Burn their sins.

Бессонница. Грёбанная бессонница мучала Тойю уже вторую неделю. Таблетки по какой-то причине не помогали. Сначала он пытался игнорировать. Ну подумаешь, пару ночей без сна — не впервой. Его тело и не такое переживало. Но потом дни начали сливаться в одно сплошное мутное месиво из раздражения, усталости и тупой тяжести в голове. Приходилось по ночам, чтобы хоть как-то скоротать время, ходить по округе разрушенных домов, иногда подкуривая. Сегодня идти никуда не хотелось. Он сидел на продавленном диване, закинув голову назад. Между пальцев тлела сигарета. Комната тонула в полумраке, только тусклая лампа возле стены и красноватый огонёк табака время от времени выхватывали из темноты рваные швы на его коже. Он устало провёл ладонью по лицу. Спать хотелось до тошноты. Но стоило закрыть глаза — мозг будто назло начинал работать ещё громче. Обрывки мыслей, которые настойчиво лезли в голову. Он прокручивал в голове последние несколько лет. Детство. Все, кто родился в семье Тодороки, счастливого и радостного детства не повидали. Нацуо и Фуюми несказанно повезло — они сразу же родились бракованными, с причудой матери. Отец забыл про их существование, и они, казалось бы, были этому даже рады. А от него фортуна как будто отвернулась, насмеявшись, и плюнув в лицо. Отец тренировал его, с честолюбивым желанием превзойти Всемогущего. Бред душевнобольного человека. Поняв, что марионетка Тойя неспособен выдерживать собственную причуду, просто бросил его, с фразой "Это для твоего же блага". Лет пять Тойя промучился. Пытался стать сильнее, чтобы хоть как-то порадовать отца. Ежедневно бегал на гору Сэкото. Сбегал туда и по ночам. Фуюми, узнав об этом, конечно же прочитала ему лекцию, но старший лишь отмахнулся — девчонке вроде его сестры этого не понять. А потом... потом на свет родился Шото. Идеальный. Лёд и пламя. Как же Тойя его ненавидел. Старатель переключился на Шото, мелкий ещё ходить то толком не научился, а ему уже было выбрано будущее, и роль в этой семье. Тойя в порыве гнева, попытался прикончить малолетнего Шото. Жаль, что не смог. избавил бы от страданий себя, мелкого, а заодно и мать. После этого инцидента, Энджи запретил детям подходить к Шото. Будто бы от этого что-то могло исправиться. Будто бы он сам не знал, что уже успел сделать достаточно. Запреты в этой семейке вообще мало что значили. Они только делали воздух в доме ещё более тяжёлым, а взгляды — ещё более острыми. Фуюми старалась ходить тише. Нацуо чаще всего просто уходил в себя. Шото… Шото был слишком маленьким, чтобы понимать, почему на него теперь смотрят так настороженно, будто он не ребёнок, а что-то хрупкое и опасное одновременно. Как только младший подрос, начался сущий ад. Пока Нацу с Фуюми преспокойно спали (что было поистине удивительным), Тойя пытался хоть как-то оградится от душераздирающих звуков. Тихий плач. В тренировочном зале, сидя на полу, плакал Шото. Старший сам не понял, что понесло его к двери. И он увидел. Испуганный взгляд матери, которая пыталась вразумить Старателя. "Энджи, он же ещё совсем ребёнок!". Она схватила его за руку. Потом — крик отца. Удар. А после этого всё как будто разломалось ещё сильнее. Следующее пять лет прошли в относительном затишье. Шото был изолирован. И это было даже хорошо. Ведь он, Тойя, ненавидел его до скрежета зубов. Всё, чего Тойя не смог добиться досталось младшему. А его собственная причуда сжирала его изнутри. Он помнил, как стоял за дверью, слушая, как Энджи хвалит младшего. Как говорит про наследника. Как будто старшего вообще не существовало. Инцидент на горе Сэкото он помнил лучше всего. Даби передёрнул плечами, вспоминая процесс собственной кремации. Далеко не приятное воспоминание. Как он вообще выжил? Было бы лучше, если бы умер. Грёбанный Все За Одного. Хотел слиться с его телом? Фигушки! Слава богу, теперь он гниёт в земле (хоть какая-то польза от Мирового раскола). Через три года, полностью доломанный Тодороки Тойя, начал бродяжничать. Скитался по улицам, воровал. Пытался хоть как-то выжить. Ах да, ещё, изучал приёмы Старателя. Смотрел, как тот спасает людей, становится мировым героем. Героем Номер Два. Не прошло и пол года, как Японию потрясла новость. Сынишка Старателя, Тодороки Шото пропал без вести. Искали долго. Но зацепок никаких, от слова совсем. Мелкий словно сквозь землю провалился. Энджи тогда совсем отчаялся. А после... спокойной жизни пришёл конец. Всемогущий, после очередной стычки с Зеном (в которой Тошинори победил, отправив противника на тот свет), потерял возможность пользоваться причудой и, естественно , ушёл в отставку. И через несколько месяцев произошёл раскол. Героев свергли. Много людей было убито. И начало творится полное беззаконие. Выжившие толпились в крепостях, а те кому туда не удалось попасть, постигли далеко не весёлую участь в новом мире. Одним из этих неудачливых людей был Тойя. Помнится, его тогда отловили, и отправили в колонию для малолетних . За что? А хрен его знает. Новые порядки безумствовали, потому и творился произвол. То место и колонией назвать было нельзя. Это скорее была лаборатория. А все кто туда попадал — подопытными кроликами. Туда отправляли беспризорников, сирот, подростков с опасными причудами, просто неудобных людей. Тех, кого в новом мире проще было спрятать за бетонными стенами, чем пытаться «исправить». Камеры вместо окон. Решётки. Постоянный запах хлорки, крови и горелой кожи. Люди в белых халатах, которые смотрели на детей так же, как мясник смотрит на тушу перед разделкой. Никаких имён. Только номера. Эксперименты. Его причуду пытались «усовершенствовать». Учёные говорили об этом с таким восторгом, будто обсуждали новый научный прорыв, а не человека, у которого заживо плавилась собственная кожа. Его заставляли использовать пламя до потери сознания. Измеряли температуру. Смотрели, сколько процентов ожогов выдержит тело. Сколько раз он сможет восстановиться. Иногда Тойе казалось, что они даже ставки делали — сдохнет он сегодня или ещё нет. Помнил, как они что-то рьяно обсуждали, пока он бился в судорогах, прикованный к операционной койке. Ему вливали катализаторы, наркотики, подавители и прочую дрянь. Иглы входили в вены почти ежедневно. Иногда по несколько раз за день. Руки были в сплошных синяках и следах от уколов. Организм то горел, как в лихорадке, то наоборот — его начинало колотить от холода так сильно, что зубы стучали друг о друга. Ожоги, полученные на Сэкото, увеличились, приобретая фиолетовый оттенок. Запястья, на которых постоянно находились наручники-подавители, ныли от боли, на уже обугленной коже выступала кровь. И всё же, он смог оттуда сбежать. Благодаря Шигараки. Тогда-то Тойя и узнал о Лиге. Томура обрушил одну из стен здания. Всё произошло настолько быстро, что персонал даже не успел нормально среагировать. Завыла сирена. Замигали красные лампы. По коридорам понеслись крики. Члены Лиги убивали без колебаний. Один из охранников буквально рассыпался в пыль прямо посреди коридора, даже не успев поднять оружие. Где-то дальше гремели взрывы. Большая часть заключённых, пользуясь случаем сбегала. Только Тойя не мог. Он тогда едва стоял на ногах. После очередного эксперимента он сидел в карцере, еле живой. Запястья стянуты наручниками-подавителями, к шее подключены датчики, по венам всё ещё растекалась какая-то дрянь. Тело казалось ватным. Он помнил, как дёргал руками, пытаясь вырваться. Без толку. Наручники только сильнее впивались в кожу. А потом дверь в лабораторию просто разнесло. Осколки стекла и бетона разлетелись по комнате. Тойя тогда впервые увидел Шигараки так близко. Худой, с расчёсанной кожей, морщинками вокруг красных глаз. Седые волосы, отливающие голубизной. На вид он был не старше самого Тойи. Позади него полыхал коридор. Где-то выли сирены. Люди кричали. Кто-то стрелял. А Шигараки стоял посреди этого хаоса с таким видом, словно просто вышел прогуляться. Красные глаза медленно скользнули по комнате, останавливаясь на Тойе. Задержался на наручниках, на датчиках, на обгоревших бинтах и впалой груди, будто отмечал про себя, в каком состоянии находится новый кусок развалин. Потом чуть наклонив голову, молча подошёл, касаясь наручников. Те рассыпались в пыль. Остальное, Даби не помнил. Видимо в тот момент, он потерял сознание. Он стал участником Лиги. Полностью изменился. Теперь узнать в нём Тодороки Тойю было нереально. Да и узнавать было некому. Старатель в коме (какая жалость), мать в больнице, Нацу и Фуюми не выходили из укрепления последние лет пять. А вот Шото... Встреча с ним была просто нежданным подарком судьбы. И, признаться, очень приятным. Когда увидел лицо младшего братца, понял, что тот далеко не роскошевал последние девять лет. Когда разглядывал его на аукционе — он даже не сразу узнал. Тойя тогда просто стоял в тени, наблюдая, как его “ценный товар” выводят на сцену. И тогда в нём что-то щёлкнело. Ему стало...жаль? Жаль младшего брата? Он снова затянулся сигаретой. Порыв ветра из окна затушил стоящую на тумбочке свечу. Даби раздражённо щёлкнул языком, наклонился и зажёг свечу снова. Пламя дрогнуло, стабилизировалось. Он выпрямился, глядя на него несколько секунд, будто проверяя, не исчезнет ли оно снова. Потом перевёл взгляд в сторону — туда, где обычно оставлял закрытую дверь подвала. И усмехнулся краем губ. — Жаль тебя, Шото — пробормотал он сам себе, стряхивая пепел. — Правда жаль.