Ave, Хозяин!

      Докуриваю сигарету и выкидываю её в урну. Надо идти, пока ноги не заледенели окончательно. Хочу остудить голову. Засовываю руки в карманы и шагаю домой. Блин, не взял номер Филиппа. Надо будет зайти к нему в семинарию, чтобы…              АУЧ!       ШЕЯ!       ТВОЮ МАТЬ!              Задираю руки и рву ворот, отчаянно пытаясь сделать вдох. Воздух не заходит внутрь. Я слышу тонкий свист. Это что, я так дышу?!       Наружу вырывается сухой кашель, рвёт трахею. По подбородку течёт слюна, колени подгибаются, я валюсь вперёд, выставляя руки, и встречаю асфальт ладонями.       Содрал кожу... Мелкие камушки впиваются в мясо, но это полная херня по сравнению с тем, что сейчас происходит с моей глоткой!       Хватаюсь за шею. Глаза застилает пеленой. Фонари расплываются в жёлтые пятна, тротуар перед глазами то темнеет, то светлеет. Не слышу ничего, кроме своего сипения. Лёгкие горят. Ещё немного и я отключусь…       Почему так больно?! Я что, сдохну прямо здесь, на пустой улице, с расцарапанным горлом и мокрым от слюны лицом?!              Из глаз текут слёзы. Организм работает на издыхании. Задираю голову, пытаясь поймать глоток воздуха, и невидимая удавка на миллисекунду ослабевает, совсем чуть-чуть, только чтобы я не отрубился, только чтобы я успел понять: меня душат не просто так, меня…       МЕНЯ НАКАЗЫВАЮТ?!       За что?! За поцелуй?! За то, что я…       В башке взрывается ярость. Откуда она?!       Это не мои эмоции… Почему я так чётко их ощущаю?!              Обжигающий воздух врывается в лёгкие. Закашливаюсь, но теперь хотя бы могу дышать. Стою на четвереньках, плююсь слюной на асфальт, трясусь всем телом. Шея пульсирует, удары сердца отдаются в неё тупой болью.       Я жив. Я пока жив! Руки дрожат, колени насквозь мокрые от растаявшего снега, ладони в крови. Не понимаю, что происходит, но есть предположение…              Рот распахивается. Я снова не могу вдохнуть. Пузыри кровавой слюны появляются на губах. Ткань ворота вплавляется в мясо. Я чувствую, как лопается кожа, слышу сухой треск. Горячие жидкие толчки вырываются наружу. Хватаюсь за шею, одёргиваю ладонь и вижу кровь. Пальцы панически впиваются в горло, ногти рвут ворот, раздирают собственную плоть, но там НИЧЕГО НЕТ, хотя я очень отчётливо чувствую, как чужие пальцы смыкаются на кадыке! Меня выворачивает наизнанку. Слюна, сопли и кровь перемешиваются, стекают по подбородку и заливают грудь. Чёрт возьми, я неуправляемый кусок мяса!              — От… пусти… — изо рта летит кровавая пена. — По… жалуй… ста…              Слёзы жгут щёки. В ушах звон.              — Я… понял… — шёпот царапает изнутри разодранную гортань. — Хватит… Калеб… Калеб, отпусти…              Давление слегка спадает, я успеваю сделать вдох и тут же в черепе больно раздаётся его голос:              — Нихрена ты не понял.              Невидимая удавка резко затягиваются. Готов поклясться, что я чувствую на себе ошейник, шипы которого входят в мою шею и медленно проворачиваются, протыкая мышцы и царапая гортань. Открываю рот в крике, но крика нет. Из носа хлещет фонтан крови. Солёная жижа заливает губы.              — Ты думал, я не видел?! — его голос снова пробивает голову, выжигая волю.       Я продолжаю трястись в агонии, пуская слюни в лужу.       В глазах темнеет. Падаю на бок. Веки закрываются. Слышу противный скрип. Пытаюсь разлепить глаза, но меня слепит яркая вспышка. Мир плывёт. Замечаю мужской силуэт.              — Я дал тебе игрушку, — голос пробивает мозг. — Но ты позволяешь ей слишком много.              Ледяная ладонь ложится на мой затылок. Пальцы зарываются в волосы. Рывок. Голова откидывается с хрустом, и я могу только скулить, как сука, которую давят сапогом.              — Пожалуйста… — захлёбываюсь кровью. — Прости… прости…              — Прости… кто?              — Прости… хозяин… — слово ломает остатки гордости, вываливается вместе с кровавой слюной. — Прости меня, хозяин… я всё сделаю…              Шипы совсем чутка выходят из ран, но я по-прежнему не могу разлепить глаза. Мне пиздец как больно!              — Джереми Холден, — снова слышу голос Калеба в своей башке. — Тебе нужен Джереми Холден. Какого хера ты шляешься по кинотеатрам? Разве не ты просил дать тебе ублюдков? Иди и отрабатывай уговор. Если святоша Филипп ещё раз тебя коснётся, я заставлю тебя смотреть, как с ним делают то же, что с твоей сестрой. Усёк?              Быстро киваю.       Да, я всё усёк.              Адская боль тут же отступает. Воздух врывается в грудь, шея пылает, рубашка мерзко прилипает к вспотевшему телу.              Вдох-выдох, вдох-выдох…       — Алекс!              Высокий девичий голос режет уши. Я не сразу понимаю, что он снаружи, а не в моей черепной коробке. Кто-то падает рядом на колени. Шуршит куртка. Тонкие пальцы хватают меня за плечи и трясут.              — Алекс! Ты меня слышишь?! Что с тобой?!              Я поднимаю голову. Фонари всё ещё размазаны в жёлтые кляксы, но мне удаётся рассмотреть Розали. Её глазища вытаращены, а платок съехал набок.              — Вставай, — её голос срывается на визг. — Вставай, пожалуйста, я не могу тебя поднять сама, ты тяжёлый!              Пытаюсь подняться. Колени простреливает и в глазах сразу темнеет. Снова валюсь вперёд. Встаю на четвереньки. Кашель с мокротой вырывается наружу. Сплёвываю на землю. Розали что-то панически трезвонит, но я не слышу её, у меня в ушах стоит смех Калеба.       Блять, Розали, заткнись, и так тошно…              — …упал? Я шла мимо, увидела тебя, лежащем на боку, я испугалась…              Упал. Да, конечно.       Она хватает меня под локоть, тянет вверх. Я со стоном выпрямляюсь. Ноги ватные, шатает. Её рука на моей спине.              — Что с тобой?! — она заглядывает мне в лицо. — Ты бледный, у тебя кровь…              Кровь. Точно.       Смотрю на свои руки. Разжимаю пальцы. Ладони грязные, асфальтная крошка впилась в ссадины, но… ничего нет. Как это… что это…       Пальцы трясутся. Я хватаю себя за горло и Розали вскрикивает:              — Алекс, что ты делаешь?!              Отдёргиваю ладони, растопыриваю пальцы и осматриваю их. Они… чистые.              — У тебя из носа течёт, — Розали хватает меня за подбородок, задирает голову. — Господи, ты что, ударился?              Она шарит в кармане куртки. Достаёт кружевной платок и прижимает его к моему носу.              — Не надо, — хриплю я, отталкивая её руку. — Не трогай.              Розали отшатывается.              — Я хочу помочь, ты лежал на земле, я подумала…              — Я в порядке, — перебиваю. Вру. — Отстань.              Делаю шаг назад. Шатает.       Она стоит, сжимая в руке окровавленный платок. Белое кружево в красных пятнах. Значит, кровь всё-таки была.              — Алекс… — растерянно шепчет она. — Может, врача? Или полицию? Ты…              — Я сказал, отстань, — цежу сквозь зубы. — Иди домой, Розали. Поздно уже.              — Нет, Алекс, ты выглядишь совсем плохо!              Она делает шаг ко мне, протягивает руку, а я пячусь назад и, упираясь в столб фонаря, ору:              — Не трогай меня! Слышишь? НЕ ТРОГАЙ!              Она не слушает. Идиотка. Лезет ко мне снова, хватает за рукав, тянет на себя, пытается заглянуть в лицо.              — Ты весь дрожишь! У тебя губы синие, тебя в больницу надо, давай я вызову…              — БЛЯДЬ, ДА ОТЪЕБИСЬ ТЫ ОТ МЕНЯ!              Розали шарахается назад. Спотыкается о край тротуара, взмахивает руками, едва не падает. Платок вылетает из пальцев, летит на грязный асфальт. Она смотрит на меня круглыми глазами, а у меня в башке раскатывается звонкий смех Калеба.              — Ого, как мы заговорили, — лепечет он. — Щенок решил показать зубки. Девочке? Слабой девочке?! А с Филиппом ты вон какой ласковый. «Пожалуйста, затяни мой галстук, Фил, мне так нравится, когда меня душат».              Я зажмуриваюсь.              — Я тебе рот с мылом вымою, — продолжает Калеб. — Будешь потом неделю отплёвываться.              Открываю глаза.       Розали стоит в двух шагах, вся сжалась, будто ждёт от меня удара.       Почему ты не уходишь, идиотка?!       Калеб снова включается:              — Не пугай девочку раньше времени. Она нам ещё пригодится. Бери ноги в руки и вали, пока ты ей реально не навредил.              Я отступаю. Шаг. Ещё. Разворачиваюсь.              — Алекс, куда ты?! — перепугано кричит она.              — Домой, — бросаю через плечо и срываюсь на бег.              Забегаю за угол кинотеатра и тошнота подкатывает к горлу. Хватаюсь за ближайший столб. Голова кружится.              — Нет, — спокойно говорит Калеб. — Домой ты сейчас не пойдёшь.              — Куда… — сиплю я, сползая по столбу. Колени упираются в мёрзлую землю. — Куда мне…              — Ищи.              — Я не… я не понимаю…              В груди жжёт. В шее пульсирует. Пытаюсь встать, но получается не сразу. Делаю шаг в одну сторону и боль усиливается.              — Не туда, — недовольно ворчит Калеб.              Шаг в другую сторону и горло сжимается.              — И не сюда-а-а.              — Куда, блять?! — голос срывается на крик. Прохожих нет, мне плевать.              Боль растекается по телу, затуманивая сознание. Поворачиваюсь лицом на восток. Боль уходит.              — Туда?.. Ты хочешь, чтобы я пошёл туда?..              Калеб молчит.       Волочу ноги в этом направлении.              — Ты меня слышишь? — спрашиваю вслух.              — Как и ты меня, — ласково раздаётся в голове.              — Что тебе от меня надо? Зачем ты меня мучаешь?!              — Ты сам напросился. К тому же, это ты потревожил меня. Забыл?              Я молчу, боясь лишний раз думать, но всё же одна вопросительная мысль проскальзывает: как я мог тебя потревожить?!       — А ты подумай.       Сворачиваю в переулок и тут же ощущаю удар в солнечное сплетение. Подкашивает. Скручиваюсь.              — Не туда, — говорит Калеб, и я слышу игривость в его голосе.              — Куда мне идти?! — ору фальцетом.              — Назад.              Выползаю из переулка. Стена царапает плечо. Даю длинный круг через парковку и боль потихоньку стихает.       Шаркаю по асфальту, пытаюсь отдышаться, и…              Цок-цок-цок.       Когти?!       Резко оборачиваюсь.       Никого…              Цок-цок-цок.              Снова оборачиваюсь. Снова никого.              — ГДЕ ТЫ? — орёт моя глотка. — ПОКАЖИСЬ, СУКА!              Калеб раскатисто смеётся в моей голове.              — Я везде, — отвечает он. — И нигде, Алекс. Я у тебя под кожей, в твоих лёгких, в твоей крови, в твоей голове. Я в тебе. Ты сам пригласил меня.              Зажимаю уши ладонями, пытаясь заткнуть его голос.              — Ты сам виноват, щенок. Разозлил меня своим Филиппом, своими нежностями, попытками быть хорошим. Ты не хороший, Алекс! Ты – убийца. Мой убийца. Так что бери себя в руки и двигай дальше!              Отпускаю уши и покорно шкандыбаю вперёд. Ноги заплетаются, холодный воздух жжёт носоглотку, на языке проступает вкус крови.              — Тормози.              Торможу.       Впереди, метрах в двадцати, стоит доска объявлений. Обрывки бумаги треплются на ветру. Рядом с доской, переминаясь с ноги на ногу, стоит жирный силуэт.       О-о-о! Это же Джереми Холден. Я узнаю его из тысячи по осанке.              — Я понял, Калеб, я всё понял.              Делаю шаг вперёд и тут меня кто-то хватает за шею. Не так больно, как раньше, но всё ещё неприятно.              — Стой, — слышу его голос.              Замираю на середине шага. Нога зависает в воздухе, медленно опускается обратно.              — Не двигайся. Смотри.              Смотрю.       Джереми Холден читает вслух, но я не могу расслышать. Одет он в старую болоньевую куртку не по размеру. Рукава болтаются. Вязаная шапка надвинута на лоб, из-под неё торчат седые волосы. Сзади, на вороте куртки, белеет пятно.              — Уйди в тень, — шепчет Калеб у меня в черепе.              Отступаю. Спина упирается в стену заброшенного дома.       Холден проводит у доски ещё минуты три, что-то переписывает на бумажку, а потом нервно оглядывается по сторонам. Всасывает сопли, сплёвывает на тротуар и, сутулясь, убегает вниз по улице, приволакивая левую ногу.              — За ним, — приказывает Калеб. — Держи дистанцию в двадцать метров. Ближе не подходи, иначе заметит.              Покорно иду, ступая на носок. Как показывает практика, если ты смотришь человеку в затылок – он тебя чувствует. Отвожу взгляд. Следить я умею.       Он сворачивает. Я за ним.       Миновали квартал. Ещё один. У прачечной Холден останавливается перевести дух. Я ныряю за угол. Во мне нет ни страха, ни возбуждения. Я не понимаю, что от меня сейчас требуется.       Холден достаёт из кармана бумажку, читает при свете уличного фонаря. Я вижу на его лице противную улыбку. Он снова всасывает сопли и в этот раз глотает их. Поднимает голову. Перед ним двухэтажный дом.       Я остаюсь на другой стороне улицы, наблюдая, как он поднимается на крыльцо, как возится с ключами, как исчезает за дверью. В окне на первом этаже зажигается свет. Шторы задёрнуты.              — Зачем ты привёл меня сюда? — шепчу в пустоту. — Я знаю его адрес. Что я должен сделать?              Тишина.              — Калеб! — зло, сквозь зубы, едва сдерживаясь, цежу я. — Зачем мне здесь быть?!              Опять тишина.              — Ты слышишь меня?! — голос срывается. — ЗАЧЕМ ТЫ ПРИВЁЛ МЕНЯ СЮДА?!              Накатывает паника. Сердце начинает долбить.              — Отвечай! — ору я. — Ты притащил меня сюда, ты мучаешь меня, ты… ЗАЧЕМ, БЛЯТЬ?!              Последние слова срываются на истеричный визг. Сжимаю кулаки и колочу ими по стене дома. Штукатурка осыпается, царапает костяшки.              — Ищи, — говорит он.              — Что искать?! Я не понимаю! Чего ты от меня хочешь?!              — Ищи, — требовательнее повторяет он.              Шею предупреждающе сжимает.              — Я не…              Давление усиливается. Хватаюсь за горло, делаю шаг вперёд, к дому Холдена. Шею простреливает. Падаю на одно колено.              — НЕ ТУДА? НЕ ТУДА, ДА?!              Шаг назад, прочь от дома. Становится легче.              — Куда, ёбаный в рот?! — крик переходит в кашель. Сгибаюсь пополам, упираюсь руками в колени.              — Ищи, — снова повторяет он.              Боль перемещается. Теперь жжёт в груди. Делаю шаг влево – жжёт сильнее. Вправо – отпускает.       Окей, ладно, иду вправо. Боль стихает. За углом врезаюсь в стену и мусорные баки.              — И что здесь? — оглядываясь, шепчу.              Ничего.       Разворачиваюсь. Хочу вернуться.       Невидимая удавка врезается в кадык. Я падаю на колени..              — Н-н-не… не могу… — хриплю. — Я н-не знаю… я.. не понимаю… что т-ты… х-хочешь?..              В голове раздаётся усталый выдох.              — Возвращайся к доске объявлений.              Давление исчезает. Откашливаюсь и встаю на ноги. Ползу обратно.       Ничего особенного на доске объявлений нет.       «Продам щенков», «Репетитор по математике», «Потерялся кот», листовка с афишей местного ДК, наполовину содранная…              — И что я здесь должен увидеть?              Калеб молчит.       Делаю шаг ближе. Читаю каждую бумажку. Щенки. Кот. Репетитор... Объявление о пропавшем человеке – старушка ушла и не вернулась. Растерянно бегаю глазами.       «Ремонт обуви», «Проведём интернет», «Детский развивающий центр приглашает…»              Я замираю.              Среда, с трёх до шести, игры, конкурсы, сладкая вата, кукольный театр. Приглашаются дети от пяти до двенадцати лет, вход свободный. Родители могут оставить ребёнка под присмотром аниматоров.       Так вот, что читал этот уёбок.       Ты пришёл сюда не случайно, да? Ты шёл целенаправленно. Ты знал, что это объявление здесь висит. Может быть, ты видел его вчера, а сегодня пришёл убедиться. И твоя улыбка... Фу, блять. Так улыбаются люди, которые планируют что-то настолько отвратное, о чём не должна знать ни одна живая душа.       Больной ублюдок. Думаешь, придёшь в парк и посмотришь на детей, да? Просто посмотришь? А, может, не только посмотришь? Может, попробуешь подойти поближе? Может, заговоришь с какой-нибудь девочкой? Семилетней? Русой? С бантом? Угостишь сладкой ватой? Предложишь показать «что-то интересное» за деревьями?              Вспомнил Нору. Её смех. Её голос: «Алекс, пойдём на праздник, там будут клоуны!» Помню, как она, счастливая, уплетала розовую сладкую вату, и сахарные нити прилипали к её щекам.              — Так вот оно что, — шепчу я. — Ты этого хотел, Калеб?              — Молодец, смекнул, — ласково отвечает он. — Дальше сам.              — Что значит «сам»? Что я должен сделать?!              — То же, что и с Риверсом. Охоться, пёс. Убей. Или не убивай. Мне всё равно. Я только присматриваю за тобой.              — Только присматриваешь?!              Меня охватывает истерика.              — Ты мучаешь меня, душишь, крутишь как хочешь, а потом говоришь, что тебе всё равно?!              Он молчит. Я же дышу, как разъярённый бык.              — Хорошо, — говорю я. — Хорошо, Калеб. Играем по-твоему.              Разворачиваюсь и иду прочь.       Надо… вымыть рот с мылом. Пока этого не сделал Калеб…              

†††

             До дома я дошкандыбал уже за полночь, и снег, который всё шёл и шёл, наконец прекратился. Ветер тоже стих, и наступила выморочная тишина. Фонари на нашей улице мигали через один. Вечная, мать его, экономия, до которой никому нет дела, пока кто-нибудь не споткнётся в темноте и не сломает себе шею.       Притормозил у калитки Калеба.       В окнах темно. Машины во дворе я не увидел, но это ничего не значило. Он мог быть где угодно. Или, что пугало меня гораздо больше, нигде – растворённым в воздухе, в снегу, в моей собственной крови. Стало не по себе. Пальцы потянулись к шее и ничего там не обнаружили, кроме боли от следа ошейника.       Я снова покосился на тёмные окна, пытаясь уловить хоть какое-то движение, хоть намёк на силуэт за шторой. Может, он там, прямо сейчас, смотрит на меня через щель, сложив руки на груди, и улыбается своей ледяной улыбкой? Может, он слышит каждую мою мысль – про Холдена, про Филиппа, про то, как я хочу вымыть рот с мылом, чтобы он не сделал этого сам?              — Калеб? — шёпотом позвал я.              Ничего.       Выдохнул. Пар облаком улетел в ночь. Может, его действительно нет дома? А нахрена ему вообще дом? Он же точно не человек. Может, он притворяется, что ушёл, чтобы я расслабился, а сам затаился где-то внутри, ждёт, когда я сделаю очередной неверный шаг?       Сглотнул.       Покосился на окна своего дома.       На кухне и в гостиной горел свет, хотя обычно в такое время родители уже спали. Ох, чёрт, они наверняка меня ждут.       Я подошёл к дверям, всунул в скважину ключ, и не успел его повернуть. Дверь открылась раньше.       Передо мной, в халате, накинутом поверх ночной рубашки, предстала мама. Она смотрела на меня с таким ужасом, что мне стало снова не по себе. За её спиной, сложив руки на груди, стоял отец.              — Алекс! — мать бросается ко мне, обхватывает меня за плечи и прижимает к себе. — Господи, ну где ты был?! Мы звонили тебе, а ты вне зоны доступа! Мы уже хотели позвонить в полицию, мы думали…              Она не смогла договорить, но я и так понял, что она думала. То же, что и всегда, с того самого дня, когда лес забрал Нору.              — Телефон разрядился, — сказал я, стягивая мокрый пиджак.              Руки плохо слушались, и пиджак повис на крючке криво.              — Я звонила отцу Феофану. Филипп уже дома давным-давно! Он сказал, что вы расстались ещё в десять! Где ты был ещё два часа, Алекс?!              — Я гулял. Ходил по городу и думал. Мне нужно было проветрить голову.              — Гулял?! Один? В то время, когда в лесу находят трупы с перерезанными глотками?! Ты понимаешь, что с тобой могло случиться? Ты хоть на секунду об этом подумал?              Она смотрит на меня так, будто я признался в чём-то неприличном, будто вместо прогулки я сказал, что трахал козла или убивал человека. А, ну да…              — Мам, — я выдержал паузу, — мне девятнадцать лет. Я не маленький мальчик. Я могу гулять когда хочу, и ходить куда хочу.              — Ты наш сын, — строго сказал отец.              Я повернулся к нему. Он не сдвинулся с места, всё так же стоял, скрестив руки на груди, и сверлил меня тяжёлым взглядом.              — Мы волнуемся, — продолжил он, не повышая голоса. — Это нормально. А вот то, что родители ждут собственного ребёнка до полуночи, звонят ему на телефон, который вне зоны доступа, и не знают – биться в дверь морга или ждать до утра, – уже не нормально.              Мать всхлипывает и снова утыкается лицом мне в плечо. Я почувствовал, как она затряслась в плаче. Хотелось открыть рот и заявить о праве на личное пространство, но я не позволил себе, потому что понимал – они боятся, что однажды я не вернусь домой, как не вернулась Нора.              Неуклюже приобнимаю маму и зыркаю на отца. Взгляд застыл на его плечах. Когда-то в детстве он поднимал меня на них, и мне казалось, что выше меня нет никого на свете, а теперь он обнимал себя за плечи, и я видел, как он сгибается под тяжестью невидимого груза, который осел на нашей семье.       Мои родители постарели на десять лет за последние два года. Они боялись потерять единственного ребёнка, который у них остался.              — Простите, — выдавил я. — После кино я засел на скамейке, смотрел на снег. Сидел и думал. Думал о Норе, о вас, о том, как мы живём теперь. Телефон разрядился, а я не заметил. Потерял счёт времени. Не нужно волноваться. Я всегда буду возвращаться домой. Честно.              Мать всхлипнула громче. Отец благодарно кивнул.              — Ма, я в душ хочу, — я слегка отстранил её от себя.              Она вытерла слёзы.              — Ужин на плите, я разогрею тебе.              — Я не голоден.              — Ты ничего не ел с обеда. Алекс, ты себя в зеркало видел? Ты похож на покойника, честное слово.              — Я просто устал, мам.              — Но сначала поешь. Я не отстану, ты меня знаешь.              Отец весомо кашлянул. Я стиснул челюсти.              — Ладно, поем. Но сначала всё же схожу в душ. Воняю, как бродяга.              Мама подарила мне улыбку.       Я ушёл в ванную, закрыл за собой дверь и выдохнул с облегчением. Сполз на пол и обхватил колени руками. Голова упала между ними. Я просидел так пару минут, не шевелясь, и слушая переговоры родителей за стеной. Слов не разобрал, зато уловил усталые интонации.              Вздохнул. Стянул рубашку, скинул брюки. Полез в душ, включил воду и упёрся лбом в стену, позволяя пару окутывать меня. Шея заныла. Я поморщился и совсем тихо прошептал:              — Я всё сделаю, только не трогай их. Не трогай Филиппа. Не трогай эту дуру Розали. Она пыталась помочь, она ни в чём не виновата.              Тишина.              — Я всё сделаю, — повторяю громче и требовательнее.              В голове звучит тихий смешок.              — Знаю, Алекс. Ты же хороший мальчик. Ты самый верный пёсик.              Да, блять, я верный пёс, но не твой, Калеб. Я предан только Норе.