Ave, Хозяин!

      Ночь. Какая красивая, безлунная ночь. Небо прояснилось настолько, что я вижу звёзды. Давно их не замечал. Обычно я смотрю в темноту леса, а не вверх.       О, кажется, небо вспомнило, что должен пойти снег. Падают снежинки. Смотрю на одну. Она кружится в полёте. Интересно, а что было до этих снежинок? До того, как вода замёрзла и превратилась в кристаллы? До того, как вода поднялась из реки в небо, чтобы вернуться обратно? Что-то ведь было. Но что?..              Хм…              Сначала было ничто, которое не нуждалось в творении, а затем явился Творец, и Его Слово рассекло тьму, и это назвали добром. Но была ли тьма злом? Или её сочли злом за то, что она посмела нарушить Его тишину, превратившись в акт божественного насилия над первозданным покоем?       Люблю переворачивать катехизис, когда остаюсь один в комнате.       Демоны, в ортодоксальной традиции, – это падшие ангелы, а значит, они сохранили всё, что было дано им в момент творения. Абсолютный интеллект, несокрушимую волю, музыкальную гармонию, эстетическое совершенство. Падение перенаправило их вектор, но не отняло у них даров. Их разум работает на разрушение, воля – на отрицание, а красота становится инструментом соблазна, да при чём самым опасным. Церковь рисует бесов с рогами и копытами, чтобы вызвать отвращение, но настоящий демон не будет шипеть от ладана. Он при необходимости войдёт в храм, купит свечку, перекрестится как надо и на выходе подаст нищему. И никто не обернётся, потому что у него нет хвоста. У него глаза ведь синие, как лёд, и никто не увидит в них адского пламени.       Думаю, демоны не соблазняют пороком. Он примитивен. Они находят в тебе самое тёмное, что ты похоронил под молитвами и дневными обязанностями. Они кивают тебе, подначивая: «Да, тебе можно». Они снимают моральные тормоза, и ты летишь в пропасть, потому что некто, чья воля крепче твоей, сказал: «Падать можно. Это не больно, поверь. Я тебя словлю». Формула демонического согласия работает безотказно, потому что она апеллирует к стыду, который всегда ищет себе оправдания.              Не помню точно, но, по-моему, Святой Августин утверждал, что зло не имеет собственной сущности, оно есть недостаток добра, дыра в бытии. Если это так, то падший дух, ставший воплощением этой дыры, обречён на вечную метафизическую скуку, которая для отцов-пустынников была самым тяжким грехом. Ему нечем заняться, кроме как играть с человеческой свободой, потому что только в чужом выборе он находит суррогат той свободы, которую потерял сам. Скучно играть годами в одну и ту же игру. Водить по кругу, сжимать и отпускать, душить и гладить, поправлять галстук, вторя, что Бог не любит нерях. Нет, ему не нужно моё рабство. Ему нужно моё добровольное согласие на рабство. Надо же, именно этот парадокс делает его власть надо мной абсолютной. Жертв нет, есть только соучастники.              Бог дал мне свободу и промолчал, когда я кричал о сестре, истерзанной в лесу. Демон же забирает её, но не молчит.       Я хочу быть хорошим мальчиком, если хозяин приведёт меня к тому, из-за кого моя душа не может обрести покой. Быть чьим-то псом куда лучше, чем быть ничьим сыном. Иронично, но моё имя означает «защитник», а Калеб – по-древнееврейски «пёс», верный соглядатай, который принёс добрую весть в землю обетованную. Что ж это получается? Тот, кто должен был защищать людей – убивает их, а тот, кто должен быть псом – ищет пса себе?       Надо же…              Беру телефон. Спать не хочется. Спать страшно. Пальцы скользят по клавишам:       «Демонология, виды демонов, классификация».              В интернете, конечно, всё перемешано. Там и гримуары, и форумные байки, и статьи любителей. Кто-то пишет, что бесы – это падшие ангелы, свободно-разумные бесплотные существа, бывшие некогда светлыми, но взбунтовавшиеся против Бога и отпавшие от Него. Кто-то, что демоны обитают в воздухе под луной, а есть ещё огненные и земные. Классификации разнятся. У Вейера целая адская империя с князьями и чинами, как в феодальном государстве. У Бинсфельда каждому смертному греху соответствует свой демон: Люцифер – гордость, Асмодей – похоть, Вельзевул – чревоугодие. Есть сила иерархии – от низших духов, способных лишь на мелкие пакости, до архидемонов, влияющих на целые страны и даже миры.              Но что из этого подходит под Калеба?              Подходит почти всё и ничего. Он не подпадает ни под одну из предложенных схем. Он не живёт в воздухе и не мечет огненные шары. Инкуб? Они приходят во снах, неотличимых от реальности, похотливые демоны, ищущие сексуальных связей. Некоторые демонологи полагают, что они могут принять телесную оболочку, вселяясь в другого человека или создавая себе тело из различных материалов. Похоже? Похоже. Калеб приходит ко мне в сон, и я просыпаюсь со следами на теле. Калеб прикасается ко мне, и меня накрывает такой волной желания, что я готов сам напроситься в пасть. Если бы он был женщиной, его бы точно окрестили инкубом. Но инкуб, по описаниям, персонаж низшей мифологии, нечто вроде полтергейста с эрекцией. Калеб что-то из другой оперы…              Азазель. «Книга Еноха». Падший ангел, который спустился на землю и научил людей тому, что им знать не полагалось. Своего рода негативный культурный герой, научивший человечество греху. Его имя иногда переводят как «Бог укрепляет», но в традиции он – демон пустыни, козёл отпущения, на которого перекладывали грехи. Это уже ближе. Калеб тоже пришёл не просто так. Он учит получать удовольствие от удушья, что можно хотеть быть псом, что можно бояться и желать одновременно.       Согласно христианскому учению, падшие ангелы сохранили разум и волю, но направили их во зло. Святой Антоний Великий говорил, что демоны сами не имеют тела, но мы становимся для них телами, принимая от них помышления. Они действуют через наши слабости, через помыслы, которые мы принимаем за свои. На счёт чтений мыслей сплошная путаница. Одни источники утверждают, что демоны читать мысли не могут, иначе жизнь была бы слишком проста для них, и не было бы нужды в искушениях, а другие говорят, что редкие демоны, например демоны перекрёстка или рыцари ада, обладают телепатией. Но если уж мелкие способны, то их предводитель – тем более. Калеб умеет. Калеб читает меня как открытую книгу. Вспомнил его голос…              «Ты очень вкусно думаешь».              Жуткий комплимент…       Так, что дальше? Демоны ревнивы, ага. Они потеряли Бога, они завидуют Его любви к людям, и потому каждый наш порыв к кому-то ещё, кроме них, вызывает у них ярость. Калеб ревновал меня к Филиппу. Стоял под деревом и смотрел, как я обнимаю семинариста. Демон-хранитель? Но он сделал мне очень больно. Почему? Может быть, он наказывает меня за малые проступки, чтобы уберечь от больших ошибок в будущем? Заставляет думать через страдание?       И всё же, что-то не сходится.       Калебу скучно. Калебу, может быть, тысячу лет. Калеб, скорее всего, в моём лице нашёл себе забаву. Почему бы не обзавестись личным психопатом с комплексом мстителя, который приносит в жертву педофилов и дрочит на сына священника? Ему, наверное, интересно наблюдать и строить догадки, как далеко я зайду, прежде чем сдохну или сдамся.              Калеб, Калеб, Калеб…              Почему ты назвался именно так?..       Может быть, ты хочешь, чтобы я вдуплил – ты мог бы быть «преданным Богу», а стал моим хозяином?       Выключаю экран и кладу телефон на грудь. Закрываю глаза.              Классификации, иерархии, имена – всё это, конечно, красиво, но совершенно бесполезно, потому что Калеб не очень вписывается в типичные схемы. Точно не инкуб – слишком сложен для похотливого полтергейста. Точно не Азазель. Точно не падший серафим – слишком прост и слишком любит курить.              — Согласен, — прозвучало в моей голове, и я распахнул глаза. — Ни первое, ни второе, ни третье. Близко, но далеко.              Я резко вскочил. Голова закружилась. Телефон соскользнул с груди и стукнулся об пол. Я потянулся за ним и краем глаза увидел силуэт. Калеб стоял под моим окном, задрав голову, и смотрел прямо на меня. Курил.              — Блять! — вырвалось у меня прежде, чем я успел прикусить язык. Я тут же зажал рот ладонями и замер.              Тишина. Родители не проснулись.       Я подскочил к окну, распахнул створки и перегнулся через подоконник:              — Ты охренел?! Стоишь под чужими окнами ночью, пугаешь людей, лазаешь в чужих мозгах! Ты ёбаный…              — Нецензурная лексика, — перебил он, загибая палец. — Продолжишь – будет второе предупреждение.              — Да кто ты, блять, такой, чтобы предупреждения мне выносить?              — Я твой хозяин, — заявил он. — А ты мой пёс. Твоя задача служить, а не грубить.              — Я тебе не пёс, — огрызнулся я. — И перестань жить у меня в голове. Это мои мысли. Моя территория. Не лезь.              Калеб молчал. Смотрел на меня и улыбался. Жутко. Я ничего смешного не сказал.       Он медленно поднял руку, растопырил пальцы и сжал их в кулак. Я не понял, что произошло, ровно до того момента, как моё горло сдавило. Я схватился за шею и почувствовал, что мои пальцы нагреваются, будто багровый след ошейника раскалялся.              Хотел крикнуть – не смог.       Хотел сделать вдох – не получилось.              Я не сводил с Калеба глаз, даже когда отовсюду заплясали чёрные пятна. Он всё так же курил и сжимал кулак, наслаждаясь каждым мгновением, пока я задыхаюсь.              — Хватит, — просипел я, хватаясь за подоконник.              Он сжал сильнее, а потом резко отпустил.       Я рухнул на пол, жадно хватая ртом воздух.              — Слушай сюда, Алекс, — сказал он. Я вскарабкался на ноги. — Ты забываешь, с кем разговариваешь. Если позволишь себе грубить мне, посмеешь огрызаться или повышать голос, я действительно вымою тебе рот с мылом, а потом это мыло затолкаю тебе в задницу. Поверь, когда я буду в плохом расположении духа, тебе не понравится ни первое, ни второе.              Он сделал паузу, а я всё так же стоял перед ним, задыхающийся, с мокрым лицом и горящей шеей.              — Ты меня понял? — спросил он.              Я кивнул.              — Голосом, Алекс.              — Понял, — прохрипел я.              Он довольно улыбнулся.              — Хороший мальчик. А теперь собирайся. Я тебя жду. И пакет свой прихвати, а то проблемы скоро будут.              Я обернулся на шкаф, в котором пряталась моя полиэтиленовая смерть. Перевёл взгляд на валяющийся на полу телефон. Чёрт, экран треснул, как так-то?! Нагнулся, осмотрел. Главное, что работает. На часах почти три. Родители точно уже заснули.              — Мудак, — прошептал я себе под нос, захлопывая окно.              Калеб тормознул. Обернулся.              — Второе предупреждение, — раздалось в моей голове.              Я стиснул челюсти и постарался ни о чём не думать.       Выглянул в коридор. Дверь в спальню родителей приоткрыта, и оттуда доносится храп отца. Порядок. Точно спят. У мамы прикол такой – она без его храпа не засыпает. Покосился на икону Богоматери. Отец под ней лампадку зажёг, и эта дамочка сейчас сверлила меня осуждающим взглядом. Показал ей третий палец и закрыл свою комнату не щеколду.       Открыл шкаф. Вытащил пакет и случайно потянул за собой старый ботинок, который с неприятным стуком грохнулся на пол.       Храп отца не прервался.       Я подошёл к окну. Высунулся. Калеб стоял у себя на крыльце. Увидел меня, кивнул в сторону своей двери, мол, вылазь уже, и я перелез через подоконник, босиком спрыгивая на припорошенную снегом землю. Холод тут же проник в ступни.       Я наскоро пересёк лужайку и влетел на крыльцо Калеба.              — Ты бы хоть тапки надел, — сказал он, глядя на мои ноги. — Простынешь.              — Ты бы хоть не душил меня через окно, — огрызнулся я. — Какие тапки, Калеб? Я из дома сбегаю посреди ночи с пакетом улик. Тапки – это последнее, о чём я думаю.              — Это видно. Заходи.              Он развернулся и толкнул дверь.              — И ноги вытри, — сказал он, не оборачиваясь.              Я покосился на коврик. Вытер ступни. Зашёл и обалдел. По ощущениям, я будто бы попал в какой-то каталог. Коричневый коврик, вешалка с двумя куртками, обувь аккуратным рядком. Полы блестели так, словно их помыли буквально несколько минут назад. И гостиная самая шаблонная – диван, два кресла, журнальный столик, телик на тумбе. Не вижу ни газет, ни книг, ни кружек, даже пульта нет. И стены голые. Ни одной картины или фотографии.              — Тебе холодно? — спросил Калеб.              — Нет, — соврал я и поёжился.              Он закатил глаза и принялся раскладывать растопку в камине.              — Это был риторический вопрос. Из вежливости. Иди сюда. Греться будешь.              Я не двинулся. Он повернулся ко мне и нахмурился.              — Я сказал, иди сюда. Не заставляй меня повторять.              Я робко сделал пару шагов вперёд, но решил, что лучше уж присяду на диван, подальше от него.              — Чай? — спросил Калеб.              Я молчал.              — Когда кто-то приглашает тебя в дом и предлагает чай, обычно отвечают: «Спасибо, да» или «Нет, благодарю».              Чиркнула спичка. Камин загорелся. Калеб поднялся, отряхнул колени и сел в кресло рядом с диваном.              — Ну? — сказал он, вытягивая ноги и скрещивая руки на груди. — Рассказывай. Что нарыл? Инкубы, Азазель, падшие серафимы, что ещё?              — А что мне рассказывать? Ты и так всё знаешь. Просканировал мою голову вдоль и поперёк.              — Это не значит, что я не хочу услышать тебя. Давай. Твой вердикт. Кто я, по-твоему?              — Могу только предположить, что ты демон, которого привлёк мой ритуал.              Его губы дрогнули в улыбке.              — Близко, — сказал он. — Очень близко.              Он поднялся с кресла, подошёл ко мне, взял пакет из моих рук и бесцеремонно закинул его в камин.              — Ты не ответил на вопрос, — сказал он, нависая надо мной. — Чай? Или что-то покрепче?              Я растерянно забегал глазами по его лицу, пытаясь понять – он действительно проявляет дружелюбие или снова играет со мной? Оттолкнул его от себя, отодвинулся в сторону, закинул босые ноги на журнальный столик и покосился на него.              — Может, ещё предложишь мне чувствовать себя как дома? Тапочки дашь, халат махровый, журнальчик какой-нибудь?              Калеб посмотрел на мои ноги на своём идеально чистом столике, потом на меня, потом снова на ноги.              — Когда попадёшь в Ад – тогда и предложу, — сказал он. — А здесь ты гость. Ноги со стола убери.              Я усмехнулся и демонстративно покачал ступнями. Не убрал. Он цокнул языком, приподнял ладонь, и я моментально скинул ноги на пол.       Калеб замер. Посмотрел на свою руку. Потом недоумённо покосился на меня. Запустил пальцы в свои тёмные волосы и вдруг громко рассмеялся, запрокинув голову.              — Ты подумал, я начну тебя душить?! — сквозь смех спросил он. — Просто потому, что я руку поднял?!              Я сидел, вжавшись в диван, и сгорал от стыда, потому что именно это я и подумал.              — Я хотел почесать затылок, — он провёл ладонью по волосам, завершая жест, — а ты – шмыг и сжался весь.              — Отвали, — буркнул я, отворачиваясь, чтобы он не видел моего лица. — Это привычка у меня такая, когда нервничаю.              — А ты чего нервничаешь? — он опустился обратно в кресло, всё ещё улыбаясь. — Алекс, у тебя за последние пятнадцать минут выработалась привычка бояться моего кулака? Да у тебя талант к подчинению.              — Я не подчиняюсь.              — Ты только что скинул ноги со стола быстрее, чем я успел рот открыть. Это и есть подчинение, малыш.              — Ещё раз назовёшь меня малышом и я...              Он вскинул бровь:              — Попробуешь ударить? Давай. Я разрешаю. Узнаешь, что такое настоящее наказание, а не лёгкое удушье на пару секунд.              Я заткнулся, потупив взгляд.       Чувствую себя конченым дебилом.              — Талантливым дебилом, — поправил Калеб. — Ты очень забавный, когда не пытаешься казаться смелым.              — А когда пытаюсь?..              — Тогда ты жалкий и предсказуемый. — он кивнул на мои босые ступни. — Тапки дать?              Я покачал головой. Он поднялся и направился к кухне.              — Так что ты будешь пить? Чай, водку или мне подогреть тебе молоко?              — А, может, ещё и печеньки достанешь? Или в моём положении рассчитывать только на тюремную баланду?              — Печенья нет, — донеслось с кухни. — Зато есть варенье. Мама твоя передала.              Я дёрнулся.              — Шучу. Нет у меня варенья. Но твоя матушка действительно ко мне заходила. Мы с ней очень мило провели время, она рассказывала про свою молодость.              Он выглянул ко мне и ухмыльнулся:              — У неё первая отрицательная, ты знал?              Я нахмурился.              — Нет. Зачем тебе такие подробности?              Он хмыкнул и снова ушёл на кухню, проигнорировав мой вопрос.              — В вашей глуши она на вес золота.              Через минуту он вернулся с двумя одинаковыми белыми кружками и протянул одну мне. Сел в кресло и стал пить мелкими глотками, не отрывая взгляда от огня.              — Чего ты ухмыляешься? — спросил я.              — Так, ничего. Думаю о том, какое утро тебя ждёт.              Я поморщился и пожал плечами.              — Утро как утро. Встану, пойду в ванную, заварю кофе, позавтракаю и поеду на пары.              Калеб рассмеялся.              — Нет. Ты проснёшься от приступа кашля. Будет седьмой час. Ты выйдешь в ванную, столкнёшься с матерью, она приложит ладонь к твоему лбу и охнет: «Господи, ты очень горячий!» Ты начнёшь с ней препираться, а она заставит тебя остаться дома. Температура будет… тридцать восемь и два. Ты ляжешь в постель, и тебе будет так плохо, что ты даже не вспомнишь про колледж.              — Я не чувствую себя больным.              — А потом, — безразлично продолжил Калеб, — когда твои родители уедут на работу, когда ты останешься один в пустом доме, с температурой и кашлем, и тебе будет некому даже воды принести – я заберу тебя к себе. А ты не сможешь отказаться, потому что у тебя не будет сил.              Он отпил чай, поставил кружку и посмотрел на меня.              — Так что пей, Алекс, пока ещё горло не болит.              — Ты не можешь управлять моим организмом, — выдавил я.              — А я и не управляю.              Он пересел ко мне на диван.              — И пока ты ещё в хорошем здравии, я хочу забрать свою плату за подсказку у Джереми.              — Какую плату?.. — я растерялся.              — Ты заключил со мной контракт на крови, Алекс. Это не одностороннее обязательство. Я обязан сводить тебя с теми, кто поможет добраться до убийцы твоей сестры, обязан защищать тебя от других демонов и случайных свидетелей, обязан обеспечивать твой успех на охоте, — он сделал паузу, а потом хищно скользнул взглядом по моему телу. — Но и ты должен отдавать что-то взамен.              — Что?.. — вполголоса спросил я, хотя и догадывался.              — Себя, — сказал он. — Я хочу твою волю. Твоё тело. Твою душу. Всё, что ты называешь «собой».              Я хотел отодвинуться, но он схватил меня за руку и притащил к себе.              — Я не заключал с тобой контракт, — испуганно промямлил я. — И ни на что не соглашался!              — Соглашался, — спокойно возразил он. — Каждый раз, когда приносил жертву. Каждый раз, когда думал обо мне с желанием, со страхом и с ненавистью.              Он протянул руку и коснулся моего лица холодными пальцами.              — Чтобы сделка вступила в полную силу, согласие должно быть осознанным и неоднократным. Каждый раз, когда ты говоришь «да», каждый раз, когда ты подставляешься сам, твоя душа привязывается ко мне и я могу оказывать тебе содействие.              Он приблизился, я закрыл глаза и почувствовал его дыхание на своих губах.              — Мне недостаточно трахнуть тебя силой. Мне нужен не раб, который боится, а пёс, который сам возвращается, который выбирает меня, даже когда может выбрать другого.              Я представил Филиппа, вспомнил его наивный поцелуй в щёку. Прошептал:              — Я не хочу тебя, Калеб. Я хочу его.              Камин тотчас погас. Стало очень холодно.              Открываю глаза.       Темень.              — Филиппа, — на лице Калеба появляется гадкая улыбочка. — Святошу с ресницами девочки… Ты хочешь его, да. Но хочешь ли ты его сильнее, чем меня?              — Да.              — Врёшь.              Его ладонь касается моей груди и внизу живота начинает болезненно тянуть. Член мгновенно наливается, дыхание становится сбивчивым.              — Что ты сделал?..              Он ухмыляется.              — Я же демон, Алекс, и не простой. Я умею не только читать мысли, но и влиять на чувства.       Моё тело непроизвольно выгибается навстречу его руке. Я только и смог выдавить шёпотом:       — Я не хочу… Не хочу!              — Ты хочешь.              Его пальцы скользят вниз и останавливаются на резинке пижамных штанов.       — Не надо…              — Тогда скажи «нет».              Открываю рот, чтобы именно это и сделать, и тут же охреневаю, услышав своё:              — Да.              Мои глаза расширяются от осознания, что моя воля буквально подавлена, и я не смогу сказать ему «стоп» при всём своём желании.       Не успеваю даже пискнуть, как он толкается и рывком стягивает с меня штаны. Пячусь назад и лечу на пол. Страх снова одолевает меня, я пытаюсь отползти, но он хватает меня за бёдра, переворачивает и ставит на четвереньки.              — Не дёргайся, — рычит он. — Сейчас я покажу тебе, какие чувства ты на самом деле способен испытывать.              Возбуждение врывается в меня, обдавая с головы до пят кипятком. Член мгновенно встаёт камнем, яйца поджимаются, анус начинает пульсировать, и я дурею, не найдя объяснения собственным чувствам. Голова пустеет, в ней только жар и страшная, животная нужда.              — Зад выше, — жёстко приказывает Калеб и шлёпает меня по ягодице.              Я послушно выгибаюсь, шире расставляя колени. Не успеваю стыдиться – меня трясёт от похоти, во рту обильно начинает собираться слюна. Калеб плюёт в ладошку, проводит пальцами по моему анусу, и, не разрабатывая вход, сразу вгоняет в меня член.              — А-а-а, бляяять! — завизжал я. — ВЫЙДИ, СУКА!              Меня разорвало нахуй! Жжёт пиздец!       Дёргаюсь вперёд, пытаясь вырваться, но он притягивает меня обратно и вгоняет себя до самых яиц.              — Стоять, — его ладони поднимаются к моей талии. — Выдыхай. Сейчас полегчает.              Больно. Пиздец как больно! Я ору, а он без всякого сожаления снова и снова входит в меня. Его ногти впиваются в мою кожу.       Охереть…       Я начинаю ощущать дикое удовольствие и желание самостоятельно насаживаться на его член.              — Филипп никогда не даст тебе такого, — рычит он, хватая меня за волосы. — Он будет только целовать тебя в лоб и гладить по голове.              Он звонко шлёпает меня по ягодицам, не останавливаясь. Внутри всё хлюпает, горит, а я, блять, скулю и виляю задницей, насаживаюсь, как безумный.              — Это не я, сукин ты сын! — с удовольствием стону я, хотя хотел заорать совсем другим тоном. — Ты буквально заставляешь меня, я не хочу…              Калеб отпускает мои волосы и резко останавливается на пике толчка. Из-за внезапной паузы у меня внутри болезненно сжимается, а изо рта вырывается разочарованный, умоляющий всхлип. Он наклоняется ниже, вдавливая меня грудью в пол:              — Ну да, конечно, Алекс. Я заставляю, — его голос сочится издёвкой. Он снова грубо входит в меня, я со свистом втягиваю воздух и выгибаю спину. — Расскажи мне ещё сказочек. Прошлой ночью ты с таким удовольствием сосал мой хуй, что чуть не захлебнулся.              Он снова разгоняется, а я сгораю от стыда и пытаюсь оправдаться:              — Я... м-мм... это был не я...              Калеб делает толчок назад, почти полностью выходя, а затем с размаху вбивается обратно до самого упора, вколачивая меня тазом в пол. Мой голос срывается на высокий, откровенно шлюховатый визг.       Голова откидывается назад, изо рта рекой текут слюни. Разум отключается окончательно, уступая место чистой физиологии. Я не могу перестать насаживаться на его член. Стенки сжимаются в экстазе, зрачки расширены от дикого прихода эндорфинов и нехватки воздуха.       Калеб дёргает меня за волосы, заставляя повернуть к нему лицо, и я вижу его оскал. Вместо страха вспыхивает рабская благодарность за то, что он трахает именно меня. Хнычу, захлёбываясь собственными стонами, пока меня ломает от переизбытка чувств, а он перехватывает меня за плечи и одним рывком переворачивает на спину. Я безвольно раскидываюсь, не успевая перевести дух, как он нависает сверху и с силой впивается зубами в мою шею.              — Ауч!..              Я визжу, пока он вгоняет в меня зубы, но и эта боль тут же превращается в дикую похоть.       Его пальцы задирают мою футболку, грубо хватают соски, сжимают их, выкручивают без малейшей жалости, терзая кожу ногтями. Они стали твёрдыми от блядского экстаза.       Он подтягивает меня за бёдра к себе, заставляя задрать ноги, и без всякой жалости снова входит. Принимаю его с влажным чавканьем и выгибаюсь дугой, пока он продолжает свою тираду в такт вбивающим толчкам:              — Ты думал, что призываешь силу, которая будет работать на тебя? Наивный мальчик. Тьма не работает на людей, она их использует. Ты даже не представляешь, как давно я ждал такого, как ты.              Он замирает, глядя на мой член, покрытый собственной смазкой.              — Ты хочешь Филиппа, — говорит он с издевательской усмешкой. — Но твоё тело хочет меня.              Он наклоняется и проводит шершавым языком по моей груди, слизывая пот, и с силой прикусывает сосок. Я скулю и выгибаюсь навстречу, потому что это отвратительно, унизительно и очень хорошо. Хочу, чтобы его язык, его зубы, его руки были везде.              — Что ты... делаешь со мной?.. — шепчу я, едва ворочая языком.              — Превращаю страх в желание, — отвечает он, продолжая глубоко толкаться и вышибая из меня постыдные звуки. — Отвращение – в голод.              Его рука спускается вниз и обхватывает мой член. Он начинает дрочить мне в такт своим толчкам, и я ненавижу себя за то, что предаю Филиппа каждым своим стоном, каждым грязным всхлипом и движением бёдер навстречу Калебу.              — Сколько же таких, как ты, приходило ко мне, — рычит он, ускоряя темп руки. Из меня вырывается высокий визг, пальцы ног судорожно поджимаются. — Они думали, что смогут торговаться, что смогут управлять мною, а потом понимали, что слишком слабы. Ты первый, кто вызывает у меня такое удовольствие.              Он убирает руку и выходит из меня, оставляя внутри зудящую пустоту.              — А-а-ах... нет... — вырывается у меня, и я тут же затыкаю себе рот ладонью, бешено ненавидя себя за этот звук.              — Разве так делает пёс? — Калеб смотрит на меня, как на грязь. — Скулит, когда хозяин убирает руку? Пёс просит.              Мой разум кричит «замолчи!», но навязанный голод сильнее.              — Пожалуйста... — выдыхаю и кусаю своё запястье. Ненавижу себя за каждую букву.              — Чего ты просишь, Алекс?              — Продолжай, — шепчу я, полностью сдавшись. — Делай что хочешь. Только не останавливайся... пожалуйста...              Калеб победно усмехается. Он продвигается на коленях чуть вперёд, нависая прямо над моим лицом. Его бёдра теперь перекрывают мне обзор, я вижу только его вздымающийся пах и сочащийся член прямо перед своими губами.              — Открой рот, — командует он.              И я покорно открываю, запрокидывая голову.       Калеб грубо запускает пальцы в мои волосы у самого затылка, наматывая пряди, и тянет меня вверх. Головка его члена слегка приоткрывает мои губы, а я облизываюсь, как животное.              — Работай языком, — прилетает приказ сверху.              Я лижу, обхватываю его губами, заглатываю, сколько могу, пока он держит мою голову в этом изломанном положении, но вот он не выдерживает и толкается вперёд до упора, пока меня не одолевает рвотный рефлекс. Его бёдра вжимаются в мои щёки, перекрывая дыхание. Я давлюсь, судорожно кашляю, сопли и слюни текут по его стволу. Железная хватка на моих волосах не даёт мне отпрянуть ни на миллиметр. Он двигается безжалостно, вколачивая член мне в глотку, и мои пальцы взлетают вверх. Одной рукой я хватаюсь за его бедро, возле ягодицы, пытаясь безумно потянуть его на себя, глубже в свой рот. Другая рука падает вниз, на член. Я сжимаю его и начинаю исступлённо дрочить в такт толчкам, но перед глазами встаёт Филипп.       Калеб замедляет темп, и я соображаю: пиздец. Он понял. Он не выносит упоминания этого святоши ни в каком виде…              — Что, сучка, дрочишь и представляешь своего праведника? — он смотрит на меня с такой собственнической злостью, что мне становится снова страшно. Не двигается и не высовывает из моей глотки член. — Да он брезгливо отвернулся бы от тебя, увидь он, какой ты грязный!              С этими словами его ревность превращается в жестокость. Он начинает трахать мой рот. Его бёдра с силой бьют меня по лицу, член уходит в самое горло, вышибая слёзы из глаз и заставляя меня судорожно кашлять. Я не могу дышать, я полностью зажат между его коленями, моя рука на его бедре сжимается от бессилия. Я задыхаюсь от его напора, и это, мать его, возбуждает до предела.              — Смотри на меня! — рявкает он, вбиваясь до упора. — Филипп никогда не прикоснётся к тебе после меня! Ты только мой!              Мою глотку заливает поток спермы, и я захлёбываюсь, вынужденный её глотать, пока он держит меня за затылок, не позволяя выплюнуть ни капли. Я хриплю, моё тело бьётся в предвкушении собственной разрядки, рука на члене двигается уже на грани фола, но я никак не могу кончить из-за нехватки воздуха.       Калеб тяжело дышит, медленно выходя из моего рта. На его губах играет торжествующая усмешка. Видя, как я мучаюсь, он перехватывает мою руку, убирает её от моего паха и сам сжимает член своей ладонью.              — Забудь его имя, Алекс — шепчет он, глядя в мои затуманенные глаза.              Из моего рта, испачканного его спермой, вырывается хриплый стон, и я кончаю струями себе на живот и грудь. Голова падает обратно на пол.       Калеб отстраняется, садится на диван и совершенно буднично тянется к карману своих штанов, валяющихся рядом. Достаёт пачку сигарет, закуривает.       Я заставляю своё осквернённое тело двигаться. Переворачиваюсь и встаю на карачки. Ноги подкашиваются. Измазанный, липкий и униженный, я буквально ползу по ковру до своих штанов, задираю дрожащей рукой подол футболки и грубо стираю с губ остатки спермы.       Путаюсь в штанинах и задыхаюсь от подступающих слёз. Смотрю на него.       Он затягивается, огонёк сигареты освещает лицо. Ему кристаллически поебать на то, что сейчас происходит в моей голове.              — Ты использовал меня.              Он даже не оборачивается, выпуская струю дыма в потолок. Его равнодушие взрывает во мне остатки здравого смысла. Психика, зажатая в угол, переходит в яростную атаку:              — Ты заставил меня сказать тебе «да»! Я хотел, чтобы ты трахал меня, только потому, что ты, блять, этого хотел! Меня никогда не ебали мужики, Калеб! У меня, сука, очко болит!              Он скучающе поворачивает голову.              — Именно поэтому я и позаботился о том, чтобы твой страх сменился возбуждением, Алекс. Я облегчил тебе процесс.              — Ты взял меня против воли! — я вскакиваю на ноги и меня качает из стороны в сторону. — Ты изнасиловал меня!              Он насмешливо смеётся, поднимается с дивана и делает пугающий шаг ко мне.              — Напомнить, сколько раз в твоей собственной голове ты уже отдался мне?              — Это было в голове! — ору я ему в лицо. — Это было только в моей ебучей голове! Я хочу разорвать контракт! Слышишь?! Я разрываю с тобой сделку! Гнида!              Калеб замирает. На его губах медленно расплывается зловещая усмешка. Он смотрит на меня как на умалишённого, который пытается испугать кота сосиской.              — Ты не можешь разорвать контракт, глупый мальчик.              Он делает ещё шаг, вдавливая меня своим присутствием в стену, и тушит сигарету о свою ладонь, даже не поморщившись.              — Но ты волен отказаться от моего содействия, контракт этого не запрещает. Ты можешь запретить мне приходить в твою постель и помогать тебе в твоей мести. Но помни, что отказ от помощи не освобождает тебя от обязательств передо мной. Свою плату я всё равно заберу, но без меня ты просто мальчик с ножом. Посмотрим, как долго ты продержишься против тех, кто придёт за твоей головой.              Он наклоняется к моему уху:              — Попробуй, откажись. И когда они начнут кромсать твою семью у тебя на глазах, позови Филиппа. Пусть он защитит её своими молитвами.              Я со всей дури плюю Калебу в лицо. Моя слюна попадает ему на щёку. Он так близко, что даже в темноте я вижу, как его зрачки сужаются до едва заметных точек, а лицо превращается в каменную маску.       Понимая, что я только что сделал, вмиг бросаюсь к выходу. До двери остаётся всего пара шагов, я уже протягиваю руку к блядской ручке, надеясь выскочить до того, как он размажет меня...       Моё лицо впечатывается в стену.       От удара в глазах вспыхивают белые искры, зубы больно клацают друг о друга, а из носа сразу начинает капать кровь.       Он ебать какой злой. Прижимает меня к стене всем весом, наваливаясь сзади, и на ухо шипит:              — Совсем потерял страх, мразь?              Разворачивает меня к себе лицом, ударяя затылком о деревянный косяк, и его ладонь со всей дури сжимает моё горло. Бессильно бьюсь об его железные запястья, но не могу сдвинуть ни на миллиметр. Под его пальцами вспыхивает багровый след от ошейника, и его метка начинает невыносимо чесаться.              — Ты больше не будешь под моей защитой, щенок, — заявляет он. — Тьма придёт забирать долги, но меня рядом не будет. Удачи.              Он резко разжимает пальцы. Я валюсь на пол у двери, судорожно хватаясь за шею, кашляя до рвоты и жадно втягивая ртом воздух.       Поднимаю глаза.       Передо мной никого нет.