Ave, Хозяин!

      Поднялся ветер. Небо скурвилось и в любую секунду мог посыпаться первый снег. Я спрятал руки в карманах. У меня был утеплённый пиджак, но и в нём я ощущал прохладу. Я хотя бы привык к нашему климату, а вот Филипп – нет. У него зуб на зуб не попадал. Он то и дело подносил ладони к лицу, выдыхая облачко пара.              — Слушай, паломник, ты так до остановки не дойдёшь, рассыплешься на льдинки, — буркнул я, глядя, как он ёжится под своим худи.              — У нас дома в это время, конечно, холодно, но не так, — ответил он. — Там ещё можно было в лёгкой ветровке добежать.              — Мы не в Пенсильвании, Фил. У нас в конце ноября земля промерзает на штык лопаты, а ветер приходит прямиком из тундры. Дурачок, ты совсем к нашему климату не готов.              Мне стало его жаль. Я вытащил руку из кармана пиджака, перехватил его закоченевшую кисть и бесцеремонно всунул в свой карман. Филипп сбился с шага и растерянно покосился на меня.              — Лишнего не думай, — отрезал я, пряча глаза в асфальт. — И губу не раскатывай. Если ты завтра проснёшься с лихорадкой, твой отец решит, что я тебя специально по морозу выгуливал. Мне не улыбается выслушивать его нотации о милосердии, пока ты будешь глотать таблетки.              Посмотреть на него я постеснялся, но почувствовал, как его пальцы робко шевельнулись внутри моего кармана, нащупывая дно, а потом осторожно коснулись моей ладони. Сердце пропустило удар. Я постарался как можно тише втянуть носом воздух, заставляя свой пульс успокоиться.       Филипп придвинулся немного ближе, почти притираясь плечом ко мне и прячась от ветра за моей спиной.              — У нас тут природа не шутит, — продолжал я. — Сейчас та пора, когда всё живое прячется по норам или умирает.              Очередной порыв ветра ударил в лицо, и я почувствовал, как Филипп снова поёжился.              — Да прижмись ты уже нормально, — проворчал я. — Я не собираюсь тащить твой хладный труп на себе.              Он послушно сократил последнее расстояние между нами и теперь мы шли одним сплошным комом тепла в холодной ноябрьской мгле.              — Последний автобус через десять минут, — сказал он, мазнув пальцем по экрану телефона. — Как домой доберёмся?              — Я тебя на такси довезу.              Он покосился на меня, поджав губы. Я очень старался не смотреть на него в ответ.       Остановка встретила нас светом мигающего фонаря. Он трещал, словно в предсмертной агонии, выхватывая из темноты пустую скамью. Филипп сел, а я остался стоять, вжавшись спиной в бетонный столб. Хотелось закурить, но я терпел. Он же семинарист, мало ли. Вдруг для него табак – тоже грех?              — Слушай, Алекс, ты же буквально сбежал от родителей, — заговорил он. — Почему?              Я глубже зарылся подбородком в воротник.              — Потому что они меня достали. Ты не видел наш дом. Домашние возвели вокруг себя стену из икон, чтобы не видеть, насколько мир жесток. Им удобно так жить. Поплакал перед крашеной доской и вроде как снова «чист душой». Они бы с удовольствием сложили руки и ждали царствия небесного, а я ждать не хочу. Меня тошнит от смиренной лоботомии.              Филипп резко повернулся ко мне.              — Ты про всех так думаешь? — разочарованно спросил он. — Про отца Феофана? Про меня?              Я поморщился и отвёл взгляд. Чёрт. Неужели задел его? Мы знакомы всего ничего, а я уже вываливаю на него свою ненависть к системе, частью которой он является. Я промолчал, не зная, как оправдаться. Филипп отвернулся и вполголоса продолжил:              — Меня тоже от многого воротит. Например, от бабок, которые готовы распять тебя за неправильный поклон. Или вон, взять, к примеру, наших из семинарии. Утром поют каноны, а вечером ржут над сальными анекдотами про патриарха. Но отец правда верит в Бога, и я очень стараюсь следовать его примеру.              — Прости, — буркнул я, отлепляясь от столба. — Ты здесь не при чём, я не хотел как-то оскорбить тебя.              Я покосился на него. Филипп выглядел уставшим. В семинарии распорядок был похлеще, чем в моём колледже. Я слышал, они встают в пять утра, а потом у них бесконечные службы, лекции по догматике, послушания.              — Слушай, — я решил сменить тему, чтобы разрядить обстановку, — а до скольки ты обычно в семинарии?              Он промычал, видимо, подсчитывая часы.              — Вообще, мы там практически всегда, но я только-только переехал к вам, ещё вклиниваюсь. Это сегодня был «хозяйственный день». Один из преподавателей уехал по делам епархии. Нас должны были отправить чистить подвалы храма, но отец посмотрел на меня и сказал: «Иди, Филипп, ты сегодня бледный. Проветрись в городе, только к шести будь на месте». Он знает, что мне иногда нужно… подышать.              Я хмыкнул. Значит, отец Феофан всё-таки не просто суровый пастырь, но и отец, который даёт сыну вольную.              — Добрый он у тебя, — сказал я. — Раз уж он выписал тебе увольнительную, давай не будем тратить её на разговоры о моих родителях.              К моему счастью, подъехал автобус. Я бы не выдержал неловкое молчание после своих слов.              — Заходи. Я заплачу.              — Джентльмен, — он усмехнулся и шагнул внутрь.              Я пошёл за ним. Автобус был практически пустой. Мы сели в конец салона, на заднее сиденье. Филипп у окна, я рядом.              — Кстати, — подал он голос. — Ты ведь соврал им. Про кино. Я тебя не звал.              — А ты соврал, что я говорил о них. И, вообще-то, ты меня действительно позвал смотреть фильм.              — Нет, не звал, — он широко улыбнулся. — Я звал тебя к себе, посмотреть «Юные сердца». А в кинотеатр, получается, сегодня меня тащишь ты.              Я улыбнулся в ответ.              — Получается. Может, я не могу ждать, когда ты решишься меня пригласить к себе?              — Завтра.              — Что «завтра»?              — Приходи ко мне завтра. Отца не будет, у него какой-то съезд, я не вдавался в подробности. Зайдёшь?              Я замялся.              — Да. Зайду.              — Я буду ждать, — воодушевлённо ответил он. — Что ты любишь? Чипсы, пицца, сладости?              — Не парься по этому поводу, я что-нибудь с собой притащу. Лучше скажи, что любишь ты.              — Я не привередлив. Кстати, а что за фильм сегодня крутят?              Я пожал плечами.              — Вроде как, на афише был какой-то ужастик.              Он поморщился. Я заметил его недовольство.              — Не любишь ужастики?              — Плохо сплю после них.              — Я буду закрывать тебе глаза ладошкой на всякой жести, подходит?              — Подходит, — он снова улыбнулся. — Это типа свидание?              Мне не свойственно краснеть, но я покраснел и застенчиво выдавил:              — Не знаю… А ты как хочешь?              Он молча сдвинулся по сиденью ближе, пока наши плечи не соприкоснулись. У меня голова закружилась. Снова захотелось его поцеловать, но я струсил. Подумает ещё, что я дикарь какой.       Его ладонь легла между нами, и мизинец совсем немного коснулся моего. Моё сердце сошло с ума. Я отвернулся к другому окну, пряча от него смущённый взгляд. Там проносились чёрные силуэты деревьев, а я всё смотрел на них и думал: они единственные нормальные соседи, которые у меня остались. Не крестятся тебе в спину и не говорят «хороший мальчик». Стоят себе спокойненько, без суеты, гниют вместе с осенью.              — Знаешь, — тихо заговорил Филипп, — а я люблю ездить вот так, среди людей, которых вижу в первый и последний раз. Люблю придумывать всякие истории.              Я повернул голову. Он всё так же смотрел перед собой.              — В приходе все друг друга знают, — он горько усмехнулся. — Знают, кто сколько свечек купил, кто в какой пост согрешил колбасой, кто чья дочь и кто чей враг. Я думаю, что, на самом деле, когда люди слишком близко, они видят только свои проекции друг на друге, сами создают обязательства и непосильные ожидания.              Он перевёл взгляд на меня.              — Мне кажется, по-настоящему мы знаем друг друга только тогда, когда мы абсолютно чужие. Когда нет истории, нет общего прошлого, которое тянет ко дну. В толпе незнакомцев ты видишь суть человека, его чистый страх или радость, не замутнённую тем, что ты «должен» о нём знать.              — Тогда не узнавай меня, — ляпнул я.              Он приоткрыл рот, но не нашёлся что сказать. Я посмотрел на него в упор и в его радужке отразился рыже-коричневый свет умирающего дня. Тот же оттенок увядания, та же неизбежная тоска.              — У осени твои глаза, Фил, — сорвалось у меня с губ прежде, чем я смекнул подтекст своей фразочки.              Он растерянно стал разглядывать моё лицо. Я отвернулся и тут же зажмурился. Идиот, нахрен я это сморозил?!              — Это плохо? — прошептал он.              Я быстро закачал головой, поглядывая, как фонари начинают вонзаться в темноту, разрезая наше временное убежище на куски света и тени. Вместо гордых, умирающих в одиночестве сосен, потянулись коробки домов и облепленные обрывками объявлений доски.       Филипп так и не убрал свой мизинец. Я глубже вжался в сиденье. Нужно было что-то сказать. Я хотел понравиться этому мальчику, но о чём с ним говорить? У него в голове псалмы, литургии, а у меня – предсмертный хрип физрука и мысли о глубоком карьере. Мы были из разных миров, и чтобы хоть как-то приблизиться к Филлипу, мне придётся врать. Самому себе, ему, здравому смыслу. Надо попробовать зайти с его стороны. Показать, что у нас есть хоть какие-то точки соприкосновения, кроме этого сиденья автобуса. Я поёрзал на месте и проворчал:              — Это… при всём моём… — закашлялся. — Короче, я считаю, что церкви красивые. Здания, я имею ввиду.              Бросил быстрый взгляд на Филиппа и снова отвернулся. Заметил, как он подавил смешок.              — Здания красивые? — с любопытством переспросил он.              — Да. Мне нравится заходить в них, но молиться – нет, увольте. Нравится стоять и смотреть, как молятся другие. Свечи, золото в иконах… — я запнулся, обдумывая следующую порцию лжи. — Даже запах ладана нравится. Он успокаивает.              Ненавижу запах ладана. Меня едва не вывернуло от собственных слов, но сейчас я готов был признаться в любви хоть чёрту лысому, лишь бы Филипп не смотрел на меня, как на прокажённого.              — Многие говорят, что он тяжёлый, — ответил он.              — Это, наверное, зависит от того, с каким настроением ты заходишь в храм. Люди ведь туда редко приходят с лёгкой душой.              Снова наступила тишина. Я снова заёрзал.              — Фил, не думай, что я какой-то кусок дерьма, который презирает верующих. Это не так. Если людям нужно во что-то верить, чтобы не сойти с ума – пусть верят. Я не собираюсь плевать в их сторону. Мир дрянное место, и каждый ищет свой обезбол. Я не против вашего Бога, мне просто не нравится, когда меня пытаются затащить в религию за шиворот.              Я заметил, как он расслабился. Моя ложь сработала. Я стал для него немного понятнее и чуть безопаснее, но мне при этом стало тошно. Насколько же легко манипулировать этим чистым существом. Да ладно. В конце концов, на войне все средства хороши, а я не против повоевать с Богом за его душонку.              — Я не хочу тебя никуда втягивать, Алекс, — прошептал он, и его рука как бы невзначай полностью накрыла мою.              Я сглотнул и сморозил:              — Когда-то я просил у Бога, чтобы ко мне подошёл симпатичный мальчик и мы с ним познакомились.              Филипп хмыкнул:              — Дай угадаю – наш всевидящий Отец обманул твои ожидания?              Теперь уже смешок вырвался у меня.              — Или Боженька меня не услышал. Думаю, у него избирательная глухота на запросы от таких, как я.              Филипп помолчал. Автобус подскочил на кочке, и его рука плотнее прижалась к моей.              — А как же я? — вполголоса спросил он.              — Ты? — уточнил я, чтобы убедиться, что мне не послышалось.              — Я. Или я не симпатичный мальчик в твоём понимании?              Я рассмеялся от души.              — Я просил твоего Бога о подобном знакомстве лет пять назад, может, больше. С тех пор много воды утекло и очень много всего изменилось.              — И что? Может, у Бога было много заявок, и он дошёл до тебя только сейчас.              Я фыркнул. Горечь, проживающая на корне моего языка, плеснула в слова:              — А что, Бог работает, как техподдержка? «Ваш запрос в очереди, ожидайте, специалист скоро подключится»?              Филипп засмеялся в ответ. Мне очень понравился его звонкий смех.              — Грубо сказал, но, думаю, примерно всё так и работает.              Автобус тормознул.              — Наша остановка, — сказал я и, схватив его за руку, потащил к выходу.              Мы вывалились на улицу. Я не стал дожидаться, пока Фил сообразит, в какой стороне центр, и потянул его за собой. Я чувствовал себя ледоколом, прорубающим путь сквозь серую ноябрьскую хмарь специально для него.              — Не отставай, паломник, — бросил я через плечо, прибавляя шагу.              Рядом с ним хотелось быть сильнее, резче, надёжнее. Хотелось показать ему, что мир состоит не только из чинных прогулок под присмотром отца Феофана и зубрёжки канонов. Мир – это драйв, это скорость, это когда ты берёшь то, что хочешь, не спрашивая благословения.       Филипп едва поспевал за мной.              — Алекс, подожди! Куда ты так летишь?              Я резко остановился у перехода, и он по инерции влетел мне прямо в спину. Я тут же развернулся, придерживая его за предплечья, чтобы он не потерял равновесие. Мы оказались слишком близко. Его щёки раскраснелись от быстрой ходьбы, глаза блестели, а прядь волос прилипла ко лбу. Я её убрал и тут же, нервно кашлянув, отвернулся. Какого хрена, Алекс… Оп, зелёный свет. Как хорошо, не надо выкручиваться и оправдываться. Снова потащил его за собой.              Я вёл его мимо витрин и вывесок, ощущая себя проводником по запретным территориям. Надо бы как-нибудь вытащить его на прогулку, показать наш город. Мне нравится, как завороженно он оглядывается по сторонам. В моём присутствии он будто бы сбрасывает с себя подрясник, становясь обычным парнем, которому чертовски нравится ноябрьская суматоха. Думаю, он не против моего «активного» давления, наглости и уверенности в том, что мы всё же имеем право на этот вечер. Полагаю, дружба со мной для него может стать антидотом от всей той пресной правильности, в которой он задыхался у отца.              — Видишь ту ретро-вывеску? — я указал подбородком на старый кинотеатр. — Нам туда. Билеты с меня, так что не вздумай лезть за кошельком. Считай это моим пожертвованием в пользу бедных семинаристов.              Филипп рассмеялся и толкнул меня плечом.              — Ты мыслишь стереотипами. Думаешь, раз я в семинарии, то питаюсь исключительно святым духом, а в свободное время посыпаю голову пеплом и каюсь в том, что посмотрел на рекламу колы?              Я хмыкнул, придерживая дверь кинотеатра. В нос ударил запах попкорна. Лучший освежитель воздуха после ладана.              — Примерно так я тебя и представлял. Овсянка на воде, сон на жёстких досках и бесконечные размышления о бренности бытия. Разве нет?              — Если бы! — Фил заговорщицки понизил голос, когда мы встали в очередь. — Ты бы видел нашу братию, когда ректор не смотрит. У нас в спальном корпусе такие баталии в мобильные игры идут, что любой киберспортсмен позавидует. А один парень из моего курса умудряется проносить под подрясником наушники и слушает тяжёлый металл прямо на лекциях. Говорит, ритм помогает не заснуть, когда канон слишком длинный.              Я невольно улыбнулся. Образ патлатого семинариста под грохот барабанов в наушниках никак не вязался с тем образом, который вдалбливали мне родители. Семинария в моём представлении была чем-то вроде монастыря строгого режима, где из развлечений только чтение псалмов при свете лучины.              — Погоди, — я притормозил, пропуская вперёд визгливую парочку. — Ты же с отцом живёшь. Откуда у тебя взялись баталии в спальном корпусе? Вас там что, заставляют ночевать в обнимку с катехизисом?              Филипп усмехнулся.              — Не совсем. Вообще, иногородние безвылазно живут в общежитии, в том самом спальном корпусе. Считай, как в интернате. У меня там тоже есть койка и тумбочка, я там числюсь, чтобы иметь право пользоваться библиотекой и вообще считаться полноценной частью «стада». Ректор разрешил мне жить дома только потому, что отец Феофан – это отец Феофан. Но по факту я буду проводить в общаге уйму времени между лекциями и вечерней службой. Так что я одной ногой в «миру», а другой – в этой казарме с иконами.              Я хмыкнул, придвигаясь к нему чуть ближе. Толпа в фойе гудела, и мне приходилось наклоняться к его уху. Удивительно, что на ужастик собралось так много народу.              — То есть ты у нас живёшь в комфорте, а к пацанам заходишь чисто постримить их грехопадение?              — Скажешь тоже, — Фил забавно сморщил нос. — Я такой же, как все. Те же послушания, те же нагоняи от инспектора. Просто спать ухожу к отцу. Но братия меня за своего держит. В Пенсильвании в комнатах иногда мы до такого доходили...              — До чего? — я вскинул бровь, невольно представляя, до чего могут дойти молодые парни в закрытом мужском коллективе. — Сжигаете запретную литературу?              — Пьём контрабандный энергетик и спорим о смысле бытия до трёх ночи, — рассмеялся он.              Я посмотрел на него по-новому. Значит, не такая уж это и герметичная клетка. Обычные пацаны, обычные тупые приколы. Мне стало даже немного жаль препода, который думает, что читает лекции будущим святым, пока под подрясниками у них грохочет какой-нибудь Slipknot.              — Ладно, убедил. Вы не святые. Но ты-то? Ты же не такой, как они. Ты вон как за руку держишься, будто боишься, что я тебя сейчас в ад утащу.              Филипп замолчал, и я испугался, что перегнул.              — Я… часто мёрзну, Алекс, — печально сказал он. — Поэтому рад принять твоё тепло. В семинарии, кстати, всегда сквозняки. А так да, я тоже не святой. И не надейся, что я буду читать тебе нотации, если ты решишь взять чипсы вместо овощного салата. Я такой же человек, и мне тоже хочется… иногда дышать, без присмотра сверху.              Я подошёл к кассе и выложил деньги.              — Тогда сегодня дыши на полную, — бросил я, забирая билеты.              Его «человеческий» трёп немного усложнял задачу, потому что с «обычным парнем» Филиппом мне хотелось гораздо большего, чем смотреть ужастики в зале.              — Попкорн? — спросил я.              — Нет, мне нельзя.              — Почему? — искренне удивился я.              Он нахмурился, опустив глаза.              — Эм… — выдавил улыбку. — Просто нельзя.              Я не стал давить. Нельзя, значит нельзя. Может, на диете, может, постится, хрен его знает. Взял себе колу, а ему воду. Оказывается, газировку он тоже не пьёт.       Мы пошли в зал.              — Сюда, — я кивнул в сторону кресел.               Третий ряд, центр. Свет начали гасить.              — А ты боишься? — шёпотом спросил я, когда на экране стали крутить рекламу и трейлеры.              — Чего? — так же шёпотом ответил он.              — Ужастиков. Ты же потом плохо спишь.              — Нет, больше скримеров. Монстры меня не пугают, а вот когда из тишины бабахает – жутко.              Экран погас. Начался фильм. Я забыл, как он назывался, но там были демоны, священник-алкоголик и милая женщина, которую типа сняли на киноплёнку, она вся такая бегала счастливая, светлая, волосы развиваются назад, она смеётся, а потом херакс – и её убивают в первой сцене. По итогу она вернулась злым духом. Классика.       Но, как по мне, этот фильм ужасен. Дело не в том, что монстры оказались плоскими и картонными, а актёры вечно спотыкались на ровном месте, потому что режиссёр забыл сказать им, что пол вообще-то ровный. Картина, так-то, была красивой. От операторской работы хотелось завыть – как можно так хорошо снимать подобное дерьмо? У меня на такой случай даже есть собственное выражение: настолько херово, что аж хорошо. Актёры старательно хмурили брови, изображая предсмертную тоску, свет загадочно падал на их лица, и музыка нагнетала в нужных местах, но вот демоны… ёбаный в рот. Очередной рогатый урод с горящими глазами разорвал когтями грешника и зал ахнул. Сзади нас прошептали: «Господи, спаси и сохрани». Филипп, увлечённый, подался вперёд и, по-моему, его губы тоже зашевелились в молитве. Я же думал о том, что создатели этого фильма ничего не понимают.       Рога. Копыта. Огонь. Рык. Серьёзно? И это всё, на что хватило фантазии? Целый отдел художников, консультанты-оккультисты, наверное, бюджет миллионный, и они пришли к козлиным ногам? Демоны не рычат. Они говорят тихо, интимно, и их голос обволакивает твою душу, и ты мараешься в их ласке, завороженный красотой их музыкальных пальцев, тебе хочется касаться к их рукам, и хочется, чтобы их руки касались тебя в самых непристойных местах. Я знаю такие руки. Они недавно затягивали галстук на моём горле. И глаза, вообще-то, у демонов совсем не такие страшные. В них хочется тонуть. Ты смотришь в них, и ощущаешь себя под гипнозом.              Очередной монстр пафосно стал размахивать перепончатыми крыльями, а я почувствовал ужасную скуку. И раздражение. Вот выйдут все эти зрители из зала, и будут думать, будто бы знают, как выглядит Тьма, а сами даже не догадываются, что она ходит по их улицам и курит у забора. И поправляет кривые галстуки соседским парням. И они ни за что не узнают, насколько Тьма на самом деле близка к ним, потому что она совсем не брызжет слюной и не сверкает красными линзами.              — Ну и бред, — прошептал я.              Филипп повернулся ко мне.              — Ты про что?              — Про демонов. Они так не выглядят.              — Откуда ты знаешь? — с усмешкой спросил он.              — Да так… — я сделал вид, что размышляю. — Подумай сам – если ангелы существа света, бесплотные и прекрасные, то падшие ангелы – это те же ангелы, только сломленные. Значит, в них должно оставаться что-то прекрасное и страшное одновременно. Вряд ли они бегают с козлиными ногами.              Он тихонько просмеялся себе под нос и вновь переключил внимание на фильм. В зале наступила тишина. Герой затаился за дверью. Демон ходил где-то рядом, тяжело дыша в микрофон. Сзади нас судорожно сглотнули, а потом резко, на всю громкость по залу раскатилось зловещее БАБАХ!       Филипп дёрнулся всем телом и его пальцы вцепились в мой рукав, наверное, перепутав с подлокотником.              — Бу, — прошептал я, наклонившись к его уху.              Он смущённо отдёрнул руку, а я перехватил его ладонь и сцепил наши пальцы в замок.              — Не бойся, — тихо сказал я. — Это ведь просто кино. Закрыть глаза ладошкой?              — Я не боюсь, — проворчал он.              Мы сидели так несколько минут. На экране разрывали очередную жертву, а я держал его холодную руку в своей и думал о том, что его тонкие пальцы, наверное, никогда не бывают тёплыми, что его тело не умеет греть себя само, как мой разум не умеет успокаиваться сам. И что, может быть, мы оба ищем кого-то, кто согреет нас извне. Он отдёрнул руку, только когда началась сцена погони. Я обиделся совсем немного, мне очень понравилось касаться его в темноте.              Когда фильм закончился, демонов победили святой водой и коллективной молитвой, ангелы спустились с небес в виде световых столбов, а грешники раскаялись и умерли с умиротворёнными лицами, мы вышли на улицу.              — Как тебе? — спросил Филипп.              — Полный бред, — ответил я.              — А мне понравилось, — он засмеялся. — Кроме демонов. Ты прав, их изобразили совсем неправдоподобно. Но идея искупления хорошая. Даже последний грешник может спастись.              — Это христианская идея, — сказал я, глядя на дорогу. — Я считаю, что все грешники должны ответить за свои грехи, и что раскаяние им не поможет.              Филипп красноречиво прокашлялся.              — Слушай, а ты не хочешь зайти ко мне сегодня? В смысле, сейчас, после кино? Я бы хотел побыть с тобой ещё немного.              Он произнёс это так быстро, что я ухватил очень неприличный подтекст и одёрнул себя, чтобы не опошлить момент. Повернулся к нему. Он нервно кусал губу, ожидая ответ.              — Давай лучше завтра, — сказал я. — Ты сам говорил, отца не будет. Я бы чувствовал себя куда более комфортнее, зная, что мы только вдвоём.              Его зрачки расширились, я подавил ухмылку. Достал телефон, вызвал такси.              — Минут через пять будет, — сказал я и погасил экран.              Он пнул камушек.              — Алекс, — из его уст моё имя прозвучало очень интимно. Я закрыл глаза. Захотелось, чтобы он повторил его снова таким же надрывным голосом. — А ты правда хочешь посмотреть со мной тот фильм? Или ты так, из вежливости?              — Я не умею быть вежливым, — ответил я, открывая глаза. — Я правда хочу посмотреть с тобой фильм.              Ветер усилился, швыряя в лицо ледяную крошку. Ноябрь всё-таки решил выдать нам первый снег. Филипп стоял, втянув голову в плечи, и я видел, как он мелко дрожит. Его «свобода» выходила ему боком.              — Иди сюда, — буквально потребовал я, снимая с себя пиджак.              Схватил его за плечи и притянул к себе, накидывая на него свою одежду. Филипп сначала окаменел, затаив дыхание, но потом выдохнул мне в ключицу и уткнулся носом в мою шею.              — Ты совсем ледяной, — пробормотал я. — Из чего ты сделан, паломник? В тебе вообще есть хоть немного огня?              — Весь мой огонь уходит на то, чтобы не заснуть в семинарии, — глухо отозвался он из-под моего пиджака. — Алекс… твоё сердце очень быстро стучит.              Это потому, что ты стоишь слишком близко, Фил. И потому что сердце мокрушника, солнышко, неритмичное.              — Это от кофе, — ляпнул я.              Мы постояли так пару минут. Мне не хотелось его отпускать. Хотелось забрать его с собой в ту темноту, где не нужно притворяться, где можно быть злым, грустным и… живым.              — Слушай, — я чуть отстранился, заглядывая в его блестящие глаза. — Такси сейчас подъедет, но ты поедешь один.              Он нахмурился, не ожидая такого поворота.              — А ты? Мы же…              — А я хочу пройтись, — я перебил его, высвобождая из своих объятий, хотя руки зудели от желания притянуть его обратно. — Мне нужно проветрить голову. Слишком много впечатлений для одного вечера. Демоны, искупление, техподдержка Бога…              Я соврал. Голову мне проветривать не нужно, она и так пуста и холодна, как замёрзшее озеро. Как замёрзший Фил. Просто я чувствовал, что если поеду с ним в одной машине, в этой тесной, полутёмной коробке такси, то не удержусь. Я либо сорву с него его крестик, либо напугаю так, что он завтра не откроет мне дверь. Мне нужно было остаться одному со своим «зверем», чтобы не дать ему сожрать Филиппа раньше времени.              На дорогу вывернула машина с шашечками и мигнула фарами.              — Твоё такси, — я подтолкнул его к обочине.              Филипп сделал шаг к машине, но внезапно остановился и обернулся.              — Алекс?              — Что?              Он подбежал ко мне, и я не успел даже моргнуть, как почувствовал его сухие губы у себя на щеке. Душа рухнула в пятки.              — Спасибо за вечер, — прошептал он мне в ухо, обдав тёплым дыханием. Хоть что-то тёплое… — И за то, что согрел. До завтра?              — До завтра, — ответил я севшим голосом.              Он скользнул на заднее сиденье такси, и машина тронулась, увозя его подальше от меня. Я стоял на пустом тротуаре, прижав пальцы к щеке, которая горела так, будто на ней поставили клеймо, и не мог унять своё сердцебиение.       Крупные хлопья снега осели на моих волосах. Я закурил, глядя вслед красному свету габаритов.              Ты даже не представляешь, Фил, во что вляпался. Я же теперь не смогу делить тебя с твоим Богом.              Меня передёрнуло от озноба. Пробежали мурашки. В области шеи больно заныло, и я шикнул, потирая её. Стало не по себе. Вообще стало так некомфортно, будто за мной кто-то наблюдает…       Я резко обернулся. Вроде как, никого… я один на пустынной улице, но… Погоди-ка, мне кажется, или на другой стороне, под деревом, стоит знакомый силуэт и курит?..              Я моргнул.       Нет, никого. Показалось…