести взгляд. Видел, как Сон У нежно и в то же время жадно целует А Ро, как она льнёт к нему, как переплетаются их пальцы – и проклинал судьбу за то, что не родился слепым.       Потому что он знал, каково это – целовать её. В мельчайших подробностях помнил тёплую сладость её мягких губ, вкус дыхания…       Как он вообще сумел пережить эту свадьбу – одному Будде известно. Он ведь в тот день душу наизнанку вывернул, на клочки её порвал, чтобы не надрывалась, и к ногам их бросил. Самым бесценным королевским подарком. Подарком, не нужным ни А Ро, ни Сон У. Потому что они были друг у друга, вдвоём, в своём уютном тихом мире, своём собственном государстве. А у него ничего не было, кроме Силлы.       Чжин Хын смотрел на них – и ему тоже хотелось в это тепло. В заботу. В семью. Ощутить себя кому-то нужным, кому-то родным. Кем-то любимым. И наплывала тоска. Тоска по тому человеческому, ласкающему, оберегающему, дарящему защищённость, чего у него не было никогда и в полной мере никогда не будет.       А в ушах звучал холодный голос матери: «Неужели ты до сих пор не понял? Твои желания не имеют значения».       Видимо, так оно и есть. А он, глупец, всё не верил ей. Сопротивлялся. Бунтовал.       Кто бы мог подумать, что любить – настолько больно?       Когда-то, скитаясь с Па О, он мечтал о том, что его будут любить. Однажды – непременно будут. Мать, родная и единственная, когда он вернётся к ней, под её тёплое крыло. Девушка, ласковая и нежная, как весенний рассвет. Друг, сильный и надёжный, как твердь под ногами. Страна и подданные, которым он сам станет незыблемой защитой.       Он рос и верил, что когда-то у него это обязательно будет. И жил, и взрослел с этой верой. Но в жизни сбывается не всё. И оказывается, что мечтать о любви не стоило. Потому что любить – очень больно. Гораздо больнее, чем дышать сейчас, через раны, через давящую повязку, примеряясь к каждому вдоху, как ожидаемому неизбежному удару меча. Любить всем сердцем – стократ больнее. Такая необоримая любовь, тем более безответная, выматывает и разрушает.       Наверное, потому он и сделал то, что сделал. Решился на тот отчаянный шаг. Недостойный короля. Недостойный мужчины.       А теперь что ему остаётся? Только вот так украдкой смотреть на А Ро, как сейчас. И жить этим. Именно этими мимолётными мгновениями, а не чем-то иным.       Чжин Хын слушал А Ро и раздирал себе душу этими мыслями, но ничего не мог с собой поделать. Внутри всё дрожало, и заходилось сердце. Его глупое истерзанное сердце, власти над которым он не имел.       «Ты можешь поймать десяток воров, скрывающихся в горах. Но не поймаешь одного, живущего в твоём сердце».       А Ро перевернула страницу, и движение листа бумаги напомнило Чжин Хыну колыхание белых простыней, которые она однажды развешивала для просушки в Доме хваранов. Когда он подошёл к ней, ещё не потеряв надежду.       «Мы стоим так близко. Ты ничего не чувствуешь? А сердце мужчины перед тобой бешено бьётся. Кричит о том, что он любит тебя. Что, совсем не трогает?»       Сколько он пережил подобных мгновений с ней? Моментов истины. Моментов принятия. «Люблю тебя. Умру ради тебя». Вот только… эта смерть ей не нужна. Он сам ей не нужен, ни живой, ни мёртвый, потому что у неё есть Ким Сон У.       Тело горело огнём: там словно вновь открылись все раны, орошая внутренности острой болью.       Чжин Хын всё-таки не справился с собой, и его задавленный стон едва спрятался в коротком судорожном вздохе.       А Ро тут же подняла глаза от книги:       – Вы утомились, Ваше Величество? Вам плохо?       Он хотел отрицательно помотать головой, но боялся, что от малейшего движения сорвётся и зарыдает в голос. И без того еле сдерживал слёзы, рвущиеся наружу.       – Выпейте ещё чая, Ваше Величество, – предложила А Ро, откладывая книгу в сторону. – И отдохните. А я пойду.       Она налила чашку дымящегося напитка и подала ему. Вот только руки его дрожали и не слушались, поэтому вместо того чтобы сделать глоток терпкой ароматной жидкости и растворить наконец образовавшийся ком в горле, Чжин Хын выплеснул чай на себя и ахнул, обжёгшись.       – Ваше Величество, как же так! – воскликнула А Ро и бросилась ему помогать.       Забрала из трясущихся рук чашку и принялась вытирать сухой прохладной тканью его мокрое лицо, шею, руки.       На этот раз Чжин Хын не препятствовал ей, не пытался отнять полотенце. Он просто опустил веки, скрывая за ресницами навернувшиеся слёзы, и пытался справиться со сбившимся дыханием.       А Ро вновь была так близко к нему, невыносимо близко. На расстоянии вдоха. Он почувствовал запах её волос – и открыл глаза.       Лучше бы он этого не делал!       Наклонившись к нему, она осторожно убирала влагу с кожи, покрывающейся мурашками при каждом случайном прикосновении кончиков её пальцев.       Рукава голубого одеяния колыхались у его лица, напоминая крылья бабочки. Той бабочки, что однажды, нарисованная А Ро, вспорхнула с листа бумаги и заворожила его.       «Если посмотрите на этот иероглиф как на картинку, а не слово, сможете увидеть и запомнить написание в рисунке».       Ошеломлённый, он тогда ещё попросил А Ро показать ему и другой иероглиф – «ван». Король, правитель. И она нарисовала. Его, Сам Мэк Чжона. Чи Дви. Чжин Хына. Его.       «Я не знаю, что думают другие, но мне очень жаль этого птенчика, который выпал из родного гнезда. Его мать не собирается спускаться, не собирается отдавать ему трон, поэтому ему придётся стать сильнее и взлететь самому. Мне жаль безликого короля, ведь он стал им против воли. С самого детства он вынужден скитаться и не может открыться ни одной живой душе…»       Своими словами, своим состраданием А Ро тогда разбередила ему душу, распахнула её и вошла туда навеки. Если бы мог, если бы успел, он бы попросил её нарисовать ещё один иероглиф – «любовь». Быть может, она тогда поняла бы его, поняла, что он чувствует. А он бы понял, что ему нужно сделать, чтобы она смотрела на него. Лишь на него.       Только вот теперь уже – ничего…       Между тем А Ро бережно взяла в ладони его лицо, как будто подняла выброшенного из гнезда птенчика, согрела и обсушила, и в ответ на эту нежданную ласку Чжин Хын забыл, как дышать. Ему казалось, лазурная бабочка обняла его своими невесомыми крыльями.       Он чуть повернул голову, поднял ресницы – и рухнул в глаза А Ро. В эти ореховые глаза он готов был вглядываться до конца своей жизни, если бы только она захотела!       Встретившись с ним взглядом, А Ро замерла. Её рука задержалась на его пылающей щеке.       И Чжин Хына вдруг накрыла безумная мысль.       Сказать ей ещё раз? Может, и дышать станет легче? Когда она настолько близко к нему, всё равно прятать свою любовь невозможно, невыносимо!       Не давая А Ро выпрямиться, Чжин Хын медленно накрыл её руку своей и сжал пальцы.       Изумлённо выдохнув, она часто в растерянности моргала, но не делала попыток отстраниться. А он, прижимая её раскрытую ладонь к своей щеке всё сильнее, не сводил с неё глаз.       Между ними оставалось крошечное расстояние, густело тревожное смятение и сбившимся дыханием обоих наполнялась тишина. Тишина, дрожащая от его обнажившейся любви. Обречённой. Бесконечной. Безнадёжной.       Может, эта безнадёжность и есть его единственное возможное счастье?       Время будто остановилось. И кто знает, сколько ещё Чжин Хын держал бы А Ро за руку и чем бы это всё закончилось, как вдруг по дворцу прошёл сквозняк, качнув яркие фонарики на балках – и волшебная, изумлённая тишина дрогнула и растворилась. Где-то зазвучали приглушённые голоса, закапала вода, словно отсчитывая удары сердца. Быть может, пошёл дождь…       Эти будничные звуки, прорвавшиеся сквозь неловкое молчание в королевских покоях, вернули Чжин Хына в действительность. Всё, что сейчас было у них с А Ро, хрупкое, мимолётное, исчезло. Потому что иначе и быть не могло. Даже этого у них не могло быть. Никогда.       Чжин Хын отнял руку А Ро от своего лица и зачарованно провёл кончиками пальцев там, где испуганно частил пульс, где когда-то Чи Дви рисовал полумесяц, будто ставя свою печать – иллюзорный знак принадлежности А Ро ему. И сердце замирало от шелковистости девичьей кожи.       – Ваше Величество, прошу вас… – прошептала А Ро. Голос её дрожал. – Не надо.       Как же она близко от него сейчас! И бесконечно далеко. Жена другого мужчины. Его друга. Его брата.       А Ро никогда не лгала ему. Не давала надежды. Ничего не обещала. Наоборот, она всё время ускользала: из его объятий, из разговоров, из путаницы вопросов, которыми он её засыпа́л. Только в его мыслях и в его душе оставалась всё время рядом. До сих пор. Как сейчас.       Рядом – но не его. Останется и впредь, но ей об этом знать не нужно.       «Не волнуйся. Тебе не стоит меня бояться. Я не сделаю тебе ничего плохого. И ни за что не обижу.       Когда-то я предложил тебе себя. Мне не нужен был трон. Мне нужна была ты. Твоя любовь. Твоё сердце. Твоё дыхание. Я отдал бы всё на свете, чтобы ты стала моей, хотя мне нечего было отдать тебе, кроме себя самого. Но тебе это было не нужно. Тебе и сейчас всё это не нужно, поэтому я тебя отпускаю. Снова отпускаю…»       Чжин Хын неотрывно смотрел ей в глаза и говорил это всё, не понимая, произносит ли слова вслух. Вряд ли, он на это сейчас просто не способен. Но ему было всё равно.       Он поднёс руку А Ро к лицу и поцеловал в раскрытую ладонь, пахнувшую цветами и травами. Мягко. Печально. Прощаясь.       – Прости…       Это точно прозвучало вслух, шёпотом, шорохом, крыльями бабочки...       А внутри всё надрывалось от крика.       Но и этого А Ро знать не нужно.       После того как она ушла, Чжин Хын запретил кому-либо входить в его покои. Ему необходимо было побыть одному. Прийти в себя.       Подумав так, он горько усмехнулся – а возможно ли подобное?       Он опять сделал ошибку. Опять потянулся к ней. А ведь всякий раз, всякий раз, когда он открывался ей, появлялся Ким Сон У. Проклятие? Или судьба?       Странно, что не появился сейчас. Эта мысль неприятно резанула, но Чжин Хын отмахнулся от неё.       Перед уходом А Ро сказала, что ему стоит отдохнуть, но она не знала, что его снова мучила бессонница: некому было убаюкать его тихими сказками, мягкими прикосновениями. Чтобы не расстраивать её, Чжин Хын закрыл глаза и притворился спящим, как делал это уже не раз. Дышал глубоко, размеренно, чтобы А Ро спокойно ушла в свою жизнь.       А тьма под закрытыми веками снова наполнилась ею.