Эхо незримого пути.

"Смерть заняла мгновение. Ни боли, ни последнего слова — лишь резкая стынь, скользнувшая под ребра, да туман, хлынувший внутрь вместо воздуха."

***

Сознание возвращалось медленно — едва уловимым движением в глубине разума. Где-то на задворках сознания зазвучал чей-то далекий голос; в воздухе удалось различить признак привычного запаха пышущей зелени. В теле медленно принялось пробуждаться ощущение собственного присутствия, но пока в форме беспорядочной идеи. Постепенно звуки стали ближе и яснее: удалось распознать шепот листьев. Пальцы отозвались на едва заметный порыв воздуха — она шевельнула ими, будто силясь ухватиться за нечто эфемерное. Бесформенный и размытый, мир начал проступать сквозь приоткрывшиеся веки. Сильная боль в солнечном сплетении пришла внезапно, как если бы чья-то рука, разорвав плоть и раскрошив ребра, с жестоким умыслом сжала в железных тисках само сердце. Все ее естество сузилось до одной лишь невыносимо острой точки, будто нечто инородное стянулось в тугой узел и разразилось неистовой пыткой, прокатившись волной противоестественного жара. Хриплый вдох превратился в отчаянное усилие, когда подреберья резко втянулись внутрь, выставив напоказ обтянутые тонкой кожей ребра. Позвоночник неестественно выгнулся, будто само нутро предприняло попытку вывернуться наизнанку, дабы избавиться от враждебного огня, жадно пожирающего остатки сил. Сквозь беспроглядную тьму боли она что есть сил цеплялась за реальность. Каждый импульс, исходящий откуда-то из солнечного сплетения, приносил новый спазм, что сворачивался тугим клубком и настойчиво бился о ребра в жгучем стремлении вырваться наружу. А время клокотало в жилах, теряя всякое значение. Минуты растягивались до вечности — казалось, сам раскаленный воздух сгустился и стал вязким, затрудняя хриплое дыхание своей тягучестью. Чей-то шепот, более напоминающий извращенную какофонию человекоподобных голосов, расплывался и неумолимым эхом бил по вискам, а блеклый свет превратился в болезненный белый омут, слепящий и раздражающий воспаленные от выступавших слез глаза. Потрясенный и измученный, разум тщетно пытался вынырнуть из нескончаемого потока боли и ухватиться хоть за какую-то мысль во мраке, где даже смутная надежда казалась жестокой язвительной насмешкой. Через полуопущенные ресницы ей удалось различить очертания пола совсем рядом, но даже он расползался по краям в слабой ряби неизъяснимого жара. Бьющееся в агонии тело уже не сопротивлялось и казалось столь тяжелым, будто каждая его, даже самая маленькая, часть была филигранно вылита из осмия. Оно лишь ждало, когда боль соизволит сжалиться и отступить хотя бы на толику, дабы даровать миг спасительного умиротворения. А темнота закутывала в одеяло забвения, сквозь толщу которого жалобно трепетало упрямое желание выжить. Сначала отступила режущая волна, оставив после себя глухое, ноющее эхо где-то на задворках затуманенного сознания. Бесформенные мысли рождались одна за другой и с каждым мигом становились четче, собираясь в связанный поток. Окружение принялось обретать более ощутимые очертания. Всепоглощающая усталость постепенно вытеснила все прочие ощущения, благосклонно позволив родиться тихому облегчению. Она села, нехотя подняла заплаканное лицо и большим усилием воли заставила себя разлепить опухшие веки. Перед ней разверзлось лишенное горизонта пространство, залитое молочно-светлым светом. Пол был гладким и необычайно холодным; казалось, он впитывал и гасил свечение и оставлял под ладонями лишь безответную стынь. Слух не улавливал звуков; запахи не чувствовались. Была только абсолютная стерильность — от осознания сей факта становилось не по себе. Девушка опустила взгляд на дрожащие руки. Растерянно осмотрела сперва ладони, затем — тыльную часть. Ощущение собственного тела казалось странным, почти инородным. Не было боли, от которой внутренности будто выворачивались наизнанку, скованности суставов и каменной тяжести, сдавливающей ее последние годы жизни. Она неуверенно шевельнула пальцами — удалось. Из груди вырвался хриплый вдох потрясения: тело, годами предававшее, теперь было податливым. Она оперлась о руки и подтянула ноги. Качнулась вперед, едва не пав ниц, но вовремя замерла, сумев удержать хрупкое равновесие. Накатила вдруг волна противоестественной тошноты, которая стремительно поднялась от желудка к горлу, вызвав сдавленный хрип и сильное першение. Она зажмурилась, медленно выдохнула. Оттолкнулась руками от пола и одним резким рывком вернула себе некогда утраченную вертикаль. Движение отозвалось ноющей болью и жаром, охватившим суставы. Потребовалось время, чтобы свыкнуться с положением тела в пространстве, которое расценивалось более как непривычное. Она огляделась. Несколько коротких шаркающих шагов вперед — звук мгновенно поглотился воздухом, не оставив после себя привычного эха. Это неприятное открытие усилило ощущение изоляции, в которой она провела последние годы жизни. — Здесь кто-нибудь есть? — в нарушении ею тишины таилась особая уязвимость. Слова тяжестью застыли на раскрытых устах, а вопрос вышел глухо, с хрипотцой, будто пыталась вспомнить давно забытое звучание собственной речи. Она тряхнула головой и поежилась. Время было тягучим, неопределенным. Без понимания того, прошли минуты или целые часы. Секунды растягивались до вечности, переливаясь вихревыми мириадами мгновений, сжимающихся до предела и потому не имеющих всякого смысла. Она нахмурилась, обняла себя за плечи. Одиночество сгущалось и становилось почти материальным, давящим на уставшее сознание. Откуда-то изнутри поднимались всполохи старого, знакомого отчаяния: "Вероятно, я всегда буду здесь одна." Сей вывод, будто напрашивающийся сам собой, вызвал у нее легкую растерянность. Она вновь осмотрела лишенное горизонта пространство и зачем-то подняла голову. Рассеянный взор уперся в тусклое свечение в зените, как если бы кто-то намеренно приглушил свет, дабы оставить ее в полумраке незнания. И, быть может, прямо сейчас беспристрастно наблюдал в попытке угадать следующий шаг, будто она являлась не более чем подопытной, существование которой для него расценивалась как крохотная часть пустоты. Она шаркнула босой ногой по полу. Мысль об одежде настигла слишком поздно, чтобы в полной мере обратить на нее внимание, и оттого вызвала лишь досадное смущение, стремительно поглотившееся самим пространством. Будто нагота являлась неотъемлемой частью чьего-то замысла, что в это мгновение претворялся в жизнь. — Аурелия?.. — после казавшейся бесконечной тишины чей-то мягкий голос, зовущий по имени, звучал как спасение. Она обернулась резко, почти отчаянно. Пред ней находилась фигура — рассеянный и сотканный из тусклого света силуэт, который ощущался скорее как часть искаженного пространства, чем обособленное подобие здравомыслящего человека. Его присутствие вызвало настороженность, однако внутри нее отчего-то заворочалось противоестественное тепло, как если бы нечто в его размытых чертах, будто находившихся за запотевшим стеклом, отозвалось какой-то донельзя знакомой нотой меланхоличной грусти. Аурелия интуитивно подалась навстречу, однако остановилась на расстоянии нескольких шагов. — Дочь моя. Смысл слов, вероломно нарушивших статичность серого пространства, запоздало достиг затуманенного сознания. Аурелия пошатнулась, едва устояв на ногах: в силуэте, еще мгновение назад лишенном четкой формы, как если бы он являлся не более чем бесформенным сгустком света, принялись угадываться материнские черты. Тусклые, будто вырванные из обрывков очень далеких воспоминаний, — но даже им, лишенным ярких цветов и упорядоченности, удалось пробраться внутрь и обнажить всполохи детской и почти всепоглощающей боли. — Как долго я ждала тебя. Молилась, чтобы ты пришла. Ты так страдала там, внизу... Но здесь нет боли. Здесь мы можем быть рядом. Навсегда. Слова звучали излишне правильно и мягко. Аурелия замерла, широко распахнув глаза. Несоответствие. Мама, воспоминания о которой она бережно хранила в своей памяти, была живой — иногда резкой, иногда усталой, но всегда понимающей и терпеливой. Ее голос звучал по-особенному мелодично, навсегда оставшись в глубинах разума напоминанием о былой нежности и почти безграничной любви. Произнесенные знакомой фигурой слова были иными, будто безэмоционально прочитанными по чьему-то сценарию и наполненными исковерканным и оттого практически оскорбительным смыслом. Аурелия поймала себя на растерянности. Прикрыла глаза и судорожно постаралась восстановить в памяти то, что всегда считала неуязвимым: как именно мать произносила "дочь моя", где звучание ее голоса дрожало, а в конце фразы слышался усталый вздох, словно она и любила, и держалась из последних сил. Но чем настойчивее она искала, тем больше находила лишь общие очертания. Самого тембра — того единственного и неповторимого — не было, и от этого ее пронзило холодом. Несоответствие ощущалось более не мыслью — самим естеством. Ритмом пауз, слишком гладких и неудобных. Тем тоном, который не ошибается и не запинается, потому что ему нечего вспоминать. Мать никогда не говорила о вечности столь уверенно: ее "навсегда" имело человеческую оговорку и тихую тень страха перед неопределенностью будущего. Здесь же тусклый свет бескрайнего пространства, казалось, служил этому безэмоциональному голосу, лишенному интонационных перепадов, подстраивался под него, намеренно окрашивая мягкостью каждое слово. И от этой ласки веяло не домом, а выверенной работой — искусным утешением, за которым запросто могли стоять чья-то чужая воля и холодный расчет. — Это... правда ты? Тихий вопрос повис в воздухе на несколько мгновений, прежде чем фигура дрогнула, будто отозвавшись на чей-то импульс из вне. Нарочито медленно приблизившееся лицо, еще мгновение назад почти убедительное, принялось меняться, как если бы кто-то, чье присутствие проявлялось пока лишь в едва заметном колебании пространства, равнодушно и точно переставлял черты: уголки сузившихся глаз приподнялись слишком высоко, сродни маске, которой велено изображать радость; брови вскинулись; кожа натянулась, собравшись каскадом уродливых морщин и обнажив неестественно чистые и белоснежные зубы. Фигура, в которой еще недавно угадывались материнские черты, замерла, как бы демонстрируя отталкивающую истину: "утешение предоставлено". Аурелия ощутила, как в ответ на изменения откуда-то изнутри поднимается непонимание, вязкое и тяжелое. Страх приблизился медленно, с той неизбежностью, с какой воздух в помещении становится плотнее и холоднее, когда кто-то произносит что-то неудобное и почти запретное. Она, вопреки здравому смыслу, не отступила — лишь пальцы непроизвольно напряглись и сжались в кулак, а в солнечном сплетении нечто инородное дрогнуло, будто провалилось куда-то вниз, сродни глухому удару изувеченного сердца, которое требовало одного: уйти. Однако испуганный взгляд держался на широкой улыбке, которая не изменилась ни на толику — в неподвижном упорстве улавливались ноты хищности, будто пред ней стояло существо из самой Преисподней, где эмоции театрально изображают, дабы вынудить согласиться. Она запоздало поймала себя на мысли, что заданный ею вопрос изначально являлся грубой ошибкой, которая дала устрашающей фигуре повод обнажить истинную натуру. — Разумеется, это я, — лицо не дрогнуло, и оттого казалось, будто голос, теперь более походящий на животное рычание, вырывается из самого нутра неведомого существа. — Разве ты не узнаешь меня? Я ждала тебя здесь. Молилась за тебя каждый день. Ты должна остаться. Должна выбрать. Служение. Молитву. Меня. Спустя мгновение фигура пришла в стремительное движение. Распахнулись пустые глазницы; раскрылись изуродованные руки, выгнувшись в обратную сторону, и потянулись к ней, как бы изъявляя неуемное желание укутать объятиями. Откуда-то из глубины самого пространства раздался шум, походящий на помехи электрического поля, который с каждым мгновением становился громче и отчаяннее. Материнской образ, воплотивший в себе исковерканные детские воспоминания, застыл. Его сдавленный вой, сродни пронзительному писку, отозвался болью в солнечном сплетении и перетек в речь, которая тотчас принялась искажаться и расслаиваться. Будто сцена рассыпалась, а ее последние отголоски силились стать заключительным аккордом. — Выбрать! Остаться! Служить! Аурелия стремительно отвернулась и зажмурилась. А когда открыла глаза вновь — фигуры более не было. Пространство замерло на мгновение, прежде чем все вокруг вновь принялось меняться. Материализовались белые стены с желтыми подтеками у потолка. В нос ударил жуткий запах хлорки и медикаментов; пространство наполнилось неустанным плачем, хриплыми стонами и проникновенными молитвами, срывающимися с дрожащих потрескавшихся губ. Пронзительно пищали аппараты для поддержания жизнедеятельности. Скрипели колеса кресел-каталок, на которых восседали, стеклянным взором глядя куда-то перед собой, истерзанные тяжелой болезнью, рыхлые серые тела пациентов. То и дело мигали шумные флуоресцентные лампы, чей белый свет нагло лез в глаза, будто норовил лишить зрения. А всепоглощающий страх все сильнее стягивал железными цепями и безжалостно обнажал детскую травму. Будучи десятилетним ребенком, Аурелия шла по бесконечному коридору, с трудом волоча за собой подол медицинской робы. Растерянный взор блуждал по знакомому пространству, тошнотворному в своей правдоподобности. Мимо сновали незнакомые люди — их наслаивающиеся друг на друга голоса напоминали лишь белый шум где-то на фоне, на который быстро перестаешь обращать внимание, но наличие которого ощущается всем естеством, будто он способен проникнуть глубоко внутрь. — Простите, где палата моего отца? Никто не обернулся на ее тоненький голосок, испуганный и отчаянный. Чужие фразы стали громче, преобразовавшись в навязчивую и лишенную всякой значимости какофонию. Аурелия попыталась схватить одну из медсестер за рукав, однако маленькая рука прошла сквозь ткань и плоть, вопреки здравому смыслу. Она задрожала и в панике сорвалась с места. Побежала по бесконечному коридору, пытаясь достучаться до кого-нибудь, однако все продолжали неспешно идти вперед, не видя и не слыша, будто ее и вовсе не существовало. — Я здесь! Заметьте меня! Пространство, будто вторя бегу, принялось уродовать силуэты осунувшихся пациентов и хмурых врачей, то безжалостно вытягивая их конечности в почти бесконечную ленту, то сжимая туловища до предела. Белоснежные халаты расценивались более не как клеймо скорби и невысказанных сожалений о собственном бессилии, но как неясные пятна, замеченные краем глаза. Тела дрожали и рассыпались, стоило маленькой Аурелии коснуться их, и клокочущая инородная субстанция болезненно пульсировала в висках, пародируя удары истерзанного сердца. Она пала ниц, запутавшись в длинном подоле, больно ударилась коленями о потрескавшийся кафель. Задыхаясь от продолжительного стремительного бега и тщетно силясь вернуть подвижность дрожащим конечностям, надолго замерла, прежде чем медленно поднять голову. Взор сфокусировался на тонкой полоске тусклого желтого света, тянущейся к ней в безуспешной попытке коснуться кончиков пальцев. Гротескный в своей яркой неправдоподобности, он намеренно выбивался из пространства и будто призывал следовать ему. Аурелия поднялась, отряхнула колени. Коридор опустел, оставив пред ней лишь обшарпанную деревянную дверь палаты, которая будто была конечной целью ее попытки скрыться от собственных страхов. Она интуитивно знала, что ожидает ее впереди, — естество сузилось до уродливой полоски ядовитого цвета, от одного вида которой выворачивало наизнанку. В солнечном сплетении резвились всполохи всепоглощающего страха наряду с отторжением, а ноги, вопреки воле, несли вперед. Как в тот злополучный день, разделивший маленькую жизнь на "до" и "после", когда она шла по казавшемуся бесконечным коридору, крепко цепляясь за руку бабушки, не понимая, что случилось. Зная лишь, что что-то страшное. Аурелия толкнула дверь и вошла. Маленькое квадратное пространство, в центре которого находилась пустая больничная койка, подсвеченная тусклым светом мигающей флуоресцентной лампы. Писк аппаратов сперва раздался где-то в отдалении, похожий на надоедливую помеху статичного пространства. Однако уже в следующее мгновение их завывание оглушило своим яростным присутствием — она зажмурилась и прижала ладони к ушам. Безжалостная пытка длилась почти вечность, прежде чем звук стих, будто кто-то сжалился и оставил лишь тишину. Аурелия опустила руки, приоткрыла глаза и застыла: на нее смотрел отец, окруженный капельницами, спутанными проводами и выключенными аппаратами для поддержания жизнедеятельности. Его тонкие руки были туго обмотаны грязными потрепанными бинтами, сквозь которые сочилась темная кровь вперемешку с гноем. На сером осунувшемся лице застыло выражение рассеянной неприязни. Потрескавшиеся бледные губы приоткрылись, явив гнилые зубы. — Это ты. Ты была там. Видела. Не остановила. Не спасла. Она моргнула — рассеянные мысли играючи крутились на задворках сознания, будто являлись единственным шансом спастись от беспощадного шквала эмоций. Один лишь спасительный миг затишья, прежде чем тишина разразилась хриплыми мужскими стонами и будто вторящим им пронзительным детским плачем. Аурелия отшатнулась, вжавшись спиной в бетонную стену, замотала головой в знак отрицания. Вместо оправдательных слов из груди вырвался сдавленный выдох, жадно поглотившийся пространством. Неконтролируемая дрожь охватила тело; она упала, по-детски спрятав лицо в коленях. Ощутила, как горло сдавило болезненным спазмом и мерзкая тошнота вновь охватила живот и грудную клетку, устремившись вверх. Десятилетний ребенок не мог знать, что делать. — Ты боялась. Всегда. Больниц. Жизни. Смерти. И вот ты здесь. Потому что сбежала. Умерла, потому что не смогла бороться. Твоя болезнь — слабость. Ты сдалась. Аурелия замерла, всем своим естеством ощутив, как слова отца мучительно врезаются в сознание, обнажая резвящиеся всполохи хорошо знакомого чувства. Оно преследовало последние годы жизни и со временем стало расцениваться более как неотъемлемая часть бессмысленного существования. Ненависть к себе из-за страшного диагноза, со временем преобразовавшаяся в самообвинение и почти противоестественное отрицание самой себя, и навязчивая, трепещущая, сродни легкокрылому мотыльку, мысль о том, что фибродисплазия являлась наказанием за слабость. Или, быть может, отречением от себя прежней в надежде на искупление. — Но здесь ты можешь быть сильной, — голос отца исказился — она медленно подняла голову, остановив взор на его побелевшем лице. — Здесь тело не предаст тебя. Ты можешь стать тем, кем не смогла стать там. Можешь служить. Иметь цель. Стать нужной. На миг все замерло, прежде чем сцена принялась рассыпаться, не дождавшись реакции на представление. Стены больницы — трескаться, фигура отца — распадаться. Она испуганно дернулась, стоило огромному куску бетонной стены беззвучно упасть подле нее и стремительно поглотиться пространством, которое будто не желало оставлять ни единого крохотного напоминания о некогда разворачивающихся действах. В последнюю очередь исчезла капельница — ее трубки дернулись, потянувшись к ней, будто прощались и давали негласную клятву о погребении последнего воспоминания об отце. Аурелия вновь находилась в пустом безграничном пространстве, укутанном блеклым светом, которое более не казалось безразличным. Будто нечто, наблюдавшее за ней с самого начала, оценивало и решало. Давящая тишина не являлась теперь абсолютной. Она звучала шепотом множества неразборчивых голосов, наложенных друг на друга и оттого затрудняющих интерпретацию вырванных из контекста фраз, то и дело прорывающихся сквозь завывание и звучащих почти осмысленно. "...никто не придёт..." "...всегда одна..." "...никому не нужна..." "...умерла, и никто не заметил..." — Замолчите, — голос прозвучал хрипло, почти отчаянно. Шепот на мгновение стих, чтобы затем обрушиться с новой силой, преобразовавшись в оглушающую какофонию. "Одна! Одна! Одна!" Аурелия закрыла уши руками и сжалась, однако, вопреки здравому смыслу, ропот лишь усилился, преобразовавшись в оглушающую пульсацию в самой глубине естества. Она стремительно поднялась и сорвалась с места. Голоса преследовали, не отставая, — скандировали ее имя и насмехались. На периферии зрения мелькали устрашающие человекоподобные силуэты, но даже они искажались, будто норовили искоренить саму мысль о здравомыслии в миг растерянности и всепоглощающего страха. — Хочешь знать правду? — Аурелия запуталась в собственных ногах и упала, больно ударившись подбородком о холодный пол — какофония ужаса преобразовалась в чей-то ровный голос, будто исходящий из самой глубины пространства. — Не случайность, но освобождение. Не приговор, но зов. Пожирала твое слабое смертное тело, дабы даровать освобождение. Она приподнялась на локтях, устремив перед собой расфокусированный взор. Слова медленно и неотступно проникали в сознание, оседая тяжелым грузом. Что-то глубоко внутри дрогнуло. Удивление было странным: не острым всплеском, а тихим, ошеломляющим осознанием, что все, во что она верила, и все, с чем боролась, оказалось ложью. Аурелия с трудом подтянула к себе ноги и приняла сидячее положение, опустив глаза на дрожащие ладони. В груди трепыхалось что-то холодное и липкое — не страх и не гнев, а растерянность и недоверие. Рядом с ним — или внутри него? — теплилось что-то инородное. Облегчение? Ужас от того, что она никогда не принадлежала себе? — Можешь остаться. Обрести тело, цель, силу. Служить порядку, намного превосходящему тебя. Или вернуться — в цикл, в реинкарнацию, в новую смертную жизнь. Где снова будешь страдать. Умирать. Останешься никем. Аурелия прикрыла глаза, и память возвела перед ней ряды скамей, тусклый блеск свечей и тяжелый запах ладана, от которого некогда кружилась голова и казалось, будто тишина умеет быть доброй. Она была набожной: исправно посещала церковь, знала порядок слов и жестов, усердно молилась, просила и благодарила. Не умея различать, где благодарность является привычкой, а где просьба — страхом, и долго держалась за это. Потом пришел диагноз — тот самый, который не обсуждается вслух без необходимости, потому что каждое произнесенное слово делает его плотнее, ближе и реальнее. Вместе с ним явилась ясность, холодная и практичная: молить того, кто не слышит, означает лишь тратить остаток сил на ритуал без действия. Она отреклась не из обиды и не из бунта, а потому что перестала видеть смысл в просьбах, которые ничего не меняют; вера ушла не с криком, но с усталой припиской — "бесперспективно". Ее брови сдвинулись к переносице, и злость, сперва едва различимая, быстро превратилась в клокочущее и почти физическое ощущение: ее использовали. Этот вывод, заевшей пластинкой закрутившийся в сознании, звучал более не эмоциональной жалобой, но сухой формулировкой заключения, от которого становилось тошно. От мысли, что ее тело уничтожили изнутри не случайностью, не болезнью, а чьим-то рассчитанным ходом, дабы привести именно сюда, в бесконечное пространство с холодным светом и выверенной тишиной. Затем стало мерзко. В этом месте глубокие травмы, страхи и воспоминания, тянущиеся за ней всю жизнь, — все то, что Аурелия бережно и устало училась хранить внутри, дабы никто не смел ненароком причинить боль, — оказались не ее болезненным грузом прошлого, а чужим инструментом. В них вторгались без разрешения, их обнажали и скрупулезно изучали, дабы потом с силой надавить на нужное место и наблюдать за реакцией. Отвратительная манипуляция, направленная не просто на причинение вреда, но на превращение ее памяти в рычаг беспощадного давления. И все же, на самом дне ярости, уже принялся зарождаться протест — пока еще беспорядочный и лишенный всякой формы. Ей не хотелось ни утешения, ни мольбы. Только увидеть тех, кто стоит за этим. Ради ясности и права знать, кому она обязана своей разорванной биографией. — Ты... — голос предательски сорвался. Аурелия прикрыла глаза; ее пальцы с силой сжались. Она медленно поднялась на ноги, вытерла тыльной стороной ладони щеку — и, кажется, только в этот момент осознала, что плачет. — Все это время... ты только смотрел. Как я задыхаюсь. Как не могу встать с кровати и плачу от невыносимой боли, когда кости вырастали там, где не должны. Ты видел, как я теряю отца и мать. Как стою над их могилами, думая, что следующей буду я! Она сделала шаг вперед, пошатнувшись. Тягучая субстанция в груди клокотала и с силой билась о барабанные перепонки. — Ты все видел и смел молчать? Ждал, пока я сгнию изнутри, чтобы теперь протянуть руку и сказать: "Я твой спаситель". Да? Пространство равнодушно молчало. Однако Аурелия больше не ждала ответа. — Кто ты? — выкрикнула она, и звук ее голоса стремительно смолк. — Кто ты такой, чтобы решать, когда мне жить, а когда умирать? Чтобы копаться в моей голове и вытаскивать самое больное? Это... развлекает тебя? Аурелия покрутила головой, чувствуя, что задыхается. Тело крупно дрожало от переполняющих эмоций, однако она не остановилась. — Ты жестокий, — почти шепотом. — Это подло. Низко. Но ты... даже не способен понять это, верно? Потому что я для тебя — просто очередная душа. Слепой инструмент, единственной целью существования которого будет служение. Она ненадолго замолчала. Медленно выдохнула и ощутила, что тягучая субстанция в солнечном сплетении притихла, позволив дрожи уняться. — Но я найду тебя, — в ее голосе проступила пугающая сосредоточенность. — Не знаю, сколько это займет. И что мне придется для этого сделать. Но я найду тебя. Заставлю почувствовать то, что когда-то чувствовала я. Заставлю заплатить за каждую секунду. За каждую ночь, когда я просыпалась от того, что не могла дышать. За каждое утро, когда надеялась, что наконец-то все закончится. Я заставлю тебя, слышишь? Ее глаза сузились. Она стояла, тяжело дыша и сжимая кулаки, среди пустого пространства. Воздух позади вдруг едва заметно дрогнул — легкое колебание на самой границе восприятия. Однако оно не служило ответом на ее слова. Она растерянно моргнула, обернулась через плечо и замерла. Пространство перед ней сдвинулось: откуда-то из глубины медленно всплыл вихрь, с каждым оборотом становясь гуще и явственнее, как если бы саму тьму вытягивали из давнего покоя. Воздух стал тяжелым; водоворот начал вращаться быстрее, поднимая пыль и искры, что переливались хмурым кровавым отблеском. Он словно захватывал все вокруг в хищное кольцо, притягивая к себе скрюченные тени и едва слышимый, но настойчивый древний шепот. Аурелия шагнула ближе к центру — воронка ответила мягким гулом, заложившим уши. Пространство исказилось и рассыпалось мириадами звездных искр. Время принялось расползаться в бесконечную ленту, в которой вчера и завтра переплелись в одно дыхание. Секунды приравнивались к минутам без движения, а минуты — в позабытые часы, повествующие о мироздании едва различимым шепотом на языке, что уже никто не помнит. Тягучая субстанция внутри солнечного сплетения отозвалась неумолимым наплывом чьего-то присутствия, которое взывало к самому корню бытия. Оно беспощадно давило изнутри, растягивая внутренности до предела, дабы затем вернуть обратно к исходной точке, но уже с искаженным смыслом. Тянулось к сознанию нитями неизвестной силы, неясными запахами и тенями, что шевелились внутри, сродни невидимым паразитам. В этом давлении время словно удерживалось за нить сплетения между "быть" и "не быть", и каждая клеточка чувствовала, что в этот самый миг существует на грани между реальностью и тем, что не поддается слову. Аурелия моргнула, самозабвенно шагнула вперед и в удивлении вскинула брови, когда объятия водоворота разомкнулись. Огромный зал был окутан полумраком, словно сама тьма выбрала это место своей обителью. Стены, выложенные темным кирпичом и сливающиеся в одну бесконечную ленту, вытягивались далеко вперед и поднимались высоко ввысь, гиперболизируя пространство своими гротескными масштабами. Книги выстраивались в подпирающие сводчатые потолки стеллажи, скрипящие от тяжести знаний; тонкий свет, льющийся из неясных источников, иногда подчеркивал блики на их кожаных корешках. — Подойдите, — Аурелия вздрогнула и сделала несколько шагов навстречу беспристрастному голосу, остановившись в нерешительности у широкой ступени. На возвышении пред ней стояла высокая кафедра. Человекоподобная сущность, отделившаяся от тьмы, была необычайно высокой и одета в простое одеяние без украшений: длинный светлый плащ и темную, плотно облегающую тунику. В ней угадывались знакомые пропорции — плечи, руки, лицо, — но каждое движение было пропитано отстраненностью, будто она не жила, а лишь исполняла службу. Седые волосы гладко зачесаны назад. Строгое женское лицо, обладающее точными, симметричными чертами: высокие скулы, прямой нос и тонкие губы. Взор лишенных пигмента глаз медленно сфокусировался на ней, не выражая ни угрозы, ни сочувствия, а только холодную нейтральность, где не оставалось места для ошибки, которую прощают. — Кто вы? — негромкий голос заполнил пространство, будто резонируя с самой реальностью. Аурелия нахмурилась, опустила глаза на босые ступни и только в это мгновение — под ее пристальным, бесстрастным взором — в полной мере осознала собственную наготу. Холод камня снизу поднимался медленно и упрямо. Она невольно прикрыла грудь руками, дернув щекой от досады. Человекоподобная сущность наклонила голову набок, словно сверяла ее реакцию с невидимой шкалой, и неспешно провела рукой по воздуху. Где-то за спиной раздались торопливые шаги, слишком поспешные, чтобы являться проявлением заботы. Ткань тяжелого, громоздкого плаща легла на ее хрупкие плечи, обрушившись весом единственной дозволенной милости. Аурелия машинально сжала края у груди, чувствуя грубую фактуру и чужой запах — пыль, чернила, немного металла, — и подняла взгляд. — Благодарю, — ненадолго воцарилась тишина. — Аурелия Виларис. — Вы без сопровождения, — прозвучало сухой констатацией. Сущность подалась корпусом вперед и всмотрелась. — Матборес крайне нестабилен. Вы самостоятельно покинули Инкамтерру? — Покинула... что? — она сжала края плаща сильнее и нахмурилась. — То пространство? Что это? — Переходная зона. Там происходит выбор. — И что я выбрала? Сущность не ответила. Она просто некоторое время неподвижно стояла, наблюдая за Аурелией. Затем, без предупреждения, развернулась и бесшумно направилась куда-то вглубь пространства. Ее шаги звучали медленно, с паузами, будто она останавливалась, брала фолианты и, бегло перелистывая, возвращала на место. Приглушенно шуршала бумага. Слышался периодический глухой стук. Сквозь серую дымку Аурелия различала очертания книжных стеллажей, вдоль которых неспешно шла сущность. Ее седая голова была наклонена, тонкие пальцы скользили по корешкам, задерживаясь на одних и пробегая мимо других. Она не искала наугад — она знала, что ищет. Наконец шаги замерли. Сущность остановилась напротив одной из секций. Ее рука, монотонно скользившая вдоль ряда, замерла. Сперва — едва заметное движение пальцев по корешку, будто она проверяла. Затем последовал короткий, уверенный рывок. Она вернулась к кафедре и положила перед собой толстый фолиант, покрытый слоем пыли, как если бы его не трогали десятилетиями. Переплет был темным, но неоднородным: при малейшем движении по его поверхности пробегали тени, складывающиеся в неясные витиеватые узоры. Потрескавшийся корешок был толстым, с золотым тиснением, которое давно стерлось до нечитаемых остатков букв на незнакомом языке. — Аурелия Виларис, — сущность ненадолго замолчала, и в этой паузе, казалось, поместилась целая вечность. Затем длинные пальцы легли на потрескавшийся переплет — фолиант раскрылся. — Двадцать восемь лет жизни. Фибродисплазия оссифицирующая прогрессирующая. Смерть от остановки дыхания вследствие окостенения реберных мышц. Без веры. Выбор в пользу бессмертия. Инкамтерра пройдена. Воцарилось молчание. Аурелия смотрела перед собой, прокручивая в голове слова, прозвучавшие сухой формулировкой жестокого заключения. Вся ее биография уместилась лишь в четыре жалких слова: "двадцать восемь лет жизни". Будто ее смертная жизнь не имела иного смысла, кроме количества оборотов, которые Земля сделала вокруг Солнца. Она запоздало ощутила, что дрожит. Приоткрыла губы, готовая возразить, однако слова застряли в горле. Сущность молча опустила взор на раскрытый фолиант. Длинные тонкие пальцы неспешно заскользили по странице, едва касаясь. — Фиксировался высокий уровень сопротивления, — продолжила она ровным голосом. — Сознание противилось, отторгая сформированную реальность; манипуляция не дала полного закрепления. При этом отмечены эпизоды уязвимости. Выбор... — Замолчите, — голос сорвался в хрип. Аурелия отшатнулась, мотнув головой. Субстанция в солнечном сплетении заклокотала, забилась о ребра, будто норовила разорвать ее плоть изнутри. Как если бы ей было тесно в этой оболочке. Руки с силой, до побелевших костяшек, сжали плащ. Она услышала чей-то тихий неразборчивый шепот, исходящий изнутри и звучащий какофонией человекоподобных голосов. Они не складывались в осмысленные слова, однако в них угадывался настойчивый и монотонный ритм. Будто кто-то твердил одну и ту же фразу на языке, который она должна была знать, но забыла. — Дестабилизация, — ровно произнесла сущность и перевела взгляд на Аурелию. — Замолчите! Она обмякла, опустившись на колени. Зачем-то — сама не зная зачем, но веря в это по-настоящему, — сложила дрожащие руки и одними губами зашептала молитву. Старые слова, которые не повторяла годами, пришли сами, без усилий, будто все это время ждали своего часа где-то в глубине естества. Помогло. Субстанция нехотя притихла, преобразовавшись в монотонно ворочающийся сгусток. Лишь чей-то шепот, который не была в силах разобрать, по-прежнему звучал на задворках сознания, более напоминая заевшую пластинку. — Всплеск. Провал. Хаотичный ход, — Аурелия смотрела в пол, пытаясь разобрать смысл расплывающихся в сознании слов. Сущность неспешно закрыла фолиант и завела руки за спину. — Необходима скорейшая стабилизация потока Матборес. Вы отправитесь в зону первичного распределения. Аурелия подняла голову и с трудом сфокусировала взгляд на кафедре. Медленно поднялась, чувствуя, как жар охватывает суставы и противная тошнота клокочет внутри. — Стабилизация, — едва слышно повторила она, пошатнувшись. — Будет... больно? — Нет. Сущность протянула ей тускло переливающийся бирюзовым оттенком кристалл. Аурелия помедлила в нерешительности. Некоторое время смотрела на кристалл и бледные пальцы, его сжимающие, затем перевела взгляд на собственную ладонь, которая не решалась протянуться навстречу. Внутри все сжалось. Не от страха, а от тревожного предчувствия: обратной дороги не будет. Она выдохнула, шагнула ближе и, поднявшись на цыпочки, приняла предмет. Кристалл отозвался теплой пульсацией. Чужие руки оказались необычайно холодными. — Допуск временный. Сопровождение назначено, — произнесла сущность и отодвинула фолиант в сторону. Аурелия стояла еще миг в непонимании. И когда где-то сбоку, за пределами поля зрения, прозвучал еще один голос, она не вздрогнула. Только повернула голову на звук чужих шагов и свела брови к переносице, готовая идти туда, куда укажут. — Следуйте. На вежливом расстоянии остановилась еще одна человекоподобная сущность, немногим выше первой. Мужское лицо — гладкое, почти без возраста, с теми же правильными симметричными чертами. Темные , спокойные глаза. Однако во взоре прослеживалась иная функция: доводить до места, не задавая вопросов и не позволяя их задавать. Сущность, встретившую Аурелию, уже не смотрела в ее сторону. Она переложила фолиант в стопку, открыла тонкую папку и, не меняя позы, продолжила существовать в своем ремесле. Будто Аурелия являлась лишь строкой, которую необходимо закрепить в реестре.