Ave, Хозяин!

      У калитки всё ещё растёт старая груша. Домашние всё ещё говорят, что её надо срубить, потому что она уже засыхает, крошится отростками на дорожку и только зря занимает место. Отец только-только подумывает убрать её осенью. Отяжелевшие от соков деревья сада колыхаются, неохотно разгоняя набежавшие с леса облака, и тени их ложатся на крыльцо, на вторую ступенью снизу с обколотым краем, которую мама, ввиду скорой зимы, всё собиралась и обещала зацементировать, но, занятая другими домашними хлопотами, так и не собралась.              Наступил ноябрь.       Ветки совсем оголились, стали жалобно стонать. Небо опустилось и придавило крышу дома. Замёрзшая грязь застыла каменными комьями, сохраняя в себе отпечатки сапог моей семьи.       С неба посыпалась снежная крупа, осела на забор и на крыши. У нас тогда ещё стоял камин, который мы украшал все вместе перед Рождеством. Из трубы повалил дым. Облизнул скат крыши, задержался под карнизом. Настала зима с её синими сумерками. В гостиной загорелся тёплый свет. Мама задёрнула штору.              Снежные сугробы потемнели. Стали обмываться дождями и проседать рыхлыми комьями. На дорожках показалась мутная вода, а затем из-под снега проглянула проплешинами чёрная земля. Весна неохотно выползла на солнце. Запахло мокрой корой и прелыми, не убранными с осени листьями. Полопались берёзовые почки.              Лето оттолкнуло свою сестру в сторону и пнуло солнце вверх. Теперь оно стояло в зените. Стало жарко. В высокой траве, не умолкая, застрекотали кузнечики. Груша у калитки стояла вся в зелени; плоды на ней были ещё мелкие, твёрдые и кислые, и отец всё ещё не рубил её. Он поглядывал на неё всякий раз, выходя со двора, но не решался взять топор.              Дверь распахивается, и на крыльцо, едва не упав, вылетает Нора. Ей одиннадцать. Короткие косички смешно подпрыгивают в такт её быстрым шагам, а на ней, запомнившаяся нам на всю жизнь, майка с телепузиками. Мама купила её в прошлый вторник на городском рынке, потому что Нора закатила истерику. К досаде домашних, она носила её не снимая. В руках у неё плёночный фотоаппарат, который ей подарили на день рождения.              — Осторожно, Нора! — крикнула мать, показываясь вслед за ней в проёме двери. На ней лёгкое летнее платье, а на лице тёмные, излишне модные очки, которые всегда казались не подходящими к её доброму и простому лицу; в руке она несла большую, набитую полотенцами пляжную сумку. — Не урони его!              — Не уроню, ни за что не уроню! — зазвенел в ответ голосок сестры. — Я буду всё снимать! Всё-всё-всё, что увижу!              Отец запирает за ними дверь. Он, как всегда перед дорогой, недовольно ворчит о том, что на шоссе будут пробки, что он забыл накрыть брезентом налитый во дворе бассейн, который благополучно сдохнет уже через два года и мы забудем о его существовании, но, по его мнению, сейчас надобно воротиться. Мама отмахивается от его слов фразочкой: «Ничего не сделается с твоим бассейном, поехали уж, ради Бога!»       То был знойный июльский день. Меня не было рядом с ними. Я был в лесной глуши, состоял в кружке скаутов. Отец мне ещё сказал, похлопав по плечу: «Ничего, в следующем году поедем все вместе». Никто не мог даже помыслить, что никакого следующего года для нас уже не будет, потому что Нору убьют. Моя сестрёнка, не думая о будущем, с восторженным лицом наводит свой маленький фотоаппарат то на сердитую фигуру отца, то на улыбающуюся маму, то на пыльный соседский куст. Нора счастлива, и не знает, что счастье имеет свойство исчезать.       Родители уселись в машину. Нора прыгнула на заднее сиденье, прижалась носом к стеклу, помахала рукой, и машина выехала со двора.              Лето мгновенно сменилось ненастной осенью.       Гневный, сорванный крик отца послышался ещё до того, как сама машина, теперь уже грязная, покрытая дорожной накипью, показалась у калитки. Отец кричал, не щадя голоса:              — Я же говорил тебе! Я с самого начала говорил – не смей брать его с собой!              Нора, безудержно рыдая, прижимает к себе разбитый фотоаппарат.              — Я случайно! — сквозь слёзы повторяет она, задыхаясь. — Я не хотела!              — Нового ты не получишь, и не проси!              Он никогда не умел вовремя остановиться. Мама в тот день плакала на кухне, потому что Нора заперлась в своей комнатке и не выходила оттуда до самого вечера. Позже она рассказывала мне о море. О том, что оно было огромное и зелёное, и что смелые белые чайки выхватывали хлеб из её рук, и что папа сильно обгорел на солнце. Но сейчас мне очень хотелось ворваться в дом, в комнату к своей девочке, подойти к ней, обнять её плечики и сказать, что фотоаппарат – это ничего не значащая игрушка, что я куплю ей новый, гораздо лучше прежнего, и что ей вовсе не нужно из-за него плакать. Хочется совершить невозможное. Хочется схватить бегущее, безжалостное время, остановить его ход и разбить его в куски, как Нора свой злосчастный объектив, лишь бы оно не несло мою сестру к неизбежному концу.              — Красивый кадр.              Я вздрагиваю. Поворачиваю голову. Из лесной темени ко мне выходит Калеб. Останавливается, припадает плечом к дереву, и курит.              — Я сплю? — вырывается у меня.              Он затягивается, выпускает дым.              — Спишь.              Перевожу взгляд на дом. Дверь всё ещё закрыта.              — Меня не было с ними, когда они уехали на море.              — Я знаю, — Калеб подходит ко мне. — Как твоё самочувствие?              Молчу.       Смотрю на его лицо, на огонёк сигареты.              — Ты пришёл за мной?              Он качает головой. Докуривает, роняет окурок на землю.              — Нет, — говорит он. — Ты сам за мной придёшь. Кстати, выглядишь паршиво. Мне нравится.              — Пошёл ты, — цежу я.              Он ухмыляется. Смотрит на мой дом. Бесит его спокойствие.              — Какого хера твои шавки лезут ко мне?              Калеб переводит взгляд на меня. Бровь заинтересованно приподнимается:              — Шавки?              — Бесы! — рявкаю я. — Они лезут ко мне, вваливаются в комнату, бегают за мной по лесу! Одна из них притворялась Норой!              Хочу продолжить орать, но меня тормозит его скучающее выражение лица.              — Ты закончил? — спрашивает он.              — Нет, не закончил! Ты бросил меня, и они сразу полезли! Ты знал, что так будет!              — Конечно знал.              Застываю с открытым ртом и хмурым взглядом. И что мне на это сказать? Знал и всё равно оставил?!              — Алекс, эти шавки, как ты их называешь, пришли к тебе вовсе не потому, что я их натравил на тебя. Они пришли, потому что ты безмозглый придурок, который не умеет обращаться с Тьмой, но при этом каким-то чудным образом умудрился её призвать.              Он достаёт из кармана новую сигарету, разминает её пальцами.              — Ты выпустил голодную стайку бесов в ту ночь, когда убивал Риверса. Тебе насрать, сколько крови ушло в землю в той хижине, и, конечно же, тебе было насрать, кого ты приглашаешь.              Он протягивает мне сигарету. Я отказываюсь. Он прикуривает:              — Ты был настолько пьян от своего убийства, что даже не заметил, как открыл дверь всякой падали. Ты щедро накрыл им стол.              Затягивается. Выдыхает дым в сторону леса.              — Я перехватил всех до единой, пока ты шкандыбал домой в эйфории, со счастливой улыбкой. Я загонял их обратно. Ты должен быть мне благодарен.              Истеричный смех вырывается наружу:              — Огромное, блять, спасибо, Калеб. Спасибо, что спас меня от бесов, а потом выебал и бросил. Спасибо, что оставил меня с температурой в пустом доме, и они пришли снова. Спасибо, что теперь они ждут моей души!              Его губы трогает усмешка.              — А что, — говорит он ласково, — тебе снова хочется на ручки?              Может и хочется!              — Разве не ты кричал, что разрываешь контракт? — продолжает Калеб, делая ко мне шаг. У меня дыхание перехватывает. — Разве не ты орал на весь дом, что я тебя изнасиловал, что ты меня ненавидишь, что я гнида?              Он протягивает руку, и я дёргаюсь, но он не касается моего лица. Его пальцы поддевают крестик на шее.              — Ты бы определился, с кем ты, — с презрением говорит он. — То крестик вешаешь, то ко мне в постель лезешь. То кричишь «Отче наш», то стонешь подо мной и просишь не останавливаться.              Он отпускает цепочку. Крестик падает мне на грудь.              — Ты не можешь выбрать, я понимаю. Ты хочешь, чтобы Бог тебя простил, но при этом хочешь, чтобы я тебя трахнул. Хочешь быть хорошим мальчиком, но убиваешь людей. Хочешь спасти душу, но раздвигаешь ноги перед демоном. Ты – ходячее противоречие, Алекс. Именно поэтому ты мой, именно потому ты нравишься мне. С тобой весело.              Стою, как вкопанный, не зная, как реагировать. Калеб разворачивается и медленно идёт к моему дому. Я смотрю на его спину и чувствую, как внутри закипает бессильная злость.              — Это только начало, — говорит он, не оборачиваясь.              Я делаю шаг за ним.              — Начало чего?              — Ты слишком ослеплён своим страхом, чтобы заметить глупые ошибки.              Он подходит к крыльцу. Останавливается у нижней ступеньки. Смотрит на дверь.              — Отец Феофан постарался, — говорит он, кивая на дом. — Теперь нечисть не войдёт. Хорошая работа. Молитва у него крепкая, вера тоже.              Он поднимается по ступенькам. Я иду следом.              — Они не войдут, пока их не пригласят, — продолжает Калеб, останавливаясь у самой двери. — Таковы правила. Святость держит границу. Крест, молитва, вера – это замок, демоны не могут его взломать. Но замок бесполезен, если кто-то внутри открывает дверь.              Он тщательно вытирает ноги о коврик перед дверью.              — Хороший коврик, — замечает он. — Твоя мама выбирала?              Я смотрю ему под ноги. Да, мама купила этот коврик год назад в хозяйственном магазине. Калеб отступает в сторону. Поверх ворса вышиты буквы: «Добро пожаловать».       Со стороны леса доносится скрежет. Я резко оборачиваюсь.       Между деревьями проступает сотни теней! Их гораздо больше, чем было. Они стоят на границе леса, и я вижу, как адским огнём полыхают их пустые глазницы.       Оборачиваюсь к Калебу. Он стоит, прислонившись плечом к перилам крыльца, и смотрит на меня с тем же нежным выражением, с которым смотрел, когда я задыхался под ним на полу.              — Просыпайся, Алекс, — вполголоса говорит он. — У тебя мало времени.              — О чём ты?..              — Просыпайся!              Я открываю глаза. В комнате темно. Пот стекает по шее, простыня скомкана в ногах. Окно закрыто, за ним – сумерки. На тумбочке стоит стакан с водой и таблетки. Градусник валяется на полу.       Вскакиваю с кровати и вижу, как из леса выползает туман цвета гноя. Он ползёт к моему дому, обтекает кусты, калитку, переваливается через низкий забор. В нём что-то движется… Это нечто не имеет формы, оно перетекает, как жидкость, от одного тёмного пятна к другому.              Блять, коврик!              Срываюсь с места, лечу в прихожую, поскальзываясь босыми ступнями по паркету. Дверь заперта. Руки трясутся, пока я хватаю с крючка свои ключи. Панически тыкаю в скважину. Поворачиваю.       Рывком распахиваю дверь и вижу туман на ступеньках. Хватаю коврик за край, рву на себя, захлопываю дверь и наваливаюсь на неё спиной.              Бах!              Что-то врезается с той стороны. Дверь сотрясается. Я вжимаюсь спиной, упираюсь пятками в пол, испуганно смотрю на валяющийся рядом коврик.              Бах!              Истеричный визг. Скрежет когтей. Они тарабанят в дверь, колотят, та ходит ходуном, и я слышу многоголосый вой: «Отдай! Отдай! ОТДАЙ!»              — Пошли вон! — ору я. — ВОН! Вас здесь не ждут!              Грохот резко обрывается.       Тишина.       Сползаю на пол.              Если бы не Калеб, что бы со мной сейчас было?..       Почему ты предупредил меня? Зачем? Какой тебе смысл? Я же больше тебе не нужен… или нужен? Я что-то нихрена не смекаю.              Поднимаюсь, иду на кухню, волоча за собой коврик. Запихиваю его в шкаф под раковиной, подальше от глаз.       Достаю таблетки, выдавливаю две штуки на ладонь и запиваю водой из-под крана. Надо бы поесть, но от упоминания еды скручивает желудок. Диссонанс: тело требует топлива, а душа хочет лечь и не вставать.       Слышу шум мотора. Фары ударяют в кухонное окно.       Иду в прихожую, открываю дверь и замираю, вглядываясь в темноту за порогом. Ни тумана, ни теней, ни зловещего перешёптывания. Машина заезжает во двор, гаснут фары. Мама выходит первой, держа в руках пакеты из магазина. Папа вылазит следом и забирает их.              — Алекс! — она всплёскивает руками, увидев меня на пороге. — Ты почему на ногах?!              — Мне уже легче, — вру я. — Температура спала.              Она прикладывает ладонь к моему лбу. Хмурится.              — Ещё горячий. Марш в постель!              Отец подходит следом, кивает в приветствии. Мы проходим в дом. Я сажусь на диван в гостиной, закутываюсь в плед. Мама разбирает сумки, папа моет руки. Как здорово, что они такие беспечные и не знают, что под нашей раковиной спрятан коврик с приглашением для бесов. Как здорово, что они не знают, как их сын мысленно благодарит своего насильника за спасение…              — Мы сейчас поедем на службу, — говорит мама, расставляя продукты. — а ты, конечно, остаёшься дома.              — Конечно, — отзываюсь я.              Она оборачивается, внимательно осматривая меня:              — Ты точно в порядке?              Я отвожу взгляд.              — Мам… вы помните, как три года назад на море ездили? Без меня. Когда я в походе был.              Мама переглядывается с отцом. Тот пожимает плечами и хмурится.              — Помню, — говорит она. — Жарко было ужасно, папа сгорел. Нора ещё бегала тогда с фотоаппаратом, всё щёлкала. А потом разбила его.              — Я на неё накричал, — сухо добавляет отец. — Жалею до сих пор…              — А ещё что-нибудь необычное было? — настаиваю я. — Что-то странное?              Мама задумывается, поджимает губы.              — Вроде ничего такого. Обычный отпуск. А почему ты спрашиваешь?              — Да так, вспомнил, — я натягиваю улыбку.              Родители переглядываются снова. Отец хлопает меня по плечу. Мама целует в макушку. Я смотрю, как они одеваются, как папа берёт ключи от машины, как мама поправляет платок перед зеркалом.       Они выходят. Я подхожу к окну в гостиной. Машина стоит у крыльца. Мама открывает дверцу, а рядом с ней, у самого локтя, стоит один из тварей. Его лапа тянется к её талии, ползёт вниз, и скрюченные пальцы смыкаются на её бедре. Кровь стынет. Мама ничего не чувствует. Она спокойно садится в машину, поправляет юбку. Тварь запрыгивает на крышу, свешивает голову вниз и заглядывает в окно. Мерзкий рот растягивается в ухмылке.       Отец открывает водительскую дверь. Ещё двое мудаков снуют рядом. Один кладёт ладони ему на плечи, другой забирается на капот и прижимается лицом к лобовому стеклу, скалится, стучит, но отец ничего не слышит. Он что-то говорит маме, она смеётся.              Нет, это всего лишь воображение! Их нет. Дом освящён. С родителями ничего не случится.       Демон на капоте поворачивает голову. Смотрит прямо на меня и медленно проводит когтем по лобовому окну. След остаётся, но отец не реагирует. Машина трогается. Твари соскальзывают с неё, как капли воды, бегут следом, но отстают. Я смотрю, как задние фонари удаляются, сворачивают на дорогу, исчезают за поворотом.              Уехали… они уехали.              Прижимаюсь лбом к стеклу и закрываю глаза. В ушах шумит. Надо же… раньше я любил оставаться один, а теперь как-то не очень хочется. Теперь я узнал, что, оказывается, одиночество воняет серой и пугает тебя каждым скрипом. Надо бы чем-то занять руки и голову, иначе она снова начнёт накидывать мне жутких картинок.       Отхожу от окна. Опускаюсь на колени перед тумбой под телевизором. Внутри покоятся диски, которые мы давно не смотрим, и инструкции к технике, которую так же давно уже заменили. Рядом лежат три больших фотоальбома.              Сажусь на пол, скрестив ноги. Открываю первый.       Он, судя по всему, посвящён моим бабушке и дедушке. Здесь они стоят на крыльце нашего старого дома, ещё до переезда. У бабушки руки сложены на животе, она улыбается. Я любил сидеть на табуретке у входа, жевать чёрный хлеб и запивать его молоком. Скучаю за этими временами. Бабушки нет с нами уже шесть лет. Ушла во сне. Мама говорила, что это милость Божья. Дедушка умер через год после бабушки. Инфаркт. Скорая не успела.       Ладно, не хочу грустить.       Открываю второй фотоальбом. О, здесь уже жизнь моего папы и его брата – дяди Ноа. Они частенько зависали в гараже, пока дядя жил с нами в городе. Любили возиться с машинами. Перелистываю дальше. Начинаются семейные праздники. Сердце ноет. Плохая была идея ворошить воспоминания.              Закрываю альбом, возвращаю его на место и плетусь в комнату Норы. Её двери всё ещё обклеены вырезками из журналов и всякими девичьими наклейками.       Нажимаю на ручку и вхожу.       Всё лежит на своих местах. Мама иногда протирает полки, но в целом ничего больше не меняется. Сложно постоянно одёргивать себя и вспоминать, что она больше не вернётся.       Её кровать заправлена. Подушка взбита. Полки с игрушками, коробка с фломастерами, рисунки на стене, приколотые кнопками… На одном изображена наша семья – четыре человечка из палочек, солнце, дом, груша.       Подхожу ближе. Под деревом она нарисовала собаку. Всматриваюсь. У неё на шее висит фотоаппарат. Где Нора его прятала?.. Может, в ящике стола?              Так… старые тетради, цветная бумага, засохший клей… нет.              Из-под кровати торчит коробка. В ней бантики, резинки, брелоки, всякая мелочёвка. Под кроватью забытый носок и пластиковый контейнер с бусами.       Плюхаюсь на пол и думаю.       Нора всегда делала заначки. Это она переняла у меня. Прятала свои сокровища в самых неожиданных местах. Однажды я нашёл её дневник за батареей. Нора сказала, что это секретные секреты, и что мне, как брату, знать можно, но родителям – ни слова.       Погоди-ка… у неё же заначка была!              Ползу к подоконнику. Под ним есть небольшой выступ.       Провожу рукой. Пальцы натыкаются на что-то твёрдое. Есть! Вытягиваю. Здравствуй, маленький разбитый фотоаппарат. Объектив болтается на проводе, корпус треснут, кнопка спуска заедает. Мне нужна только плёнка. Открываю заднюю крышку и…       Сердце падает. Плёнки нет. Пусто!       Перепроверяю выступ под подоконником – ничего. Шарю в ящиках снова, на этот раз внимательнее. Тетради летят на пол, коробки переворачиваются.              Нет.       Нет.       Снова нет.              Встаю. Оглядываю комнату. Книжная полка. Может, между книг? Просматриваю каждую. «Маленький принц», «Русалочка», сборник сказок… Ничего! За батареей – пыль. В цветочном горшке – сухая земля. Плёнки точно нет.              Сажусь на кровать. Фотоаппарат лежит на коленях.       Может, Нора сама вытащила плёнку? Может, спрятала где-то ещё? Может, родители её уже проявили?       Поднимаюсь. Убираю разбросанные вещи. Не хочу, чтобы мама знала, что я здесь рылся. Надо сохранить «порядок», который существовал при Норе.       Возвращаюсь в свою комнату. Ложусь в кровать.       По-моему, меня снова одолевает слабость. Голова раскалывается. Я хочу просто часочек поспать. Можно мне часик без снов? Пожалуйста…