Ave, Хозяин!

      Дёргаюсь, проснувшись от холодной ладони на лбу.              — Тише, тише, — мама сидит на краю кровати. В другой руке у неё градусник. — Это я. Температуру проверяю.              Я расслабляюсь.              — Тридцать семь и восемь. Уже лучше. — Она убирает градусник в коробочку, поправляет мне одеяло. — Спи, сынок.              — Спокойной ночи, мам…              Остаюсь наедине с удушливым полумраком. Слышу шаркающий шаг за дверью и затяжной скрип кроватных пружин. Глаза слипаются против воли, но измученный болезнью мозг упрямо отказывается погружаться в забытье, продолжая крутить одни и те же мысли.       Нащупываю на тумбе телефон. Вглядываюсь в слепящий экран. Завтра, вернее, уже сегодня, – среда. Джереми непременно придёт в городской парк. Я почти наяву вижу, как он высматривает среди играющих детей будущую жертву. Мой долг – быть там, изучить по минутам его ублюдский маршрут, отыскать слабость, но вместо этого я беспомощно валяюсь на матрасе, задыхаясь от собственного пота! Бесполезный кусок мяса.       Снаружи невнятный шум перерастает в зловещее шевеление. Прислушиваюсь:              — Лежит… болеет… слабенький…       — Не выйдет… боится…       — Мы терпеливые, Алекс… мы дождёмся…              Я с омерзением натягиваю одеяло до подбородка, словно оно может защитить меня от того, что скалится в темноте. Ждите, суки, ждите. Хатико ждал, и вы, твари, подождёте. Внутрь вам ходу нет, пока я сам не сойду с ума. Всё, что вам остаётся – скрестись когтями и выть на луну.              — Твоя сестра нас впустила… — шелестит один.       — Она была такая доверчивая… — подхватывает второй, глумливо растягивая гласные.       — Мы показали ей дорогу… короткую… через овраг…              Я изо всех сил зажмуриваюсь. Ложь. Нора никогда, ни при каких обстоятельствах, даже на пороге самой страшной гибели, не повернулась бы к демонам, не опустилась бы до сделки с этой гнилью.       Ворочаюсь, сбивая простыни, пытаясь умостить ноющее тело хоть сколько-нибудь удобно, то и дело проваливаясь в дремоту, из которой меня грубо выдёргивает на поверхность. Подушка насквозь промокла, и новая порция горячего пота мерзко струится по моим вискам.              Тук-тук-тук.              Открываю глаза, затаив дыхание.              — Алекс… — доносится из-за стекла. — Алекс, ты здесь? Это Фил.              Сорвавшись с места, едва не падаю от хлынувшей в голову крови, подлетаю к окну и дёргаю штору в сторону. Фил зябко жмётся, переминаясь с ноги на ногу, и виновато улыбается мне.              — Откроешь? Тут холодно, пиздец.              Секундное колебание парализует меня. Я уже знаю, на что способны эти суки, знаю, как искусно бесы принимают чужие обличья, но Фил выглядит очень живым. Дышит на покрасневшие от стужи пальцы, нетерпеливо пинает камушек у фундамента. Поддавшись импульсу, щёлкаю шпингалетом и распахивая створки.               — Совсем сдурел? — шиплю, хватая его за куртку и втягивая внутрь. Он неуклюже переваливается через подоконник, едва не сносит локтем настольную лампу, роняет на пол мою икону и тяжело спрыгивает на пол. — Ты какого хера тут творишь посреди ночи?!              — Ты не пришёл на службу, — отвечает он, нервным движением поправляя куртку. — Твои предки сказали, что ты слёг с лихорадкой. Я места себе не находил, волновался. Вот, решил проверить, живой ли ты вообще.              — Вот именно, я болен! Тебе нельзя со мной в одном пространстве находиться, подцепишь эту дрянь, и сам сляжешь.              — Не подцеплю, — бурчит он, без приглашения усаживаясь на моей измятой кровати. Его взгляд скользит вверх по моей фигуре, по взмокшей, облепившей тело футболке, по торчащим ключицам и спутанным волосам. — Хотя выглядишь ты и вправду как покойник.              — Спасибо за поддержку, утешил, — ворчу я, захлопывая окно и задвигая засов. — Фил, это чистой воды безумие. Какого чёрта ты шаришься один ночью? Ты что, забыл, что у нас тут в лесу всякое дерьмо водится? Маньяки, зверьё…              — Отец требует, чтобы я держался от тебя подальше, — перебивает он.              — С чего бы вдруг? — я оборачиваюсь, всматриваясь в его лицо.              — Сказал, ты погряз в смятении и тебе нужно перебеситься в одиночестве, — он опускает голову и его пальцы начинают теребить край моего одеяла. — Я не мог сидеть сложа руки и изображать послушного сына. Я наврал ему, что возвращаюсь в семинарию.              Господи, Фил, какой же ты идиот.              — В семинарию тебя не пустят, на часах первый час ночи. Домой тебе ходу тоже нет – старик сразу поймёт, что ты ему нагло свистел в уши.              — Значит, остаюсь у тебя, — он с развязной наглостью валится назад, закидывает руки за голову и смотрит на меня с неприкрытой похотью. — Чем займёмся, Алекс? Мы наконец-то совсем одни.              Кровь сплошным потоком приливает к щекам, и, слава богу, пока только туда. Чёрт, у меня в башке под сорок градусов, извилины плавятся, я не способен соображать адекватно, когда он так откровенно пялится.              — Фил, я серьёзно, меня наизнанку выворачивает. Меня сейчас может хватит на минут десять, и я вырублюсь к херам.              — Ничего страшного, — с тягучей улыбкой шепчет он, приподнимаясь на локтях. — Иди ко мне.              Стоит мне опуститься на край матраса, как его рука мёртвой хваткой вцепляется в моё запястье и с силой дёргает на себя. Прежде чем я успеваю издать хоть звук, его сухие губы с болезненной силой вжимаются в мои, а пальцы обхватывают мою шею, вдавливая меня в этот поцелуй.       Какого хрена?! Я даже зажмуриться не могу от подступившего ужаса! Смотрю на Фила в упор, оцепенев от шока и не отвечаю на его напор. Он с животным остервенением продолжает терзать мой рот, раздирая губы и не давая мне даже вздохнуть.       Что-то здесь в корне не то. Филипп не умеет так. Фил – трусливый, забитый, девственно-чистый мальчик. Он заливается краской, стоит мне двусмысленно пошутить или посмотреть на него с грязными мыслями. Он вздрагивает от каждого случайного прикосновения наших коленей. Да его бы под дулом автомата не заставили вот так, без прелюдий, наброситься на меня с животным голодом!              — Подожди… — упираюсь ладонями в его грудь, пытаясь отодвинуть навалившуюся на меня тушу. — Фил, пусти, подожди…              Он вообще не слышит меня! Его ладони бесцеремонно шарят по моему телу, запускают пальцы в мои волосы, с силой заламывая мне голову назад, чтобы открыть шею для своих поцелуев.       Нет, это не Фил. Сто процентов не Фил. Они что, суки, залезли в его шкуру?! Твари использовали его тело, чтобы добраться до меня?!       Стоп. Дыши. Успокойся.       Я ни разу не праведник, я погряз в грехе по самые уши, и я до сих пор не уверен, что верю во всю эту церковную хренотень до конца, но отец Феофан говорил, что бесам плевать на твою личную святость или чистоту помыслов. Они боятся не тебя, а знамения креста и имени Божьего. Моя личная вера для них пустой звук, шваль, им на неё до пизды, а вот освящённое железо и церковнославянский, ну, или латынь, – это то, от чего их корёжит. Мне не надо быть святошей, мне надо вспомнить текст. А текст я знаю наизусть, чтоб его черти драли. Спасибо набожным предкам, которые пинками таскали меня на службы, пока я плевался от ладана; спасибо отцу Феофану, который совсем недавно истошно орал «Да воскреснет Бог» над моей дурной башкой и вколотил в меня эти строчки. Да, я не верю так, как они, но воспроизвести словечки без единой ошибки смогу. Надо бы заставить эту тварь ослабить хватку хотя бы на грёбаную секунду…              Подаюсь вперёд, имитируя внезапную вспышку страсти, обхватываю ладонями затылок «Филиппа» и сам, с фальшивым голодом, впиваюсь в его рот глубоким, грязным поцелуем. Существо издаёт победное рычание и жадно отвечает на инициативу, искренне полагая, что я полностью схавал его дешёвую уловку. Упиваясь триумфом, оно совершенно упускает из виду, как моя рука соскальзывает с его затылка и ныряет под ворот моей футболки. Пальцы нащупывают серебряную цепочку; безжалостным рывком срываю её и с размаху впечатываю крестик прямо в переносицу, между его широко раскрытых глаз:              — Да воскреснет Бог, и расточатся врази Его! — шиплю ему в харю.              Тварь в облике Филиппа издаёт истошный визг, и я впопыхах стаскиваю с себя носок. Нельзя потревожить родителей! Что есть мочи запихиваю свой потняк ему в рот, держа его за волосы и вдавливаю серебро глубже в плоть:              — И да бежат от лица Его ненавидящии Его. Яко исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от лица огня, тако да погибнут беси от лица любящих Бога и знаменующихся крестным знамением, и в веселии глаголющих…              Существо неестественно корчится под моей ладонью, лицо плывёт жуткой рябью и черты плавятся, теряя человеческий вид. Свозь истончившийся морок проступает череп с бездонными провалами, а в следующий миг я снова вижу искажённое ужасом лицо Фила, но затем оно вновь осыпается, обнажая костяной оскал. Носок благополучно вылетает из его рта и сквозь слюну раздаётся шипение:              — Ты не имеешь права, червь! Ты не иерей!              — Да, я не священник, приблуда! Я человек, которого вы, бляди, окончательно довели, потому что своими грязными лапами полезли в ту душу, которая чище всех нас вместе взятых, в тысячу раз! Радуйся, Пречестный и Животворящий Кресте Господень, прогоняяй бесы силою на тебе пропятаго Господа нашего Иисуса Христа, во ад сшедшаго и поправшего силу диаволю, и даровавшаго нам тебе Крест Свой Честный на прогнание всякаго супостата. О, Пречестный и Животворящий Кресте Господень! Помогай ми со Святою Госпожею Девою Богородицею и со всеми святыми во веки. Аминь, сука.              Тварь подо мной делает дикий выверт, её позвоночник с хрустом выгибается и в следующее мгновение тело с хлопком рассыпается в воздухе, превращаясь в пыль. Маленький крестик со звоном падает на пол. На моём одеяле остаётся чёрный слой копоти, подозрительно напоминающий сажу.       Э-э-э… я только что… чё?.. Изгнал беса?..              Ну… ничего страшного… ХОТЯ КАК БЫ НИХУЯ СЕБЕ.       Да я экзорцист, мать вашу!              Руки начинают мелко дрожать, когда до меня доходит суть произошедшего. Одно я знаю теперь наверняка: они не оставят меня в покое. Они будут приходить сюда снова, ночь за ночью, принимая любые дорогие мне обличья, и это дерьмо будет продолжаться до тех пор, пока я окончательно не выберу сторону в этой блядской войне и не решу для себя, с кем я вообще остаюсь.              

†††

             Просыпаюсь от голосов в коридоре. Родители собираются. Мама говорит, какие лекарства надо докупить, отец бурчит про работу. Я жду, пока хлопнет входная дверь, пока машина выедет со двора, и только тогда сажусь в кровати.       Сегодня немного легче. Температура вроде спала, но нос заложен. Шмыгаю. Бесполезно. На тумбочке лежат бумажные салфетки, видать, мама оставила.       Сморкаюсь. Пробивает уши, и я морщусь от боли. Легчает.       Встаю. Пошатывает. Натягиваю свитер, штаны. Иду на кухню. Мне срочно нужна доза кофе.       Включаю чайник и подхожу к окну.              Хе-хе, они всё ещё там, за забором, на границе леса, у калитки. Стоят, как пугала, и втыкают на дом. Один сидит на корточках прямо под окном и пялит на моё лицо. Чё, попробуешь у меня отжать мобилу, когда выйду? Может, тебе ещё семечек насыпать через форточку?       Другой бродит вдоль забора, длинные пальцы скользят по штакетнику. Тот, что притворялся Норой, сидит на ветке сосны и болтает ногами. Заметил меня. Машет рукой.       Фыркаю. Ишь ты какой дружелюбный.              Чайник закипает. Достаю кружку, делаю кофе.       Допустим, они могут принять облик абсолютно любого человека. Да я же тогда в параноика превращусь! Буду шарахаться от каждого силуэта, всматриваться в глаза каждому прохожему! Такая перспектива меня совсем не радует. Но, вообще-то, всё не так плохо. Чего это я себя недооцениваю? Вон, вчера же победил тварь? Победил. Я, Алекс, с температурой тридцать восемь и соплями до подбородка, прочитал молитву и выжег беса к хуям собачьим!              Пью кофе. Надо действовать. Если останусь дома, Холден спокойно придёт в парк, а я ничего не узнаю. Выйти просто так нельзя – мне нужна защита!       Иду в гостиную и роюсь в книжном шкафе родителей. Мама любит религиозную литературу. У неё тут и молитвословы, и жития, и акафисты. Отец больше по истории Церкви, но тоже что-то интересное найти можно.       Хм… «Молитвы на всякую потребу», «Псалтирь», «Книга православного христианина», «Как подготовиться к исповеди», «Ангелы и бесы: учение Церкви». Во, эту мы берём. Листаю.              «…бесы не могут причинить вред тому, кто носит на себе крест с верою и призывает имя Божие…»       Это я уже понял.       «…особую силу имеет девяностый псалом, читаемый в опасности…»       Это интересно. Переворачиваю страницы.       «…существует благочестивый обычай носить пояс с молитвой «Живый в помощи Вышняго» – это ограждает от бесовских нападений…»              О-па-чки.       У мамы был такой, ей в церкви подарили. Она мне его совала пару раз, когда я в походы ещё ходил, а я всё ржал и закидывал в рюкзак. Кажется, в последний раз видел его в шкафу в прихожей.       Иду туда и замираю в дверном проёме.       Стоп.       Я серьёзно собираюсь искать пояс с молитвой? Собираюсь захватить с собой бутылку святой воды, как гранату, и засунуть в карманы крестики, как запасные обоймы?       Прислоняюсь лбом к косяку и начинаю ржать. Пиздец, боевая экипировка экзорциста. Уровень: маменькин сынок с насморком. Оружие: бабушкин пояс и бутылочка святой воды. Спецприём: «Отче наш» на максималках. Не, ну если я уже и собираюсь на войну с шавками Тьмы, надо это сделать как положено – с саундтреком.       Беру пульт от телевизора, открываю YouTube и вбиваю в поиске первое, что приходит в голову: «эпическая музыка для подготовки к битве».       Врубаю погромче и под нарастающие барабаны возвращаюсь в прихожую. Чё, шавки, как вам мой музыкальный вкус?              Достаю пояс, разматываю его, держу перед собой. Получается, это Пояс Небесной Защиты? Типа плюс пять к сопротивлению Тьме?       Завязываю на талии поверх свитера.       Следующий слот: святая вода. Накидываю куртку и кладу маленькую бутылочку в правый карман.       «Святая граната. Радиус поражения: один бес, если попадёшь прямо в морду».              Крестик кладу в нагрудный карман, ближе к сердцу.       «Пассивная аура – спокойствие. Требует веры. Вера прилагается не всегда…»              Библию с собой не беру, слишком большая. Молитвослов подойдёт – маленький, потрёпанный, мамин. Её веры хватит на всю семью.       «Заклинания. Требуется чтение вслух. Перезарядка: пока не забудешь слова».              Застёгиваю куртку. Музыка достигает крещендо, а я стою, замотанный, как капуста, с красным носом и платком в рукаве. Ну всё, твари Тьмы, трепещите.       Выключаю музыку, подхожу к двери. Вспоминаю: «Да воскреснет Бог…»       Ух ты ж блять, хоть бы реально не забыть…              Крещусь. Открываю дверь.       Головы бесов синхронно поворачиваются в мою сторону. Сглатываю. Чёт уже не такой смелый…       Нерешительно переступаю через порог, проверяя их реакцию. Они не приближаются.       Медленно, цепляясь пальцами за перила, спускаюсь с крыльца и бреду к калитке, безустанно повторяя: «Живый в помощи Вышняго, в крове Бога Небеснаго водворится...» Сгорбленная, уродливая тварь, стоящая около забора, исходит злобным шипением и, кривясь, неохотно отступает в сторону. Я прохожу мимо неё, спиной ощущая гнилостный взгляд, и спокойно выхожу на дорогу. Походу, это дерьмо реально работает! Они не могут ко мне прикоснуться. Святые угодники, эта церковная хренотень и правда оказалась рабочим оружием против чертовщины!              Плетусь по пустой улице. Блеклое солнце совсем не греет. Дышать приходится исключительно ртом, потому что нос окончательно заложило густой слизью. Думаю о Филе. Хочу убедиться, что он цел, что ночной кошмар, где эта сука пришла в его обличье, всего лишь гнусная ложь. Хочу убедиться, что настоящий бес не добрался до его тела. Напрямую соваться к отцу Феофану дохлый номер. Старик тут же учует неладное, встревожится, начнёт сверлить меня своими праведными глазами и задавать вопросы, на которые у меня нет ответов.              

†††

             Ошиваюсь на противоположной стороне улицы от семинарии, забившись под козырёк старого газетного киоска, и сжимаю в кармане пачку сигарет. Пальцы нащупывают одну из двух оставшихся. Выуживаю её, сую в потрескавшиеся губы и с третьей попытки поджигаю. Затягиваюсь до упора. Едкий дым окутывает лёгкие и меня тут же выворачивает диким кашлем. Сгибаюсь пополам и зажимаю рот рукавом куртки, содрогаясь всем телом. Кашель безжалостно рвёт воспалённое горло, вышибая слёзы, а сигарета, выпав из ослабевших пальцев, беспомощно катится по асфальту.       Кое-как отхаркав остатки тухлого дыма вместе с горькой мокротой, сморкаюсь. Невкусно, мерзко до тошноты. Организм благим матом орёт: «Тормози, дебил, ты ещё не выздоровел, какой никотин?» Давлю окурок подошвой, швыряю его в урну и тревожно переминаюсь с ноги на ногу, пряча нос в ворот куртки.              Вокруг ни души. Смотрю в экран телефона. Угу, прошло пятнадцать минут.       Двадцать.       Полчаса…              Из дверей изредка выходят другие семинаристы, кучкуются, ржут, но Фила среди них нет. Паника начинает брать надо мной верх. Может, этот чистоплюй просто проспал? Или опоздал на автобус? А вдруг отец Феофан запряг его помогать по хозяйству или заставил переписывать какие-нибудь монастырские ведомости? Или… или вчерашняя тварь всё-таки утянула его, пока я корчился в поту?       В ушах начинает нарастать противный звон. Сперва он кажется тихим писком, но с каждой секундой становится громче, трансформируясь в омерзительный шёпот. Эти суки снова просачиваются сквозь мою хлипкую ментальную защиту. Они кружат где-то совсем рядом. Выжидали, когда я отвлекусь? Когда мой организм выдохнется?              — Не видать твоего святошу… — глумливо лепечет один в моё правое ухо.       — Может, он уже никогда не придёт… — приплясывает в лад ему второй.       — Может, его плоть прямо сейчас ласкают в другом месте…              Острая боль сокрушительным ударом простреливает виски. Меня ощутимо ведёт в сторону.              «Живый в помощи… Живый в помощи… сука, как дальше?!»              Судорожно зарываюсь рукой во внутренний карман, пытаясь нащупать молитвослов. Пальцы путаются в подкладке, под ногти забивается какая-то грязь, а твари с торжествующим хохотом бьют по незащищённому сознанию. Мешком падаю на первую же лавку, упираюсь локтями в колени и прячу лицо в ладонях. Шум в ушах нарастает, перед глазами плывут тёмные пятна. Меня швыряет в кромешный, грязный кошмар.       Пытаюсь разлепить глаза, но картинка передо мной стремительно меняется, и вместо семинарии перед собой я вижу свою же лесную хижину. Воняет экскрементами. Посреди комнаты, стоя на коленях, дёргается Филипп. Его запястья скручены за спиной, светлая рубаха разорвана в клочья, и я вижу бледную, покрытую багровыми кровоподтёками кожу. Вокруг него смыкаются бесы, сочащиеся скверной.       Один из них хватает Фила за волосы, и он хрипит. Кадык ходит ходуном, а из рта вытекает слюна, смешанная с кровью.       Второй заходит к нему со спины. Когтистые лапы бесцеремонно хватают его за бёдра, прожигая ткань брюк и впиваясь ногтями в нежную плоть до сочащихся сукровицей борозд.              Нет-нет-нет, не смейте его трогать, нет!              Зажмуриваюсь. Не хочу видеть. Не хочу думать, что они действительно могли причинить ему вред.              Крик Филиппа разрывает барабанные перепонки. Слышу звук рвущейся плоти и хруст костей.              Это неправда. Это ложь!              — Правда. — торжествующе шелестят твари, облепляя мой мозг изнутри. — Открой глаза, Алекс. Посмотри, как мы берём его.              Со всей дури зажимаю уши ладонями, но перед глазами стоит Фил, изломанное тело которого бьётся в конвульсиях под навалившейся тушей беса. Не хочу думать, что его разбитые губы могли бы звать меня по имени…              — Алекс… — шепчет он.              Я быстро мотаю головой. Нет, вы меня не обманете.              — Алекс! — напористее повторяет Фил.              — Тебя нет, — шепчу.              — В смысле – нет?! — чья-то рука хватает меня за плечо, и я открываю глаза.              Твою ж дивизию! Прямо передо мной стоит живой и невредимый Фил!              — Ты чего это? — спрашивает он. — Тебе плохо?..              Вскакиваю на ноги и хватаю его в охапку, прижимая к себе с такой силой, что из его груди вырывается ойкающий звук. Нос натыкается на воротник его куртки, и я до головокружения вдыхаю его запах, насколько позволяет мой забитый нос.              — Ты цел… Господи, Фил!.. Ты цел.              — Конечно, цел, — он растерянно гладит меня по спине. — Алекс, что случилось? Ты что, с температурой сюда приехал? Твои родители вчера сказали, что ты заболел.              — Я так рад тебя видеть, — шепчу я, игнорируя его вопросы. — Очень-очень рад, Фил!              — Я хотел прийти к тебе, — ворчит он, отстраняясь, но не выпуская меня из рук. — После службы хотел, но отец не пустил.              — Знаю, — киваю я. — Он просил тебя держаться от меня подальше.              — Да-а-а, — с любопытством протягивает он и щурится. — Ты его чем-то напугал. Он был сам не свой. Сказал: «Молись за Алекса». Я полночи не спал, молился за тебя и думал: что же с тобой случилось?              Я усмехаюсь.              — Напугал твоего отца бесами. Мы с ним побеседовали о демонологии, я задавал слишком много вопросов. Видимо, не те, которые задают обычные прихожане.              — Ты задаёшь вопросы про бесов? — Филипп хмурится. — Удивительно. На тебя совсем не похоже. Я думал, ты у нас псевдо-верующий.              — Правильно думал, — достаю из кармана телефон. — Номерочек подгонишь?              Он растерянно моргает.              — Что?              — Номер телефона, Фил, чтобы мы были на связи. Не хочу, чтобы ты пропадал, а я не знал, где ты и что с тобой.              Он застенчиво улыбается:              — У меня нет телефона.              — Как «нет»?!              — Семинаристам не положено. Хотя, в наше-то время… Короче, следуем правилам. Некоторые носят телефоны, но я не хочу от отца нагоняя получить. У меня есть кнопочный, я им почти не пользуюсь. Номер всё равно никто не знает, кроме отца.              Многозначительно вскидываю брови и протягиваю свой телефон. Фил вбивает номер и возвращает обратно.              — Будешь мне звонить? — спрашивает он.              — Писать. Звонить буду, когда совсем уж прижмёт. Не хочу, чтобы твой отец решил, что я тебя совращаю.              Он смущается.              — Кстати, — говорю я, убирая телефон в карман, — у нас всё ещё висит фильм. Мне жаль, что вчерашний вечер пропал.              — Я ждал. Правда ждал. Думал, может, ты передумал, или тебе стало скучно со мной.              Качаю головой.              — Фил, это тебе должно быть со мной скучно. Я зануда с насморком.              — Ты не зануда.              — И ещё я люблю спорить. Давай не будем спорить.              Он смеётся и оглядывается на здание семинарии.              — Мне надо идти. Пара через десять минут. Если опоздаю, меня заставят переписывать псалмы.              — Иди, я тебе напишу.              — Я буду ждать.              Он разворачивается, чтобы уйти, а я смотрю на него и понимаю, что не хочу, чтобы он уходил.              — Фил!              Он оборачивается. Хватаю его за руку, и он замирает. Смотрит на мои пальцы, сомкнутые на его запястье, потом на меня. Открываю рот и понимаю, что не понимаю, нахер его позвал. Наверняка теперь подумает, что я придурок.              — Извини, — отпускаю его руку. — Глупость сделал. Не могу объяснить, но я невероятно рад, что ты в порядке. Я тоже думал о тебе полночи.              Жду, что он спросит, о чём я думал, почему думал, что значит «думал», но его губы трогает тёплая улыбка, он делает шаг обратно, оглядывается по сторонам – нет ли кого, – и быстро целует меня в щёку.              — Не забудь написать, — шепчет он в моё ухо и уходит.              Стою на месте, пялюсь ему вслед, и тупо улыбаюсь. Сопли текут, глаза слезятся, а я чувствую себя счастливым балваном.              Треск.              Поднимаю голову.       Старая, сухая, огромная ветка, с торчащими во все стороны сучьями, срывается с дерева прямо надо мной. Отскакиваю назад в последнюю секунду, и она рушится на лавку. Щепки летят в разные стороны. Бляха, сколько ж она весит?! Сверху раздаётся смех. Не хочу туда смотреть, не хочу знать, сидит ли там кто. Спишем всё на случайность. Старое дерево. Ветка подгнила. Ветрено.              Пру в парк. Навстречу идёт женщина с коляской. Бросаю взгляд на её лицо, и, чтоб я провалился, её кожа нахер съезжает вбок, обнажая дёргающееся мясо и челюсть, будто её плеснули кислотой! Моргаю. Трясу башкой. Всё нормально... Обычная женщина, обычное лицо…       Вокруг нарастает толпа. Люди лезут со всех щелей, орут в трубку, ржут, обсуждают цены на продукты. Очень громко. Слишком громко! Я слышу абсолютно каждого человека, голоса наслаиваются один на другой:              — …я говорю, что она в край охуела, а она…       — …скидки на масло, ты видела…       — …да ты представляешь, этот козёл снова…              Меня штормит. Рядом шкандыбает подросток, жуёт жвачку. Его челюсть двигается неестественно медленно с сочным хрустом: чавк, чавк, чавк. Мужчина у киоска отхаркивает слизь и сплёвывает на асфальт. Мерзость.       Господи, что со мной?! Куда не гляну – лица текут, глаза сползают к шее, рты с треском рвущихся мышц растягиваются до ушей, носы стекают на воротники, и они этого не замечают! Смеются, базарят, жрут, а я вижу всё это дерьмо и меня воротит!              Башка раскалывается. Зажмуриваюсь.       Раз, два, три.       Открываю. Лица на месте.              Сзади раздаётся бешеный лай, и я оборачиваюсь.       Мужик натаскивает свою собаку. Он командует: «Сидеть!» – пёс падает на задницу. «Лежать!» – распластывается. «Рядом!» – летит к ноге. Хозяин довольно треплет его по загривку, суёт в пасть кусочек сырого мяса, а пёс бешено виляет хвостом. Счастлив.       А вот Калеб не давал мне лакомств.       Мужчина резко поворачивает голову ко мне и меня прошибает пот. Его глаза проваливаются внутрь черепа, а рот сползает вниз, обнажая окровавленные дёсны. Шерсть пса встаёт дыбом, морда начинает неестественно вытягиваться, превращаясь в уродливое рыло. Из пасти капает пена.              Дёргаюсь назад, разворачиваюсь и практически убегаю прочь.       Впереди виднеется детская площадка. Оттуда доносится бьющий по нервам смех. Девочка в розовом платье взлетает на качелях. Дурочка, ты чего так легко одета? Куда смотрят твои родители?..              БЛЯТЬ. Я ЗНАЮ ЭТО ПЛАТЬЕ.              Она спрыгивает на землю и бежит вглубь парка. Вижу её маленькую розовую спину, и меня, как на поводке, тянет за ней.       Багровый свет падает на землю, а под ногами снежная крошка превращается в нечто серое. Поднимаю глаза. С кровавого неба крупными хлопьями сыпется пепел. Меня одолевает тревога. Слышу скрип.              Старая карусель бешена крутится. Сидения сделаны из настоящих человеческих костей. Ободранные рёбра, позвоночники и расколотые тазы скреплены непонятной маслянистой жижей, а на этих костях, вцепившись в обрубки конечностей, с диким хохотом кружатся мелкие, покрытые язвами дети. Яркие гирлянды между деревьями, которые ещё минуту назад были разноцветными флажками, оказываются человеческими кишками, мерзко колышущимися на ветру. У палатки с едой очередь из мамочек. Родители с улыбками покупают детям чипсы. Один жиробас открывает пачку, копошится и достаёт маленькие, синюшные детские пальчики с обломанными ногтями. Толстяк с аппетитным хрустом откусывает половину и по его подбородку течёт бурый сок. У ларька с кофе людям наливают дымящуюся кровь.              Я парализован. Я уверен, что мне всё чудится, я, блять, это знаю! Но тошнотворный запах гниющего мяса абсолютно реален.              — Алекс… — позади доносится надрывный шёпот Норы.              Оборачиваюсь, ищу её глазами.       Её нигде нет.              — Алекс! — кричит она с другой стороны. — Помоги!              — Нора! — истошно ору я, но из горла вылетает беззвучный спазм.              — Алекс… — слышу сбоку и поворачиваюсь.              Сестра стоит прямо передо мной.       Она поднимает руку и окровавленным пальцем тычет мне за спину.              — Помоги… — хрипит она, и из её глаз текут чёрные струйки. — Посмотри назад. Оно там.              Преодолевая дикое оцепенение, медленно разворачиваю корпус.       Адский морок рассыпается со вспышкой. Багровый свет мигает, как лампа в притоне, хлопья пепла тают в воздухе, и сквозь них проступает обычный парк. Грязная дорожка. Голые деревья. И абсолютно реальный, осязаемый мужик в старой, засаленной болоньевой куртке не по размеру. Клочья седых волос неопрятно торчат из-под вязаной шапки. Он сильно сутулится, уродливо приволакивая при ходьбе левую ногу, и крепко держит за руку маленькую девочку, которая послушно семенит рядом. Они резво сворачивают с протоптанной дорожки вглубь рощи. Джереми Холден. Сука, точно он! Надумал прийти пораньше? Как здорово, что я заставил себя вылезти из дома.              Мой лихорадочный бред смывает волной адреналина. Бошка проясняется, и я срываюсь с места. Бегу, дыша ртом. Роща негустая, но тёмная. Стволы мелькают перед глазами один за другим, пока в голову не врезается истошный детский крик.       Лечу на звук, едва удерживая равновесие. Визг повторяется за соседним кустом. С треском проламываюсь сквозь колючие ветки, развожу их руками и вылетаю на поляну.       Девчонка сидит в грязной жиже, дрожит всем телом, сжавшись в испуганный комок, а лицо перекошено от ужаса. Мокрые колготки спущены и облепили щиколотки. Джереми стоит над ней на коленях, нависая сверху, и его корявые руки протянуты к её бёдрам.              — Отойди от неё, мразь! — взрывается моя глотка. — Отойди, сука!              Холден вздрагивает, резко вскидывает голову. Его глупые, ничего не понимающие глаза, встречаются с моими. Он трусливо открывает рот, пытаясь что-то заблеять, но я подлетаю к нему и с размаху бью в морду. Кулак с сочным звуком врезается в переносицу. Нос моментально ломается, превращаясь в кашу, густая кровь брызжет на его болоньевую куртку и на мою руку. Он с воем валится на бок, судорожно заслоняя лицо ладонями, скулит что-то невнятное. Хватаю его за шкирку и рывком оттаскиваю в сторону от ребёнка. Девочка вскакивает, захлёбываясь рыданиями, и смотрит на меня обезумевшими от шока глазами.              — Беги! — рычу я, удерживая хрипящую тварь под собой. — Беги к родителям, быстро! Кому сказал!              Она не двигается. Застыла на месте, как испуганная зверушка в луче фар.              — БЕГИ, БЛЯТЬ!              Девчонка срывается с места, как ошпаренная. Слышу, как трещат кусты, как её шаги стремительно удаляются, как она истошно орёт на бегу. Отлично. Теперь нас только двое. Я и это ничтожество.              Джереми пытается уползти на четвереньках. Его левая нога волочится плетью, ногти скребут опавшую листву, оставляя борозды. Он захлёбывается собственной кровью, бормочет что-то вроде «помогите» и «пощадите», но для меня его лепет не имеет никакого значения. Падаю на него сверху, вжимая его жирную тушу в грязь своим весом, перехватываю за горло и первый удар летит в челюсть. Голова ублюдка откидывается назад, из разбитого рта вылетает сгусток крови с выбитым зубом. С животным упоением уничтожаю его лицо.       Он мычит, дёргаясь подо мной в конвульсиях, а мне в кайф, что от его лица остаётся месиво из мяса и осколков костей. Один глаз полностью заплыл гематомой, а второй смотрит в серое небо с первобытным ужасом.              — Ты хотел показать ей что-то интересное, пидор?! — ору я в его залитое кровью ухо. — Я сам тебе покажу!              Хватаю его за грязные волосы и бью затылком о валун. Тварь перестаёт дёргаться. Руки безвольно опускаются, тело обмякает. Не могу остановиться. Меня несёт. Продолжаю вбивать его череп, пока сам в полном изнеможении не валюсь боком в траву рядом с ним.              Гробовая тишина.              Джереми не шевелится. Его грудная клетка замерла. Рот уродливо перекошен и приоткрыт. Вокруг его развороченной головы стремительно растекается кровавая лужа.       Второй труп на моём счету.       Смотрю на свои руки. Они неуправляемо дрожат. Костяшки содраны, пальцы распухли и не сгибаются от боли.              За спиной раздаётся хруст ветки, и я приподнимаюсь на колени, с трудом удерживая равновесие. В нескольких шагах от меня, в безупречно отутюженной полицейской форме, стоит Калеб. Руки скрещены на груди. Он рассматривает изуродованное тело Джереми со скучающим интересом.              — Ай-яй-яй, Алекс, — растягивает он с улыбочкой. — Средь бела дня? В людном парке? Когда вокруг шныряет столько свидетелей?              Он поправляет козырёк фуражки и шагает в мою сторону.              — Девчонка уже добежала до аллеи, сейчас она в лапах родителей. К слову, она, размазывая сопли, вовсю рассказывает маме с папой, как страшный сумасшедший дядя до смерти забил другого дядю. Минут через пять здесь будет наряд. Настоящая полиция, Алекс, не я. Знаешь, что тебя ждёт?              Закатываю глаза.       Прекрасно знаю. При всех обстоятельствах меня непременно запрут за решётку.              — Да, всё верно, — довольно продолжает Калеб. — Убийство второй степени. Пожизненное. С правом на УДО лет через двадцать-двадцать пять. Но это, малыш, чисто в теории. На практике, с твоим-то послужным списком, да с учётом того, что ты только что голыми руками забил до смерти местную достопримечательность… — он брезгливо бьёт носком ботинка труп Холдена. — …тебе впаяют по самый не балуй. Получишь максимум и статус опасного психопата прицепом. Никакого досрочного, сгниёшь в камере. Родители очень расстроятся. Девчонка твою рожу опознает на первом же допросе. Всё пиздец как просто, Алекс. Складывается идеальное комбо.              Его лицо бесстрастно, но в уголках губ играет блядская тень торжествующей усмешки.              — Я могу помочь, — ласково говорит он.              — Не пойду я ни на какую сделку с тобой.              — А я, кажется, сейчас никакую сделку тебе и не предлагаю.              Он опускается передо мной на корточки. Наши лица находятся на одном уровне. Он протягивает руку, и я вздрагиваю, ожидая удара, но его ладонь падает мне на макушку и начинает взъерошивать мои волосы:              — Я предлагаю помощь без обязательств.              Он наклоняется ещё ближе и прижимается своей щекой к моей, испачканной кровью.              — Я очень не люблю, когда моя собственная свора пытается меня наебать, — вполголоса говорит он. — Они играют с тобой, развлекаются, а ты, как полный кретин, поддаёшься.              У меня сердце ускоряется. Я закрываю глаза и чувствую, как его дыхание доходит до моей шеи.              — Хотя… это не твоя вина, Алекс. Во всяком случае, не полностью твоя.              Он отстраняется, я открываю глаза и на его лице расцветает добродушная улыбка.              — Я уже говорил, что ты забавный?              — Говорил, — хриплю я.              — И предупреждал, что ты из-за собственных страхов совершаешь наиглупейшие ошибки?              — Предупреждал…              Он со вздохом поднимается на ноги, небрежным жестом отряхивает колени, смотрит на обезображенное тело Джереми, а затем переводит на меня тяжёлый взгляд.              — Сюда уже бегут люди, я слышу их шаги. У тебя сейчас два варианта, Алекс. Первый – ты остаёшься сидеть в этой луже. Тебя берут тёпленьким. Дальше суд, изолятор, бутылка и швабра на зоне, всё по классике. Вариант второй – ты вернёшься домой, отмоешься и ляжешь досыпать. Твою проблему я возьму на себя.              — Нахера тебе помогать мне?!              — Потому что ты мой, Алекс. Моя вещь. Ты можешь сколько угодно злиться, можешь бросаться на меня с кулаками, можешь плевать мне в харю, но когда моя личная домашняя шелупонь пытается украсть то, что по праву принадлежит мне… — его зрачки расширяются, становясь абсолютно черными. — Это меня искренне бесит.              Он протягивает свою ладонь в кожаной перчатке. Я тупо смотрю на неё, не в силах сдвинуться с места.              — Давай, шевелись, — жёстко роняет он. — Время на исходе. Ты согласен?              Беру его руку, и он рывком поднимает меня на ноги.              — А... тело? — мой голос дрожит.              — Его нет. Посмотри.              Я оборачиваюсь. На месте трупа только примятая трава.              — Как?.. — шепчу я.              — Я же говорил: я не простой демон, Алекс. — он раскрывает руки: — Иди сюда.       Я колеблюсь. Он терпеливо ждёт, не опуская рук. Его лицо ничего не выражает, но лучше бы выражало. Как-то страшненько, когда Калеб безэмоционально таращится на тебя. Неуверенно подхожу к нему, а он берёт меня за плечи и настойчиво разворачивает спиной к себе. Его руки обхватывают меня поперёк груди, прижимая к корпусу. Он выше… Его подбородок ложится мне на макушку.       Из-за деревьев раздаются голоса и торопливые шаги. Намереваюсь вырваться, но Калеб крепко удерживает меня на месте:              — Тише, — шепчет он мне в волосы.              На поляну вылетают трое. Мужчина в расстёгнутой куртке держит на руках ту самую девчонку. Она дрожит и всхлипывает, уткнувшись лицом в отцовское плечо. Рядом, видимо, мать. В её глазах застыл ужас.              — Здесь! — кричит девочка, тыкая пальцем в то место, где недавно лежало тело Джереми. — Здесь это было! Вот тут!              Мужчина опускает её на землю. Мать приседает перед ней и хватает её за плечи:              — Где? Где этот человек?              — Вот тут! — девочка растерянно озирается. — Он тут был... они оба тут были...              Она смотрит прямо на меня и не видит.       Мать поднимается, оглядывает поляну. На её лице появляется растерянность, а следом – подозрение.              — Ты уверена, что это было здесь? — спрашивает она.              — Да! Вот дерево! Вот куст!              — Но здесь никого нет, — говорит отец. Он хмурится, обходит поляну по краю. — Где твои колготки?              — Я не знаю... — девочка начинает плакать. — Я упала в воду, замёрзла, дядя сказал, надо снять мокрое...              — Какой дядя?! — мать уже не скрывает раздражения.              — Не знаю...              Калеб за моей спиной ухмыляется. Чувствую, как его грудь вздрагивает от беззвучного смеха. Ладонь ложится мне на живот и начинает медленно поглаживать.              — Они не видят нас, — шепчет он мне на ухо, слегка прикусывая хрящик. — Не волнуйся так. Я слышу твоё сердце.              — Оно не от волнения, — хриплю в ответ.              Калеб хмыкает мне в ухо и крепче прижимает к себе.              — Здесь никого нет, — говорит мать девочки. — Пойдём обратно. Ты замёрзла, у тебя шок. Надо в тепло.              — Но я видела! — она кричит. — Я видела, как он его бил! Сильно-сильно!              — Кого бил? — отец наклоняется к ней. — Кто?              — Того дядю... его бил другой дядя...              — И где они теперь? — мать разводит руками. — Тут пусто. Никого! Всё. Идём.              Девочка молчит. Смотрит в землю. Отец подхватывает её на руки, и они уходят. Голоса затихают.       Калеб не сразу меня отпускает. Его ладонь на моём животе замирает. Он делает глубокий вдох, будто нюхает мои волосы, а затем на выдохе объявляет:              — Проблема почти улажена.              Он разжимает руки. Я стою, не оборачиваясь. Слышу, как он поправляет фуражку, как хрустит листва под его ботинками.              — Я подожду, когда ты соскучишься, — говорит он.              Я оборачиваюсь. Он, не торопясь, уходит по тропинке. Полицейская форма сидит на нём идеально. Спина прямая. Шаг лёгкий.              — Стой! — кричу я.              Он не останавливается.       Срываюсь с места, догоняю его, хватаю за рукав. Он поворачивает голову через плечо с малой долей любопытства.              — Что, уже? — спрашивает он. Губы дёргаются в усмешке.              Я отпускаю его рукав.              — И что дальше? — вырывается у меня. — Вот так просто снова уйдёшь?              Калеб зевает, поворачивается ко мне полностью и складывает руки на груди.              — Ну-у-у… Ты можешь попросить у меня прощения за то, что плюнул в лицо.              Вспомнил, как он после плевка впечатал меня в стену.       Поморщился.              — Я не буду просить прощения.              — Тогда я не собираюсь дальше с тобой разговаривать.              Он снова разворачивается, чтобы уйти.              — Зачем ты мне помог?! Это ненормально, Калеб! То бросаешь, то приходишь! То даёшь своим бесам жрать меня, то прячешь от полиции! Какого хрена ты делаешь?!              Он вздыхает.              — Я уже сказал тебе, почему я помогаю. Не обольщайся. У меня свои цели.              Я молчу. Он шмыгает носом, наклоняется надо мной и томно заявляет:              — Но если ты хочешь... ты можешь встать передо мной на колени, попросить прощения, попросить, чтобы я снова стал твоим хозяином, и тогда тебе не придётся переживать, что ты творишь необдуманные вещи, и, само собой, тебе не надо будет бояться, что мои бесы тебя сожрут. Ты слушаешься. Я защищаю. Иерархия понятнее некуда.              Он замолкает. Ждёт.              — Я не встану перед тобой на колени, — сквозь оцепенение выдавливаю из себя.              Калеб обиженно надувает губы, как будто я отказался поделиться конфетой.              — Нет, Алекс, — говорит он. — Вообще-то, встанешь.              Стараюсь держать себя в руках и сквозь зубы шиплю:              — Убери свою свору. Пусть оставят меня в покое. И сам перестань мучить меня жуткими снами.              Он качает головой, разочарованно поджимая губы.              — Не вижу смысла лишать свою свору трапезы ради одного смертного.              Он резко морщится и опускает взгляд. Слежу за его глазами – он смотрит на мой карман.              — Кстати, — говорит он, и его голос становится холоднее. — Святоша Филипп ждёт, когда ты ему напишешь.              Его рука ныряет в мой карман, где я держал бутылочку со святой водой. Он с интересом осматривает её, а затем откручивает крышку.              — Не надо, — говорю я. — Это святая вода.              Калеб замирает. Поднимает на меня свои синюшные глаза, и в их глубине вспыхивает насмешливый огонёк.              — Решил меня предупредить, малыш? — он усмехается, обнажая зубы. — Какая трогательная забота.              Он подносит горлышко к губам и делает неторопливый глоток. Мой разум в эту секунду просто швыряет об стену. Шок в шоке, блять! Я жду чего угодно – что его кожа начнёт лопаться и обугливаться, что он закричит, зашипит, разорвётся на куски, рассыплется пеплом… Но нихера!       Нихер-р-ра не происходит! Калеб стоит передо мной в своей чистенькой форме и абсолютно спокойно, сглатывая, пьёт глоток за глотком.              — Неплохо, — произносит он, отнимая бутылочку от губ и небрежно вытирая рот тыльной стороной ладони в чёрной перчатке. — Родниковая? Слегка отдаёт серебром, приятный вкус.              Он закручивает крышку обратно и прячет флакон в карман своей полицейской куртки.              — Оставлю себе. В хозяйстве пригодится.              Застываю на месте. Мой взгляд намертво прилипает к его губам. На них блестят мелкие капли воды. Он демонстративно облизывает их кончиком языка, не спуская с меня гипнотизирующего взгляда. Сглатываю. Моргаю. Его пальцы тянутся к моему лицу, впиваются в подбородок и до боли вжимаются в кость, заставляя меня задрать голову. Губы Калеба оказываются в жалком миллиметре от моих.              — Я постараюсь быть терпеливым, Алекс, — шепчет он. — И постараюсь дождаться, когда ты по-настоящему соскучишься по мне. А ты соскучишься, и очень скоро.              Он резко отпускает моё лицо, заставляя меня качнуться назад, заговорщически подмигивает и уходит прочь.              — До встречи, малыш, — бросает он через плечо, на ходу поправляя фуражку. — Мне нужно вовремя появиться перед безутешными родителями девочки. Принять, так сказать, заявление, и взять показания. Работа копа, знаешь ли, требует пунктуальности.              Со стороны слышу скрежет зубов. Вздрагиваю.       Калеб тормозит:              — Не бойся. Сегодня они к тебе не притронутся.