Эхо незримого пути.

— Почему ты здесь? — Я... не знаю. Вокруг простиралось пространство, не имеющее горизонта. Тусклый ровный свет напоминал молчаливого обитателя, не дающего тьме властвовать в этих владениях. Пол ощущался не плоскостью, а лишь крохотной точкой опоры, которая не давала пасть в Бездну, но отчего-то от него тянулась беспощадная стынь, пробирающая насквозь. Сознание являлось дрожащей нитью в тумане забвения. На периферии зрения мелькали размытые человекоподобные силуэты. Слух улавливал скрежет металла в отдалении и шепот, тянущий подобие молитвы на языке, который звучал переплетением всех существующих ныне и когда-либо существовавших, но давно позабытых. Пахло не медикаментами и не ладаном — только ржавым железом и книжной пылью. Ее шаг был неспешным: движения отзывались ноющей болью и жаром, расползающимся по суставам. Пальцы рук дрожали от холода, которого затуманенный разум не был способен объяснить, но тело помнило. Звук шагов жадно поглощался пространством, не оставляя привычного эха — странный парадокс, который она не заметила. Далеко впереди материализовались сущности, которые пристально наблюдали, сжимая рукояти обнаженных мечей. По мере приближения древний шепот и скрежет метала, слившиеся в одну ноту, становились громче. Разобрать слова не представлялось возможным, однако в какой-то момент ей почудилось: он произнес ее имя. — Они знают. Она споткнулась и пала ниц, больно ударившись коленями. К горлу поднялась волна противоестественной тошноты; в глазах защипало. Она моргнула — и по щеке скатилось что-то теплое. Рассеянная мысль задрожала и раскололась неясными образами чьих-то лиц. Они скандировали имена, ей не принадлежавшие, но их взоры, в которых плескался животный испуг, были обращены к ней. — Обещание. Ты помнишь? — Нет. Под ней зашуршали обрывки рукописей. Витиеватые буквы на них излучали тусклый свет и не складывались в осмысленные предложения. Чьи-то голоса зазвучали настороженной какофонией обрывков, затрудняющих интерпретацию мысли. Тяжелые наручники сомкнулись на запястьях — стало больно. Металл окольцевал шею, и что-то в солнечном сплетении взвилось и заскрежетало, сжавшись почти до предела. Как если бы нечто, что представляло собой трудноописуемый сгусток инородной субстанции, силой загнали в угол и приказали не сопротивляться. Стеклянный взор уперся в раскрытый фолиант, страницы которого были испещрены чьими-то заметками, наслаивающимися на рукописный текст. Лишенные рационального смысла буквы были пугающе ровными. Почерком того, кто лишь фиксировал чужую волю, напоминая более слепой инструмент, чем здравомыслящего человека. И лишь у самого низа страницы, с правой стороны, последняя буква дрогнула и расползлась высохшими чернилами. — Кто ты? — повисла короткая пауза, показавшаяся бесконечной. — А кто я? Дрожащими руками она потянулась к фолианту и залистала страницы, будто надеялась найти ответ. Буквы на них потеряли четкость, сдвинулись и наслоились, перестраиваясь в хаотичные строки. Наполненные страшной решимостью, они перечеркивали сами себя и были написаны нажимом, местами прорывавшими бумагу: "Она больше не хочет." "Ты никогда не была нужна." "Меня не будет. Я не живу. Я никогда не существовала." Фразы оборвались — повисли в воздухе, сродни лопнувшим струнам. Свет перестал литься; шепот смолк. Даже скрежет металла дернулся и стих, оставив лишь неправильную ноту. И в этой плотной тишине она вдруг услышала собственное дыхание. Сгорбилась, уронив голову на грудь. Внутри не было ничего — ни страха, ни отчаяния. — Прости, — хрипло произнесла на выдохе, не ведая, к кому обращается. Она сложила руки — пальцы дрожали и соскальзывали, но она заставила их замереть — и одними губами зашептала молитву на языке, который не знала до сего момента. Слова приходили сами. В них не было надежды. Не было просьбы. Был только усталый выдох, облаченный в звуки. Фолиант рассыпался, оставшись пеплом и размытыми чернилами на ее руках. Она поднялась и пошла навстречу палачам — медленно, как идут домой, зная, что там более никого нет.