Ave, Хозяин!

      Я влетел в свою комнату, прежде чем родители вернулись домой. Галстук стягивать не стал, не захотел. Прислонился спиной к двери. Дыхание никак не хотело выравниваться, и мне было ужасно стыдно за себя. Уставился на свёрток в своих руках. Обычный чёрный мусорный пакет. Такие лежат у мамы под раковиной. Да, совсем обычный, если бы не одно «но». Этот пакет я узнаю из тысячи. Я сам заматывал его скотчем, сам прятал в баке и сам едва не обосрался от страха, когда не нашёл его на месте. Неужели Калеб его вытащил? Ничего не понимаю. А, может быть, в пакете вовсе и не моя одежда? Ну да, конечно, продолжай утешать себя, Алекс.       Можно было бы открыть и взглянуть, что же там внутри, чтобы убедиться наверняка, но как только представлю, какой тошнотворный запах может охватить мою комнату…       Б-р-р. Перед родителями я точно не смогу оправдаться.       Мне очень жутко. При чём я вовсе не боюсь за себя и не боюсь, что меня словят. Нет, ну, немного, конечно, ссыкую, но даже если меня и посадят, то виноватым я себя не ощущаю. Жутко мне от того, что я не могу смекнуть, что за игру ведёт Калеб. Неужели он действительно знает каждый мой шаг?       Мудак. Вытащил мою одежду и хранил её, пока я сходил с ума, ожидая обыска. Зачем он вернул мне мой же пакет? Зачем он прикрывает мою задницу? И куда мне, блять, прятать улику? В тайник под половицей? Места не хватит. И снова же – запах! А что, если…              Я отворил шкаф и запихнул пакет поглубже. После службы попробую снова свалить в лес.       За дверью загрохотало. Я услышал, как вернулись родители. Мама наверняка помчалась в ванную. Отец гаркнул про время. Я вышел в гостиную.              — Алекс! — рявкнул из спальни отец. — Ты где? Мы опаздываем!              — Я уже готов, — выкрикнул я в ответ. — Жду вас.              В комнату, застёгивая на ходу серёжку, влетела мама. Она кричала отцу, чтобы он нашёл её молитвослов. Я плюхнулся на диван.       Каждый будний вечер одно и то же. Они врываются домой так, будто за ними гонится сам дьявол, и начинается бесконечный, выматывающий спектакль. Мать мечется между ванной и спальней, на бегу втирая крем и дёргая платок с вешалки. Отец, багровый от напряжения, ищет то запонку, то ремень, то этот молитвослов, который мать вечно забывает то на комоде, то на кухне, то бог знает где ещё. Крики, хлопанье дверец шкафа, топот, дребезжание флакончиков на трюмо. И каждый раз одно и то же оправдание: работа, пробки, начальник-идиот. Как будто Господь Бог сидит на небесах с секундомером и вычёркивает из списка праведников тех, кто опоздал на службу на пару минут.       Сколько я себя помню, они всегда опаздывали. В детстве меня это бесило. Мы влетали в храм последними, бабки у входа неодобрительно поджимали губы, а мать потом ходила сама не своя и обещала в следующий раз выйти на час раньше. Следующий раз наступал, и всё повторялось.              Сейчас они оденутся, отец выйдет первым, будет ждать у двери, поигрывая ключами. Мать выпорхнет следом, поправляя платок, и скажет: «Ну что, готовы?». И мы поедем. Как ездили вчера, и как поедем завтра. Как будто ничего не случилось. Как будто Нора не кричала в лесу, пока они тушили свет в спальне и желали друг другу спокойной ночи.              Я прикрыл глаза. Надеюсь, я когда-нибудь смогу перестать злиться на мир за её смерть. Смогу её когда-нибудь отпустить… Мне так больно. Мне хочется упасть на колени и реветь навзрыд.              — Алекс! — снова гаркнул отец, на этот раз из коридора. — Ты уснул там? Поднимайся, выходим!              Я открыл глаза и медленно встал с дивана. Спектакль продолжается. Я поправил галстук, натянул вежливую улыбку и пошёл к двери. Пора ехать, молиться за упокой души моей сестры вместе с людьми, которые забыли её имя.              

†††

             В машине родители спорили о дороге до церкви. Мама считала, что надо ехать через центр, где ровнее асфальт, отец настаивал на короткой дороге через лесополосу. Я сидел сзади и слушал их вполуха, пока мама не завела свою любимую песню. Я упустил момент, когда они начали говорить о новостях.              —…весь город только и делает, что трезвонит об убийстве, — говорила мама. — Я встретила сегодня в булочной Розали, бедняжка прямо дрожала от ужаса. Такой кошмар! Представляете, прямо в нашем лесу, живодёр какой-то завёлся!              — Не живодёр, — мрачно поправил её отец. — Сатанист. Я слышал, там нашли ритуальную атрибутику.              Мама охнула и перекрестилась. Не сводя с окна глаз, я спросил:              — И это всё, о чем вы теперь будете говорить?              — А ты что, хочешь, чтобы мы молчали? — мама повернулась ко мне. — В городе такой ужас творится, а ты всё в своих мыслишках витаешь.              — Меня уже тошнит от этих разговоров. В колледже только об этом и гудят. В автобусе тоже. Теперь ещё и вы.              — Так ведь это же важное событие! — мать нервно затеребила ремешок сумочки. — Ты сам подумай! В нашем-то тихом городке и вдруг такое!              — Важное событие? — я повернул голову. — А когда мою сестру, вашу дочь, нашли в лесу с вывернутой шеей и следами изнасилования – это было какое событие? Почему вы тогда не говорили о ней? Почему вы все заткнулись и стали облегчённо молиться?              Отец злостно покосился на меня через зеркало заднего вида. Мама замерла вполоборота, открыв рот, но не издав ни звука. Я заметил, как на её лице отразилась боль, а затем – обида. Извините, что посмел нарушить ваш хрупкий обет молчания.              — Алекс, — угрожающе заговорил отец, — не смей...              — Я просто спросил, — перебил я, глядя на его затылок. — Ведь если чужое убийство вы воспринимаете как «важное событие», которое мы должны обсуждать, то почему своё мы похоронили вместе с Норой?              Мама всхлипнула. Её плечи задрожали. Отец резко затормозил у ворот церкви и машина встала, как вкопанная.              — Выходи, — бросил отец через плечо.              Я открыл дверцу и вышел. Мама, кажется, заплакала. Ну и пусть. Сколько можно играть в семейку из рекламного баннера, у которой всё хорошо и где все друг друга любят? Раздражает.       Я сел на каменный парапет, который служил здесь забором, достал телефон и уставился на заставку. Там мы с Норой всё ещё вместе, и она мне всё ещё улыбается. Фотография старая, сделанная за год до её смерти. Она в жёлтой футболочке, на которой изображён котёнок, с двумя косичками и щенячьей улыбкой, показывает язык в объектив. Я, тогда ещё нормальный пацан, держу её за плечо. Нас фоткал дядя Ноа, где-то ещё распечатанная лежит. Кажется, в тумбе под телевизором. Надо бы достать ту фотографию, купить рамку и поставить в своей комнате. Судя по всему, Нора больше никому в этой семье, кроме меня, не нужна.       Скучаю за дядей Ноа. Он был единственным, с кем я мог нормально поговорить, не фильтруя речь.              Дядя Ноа – старший брат моего отца. Они всегда были разными, как лёд и пламя. Мой отец человек набожный, правильный, застёгнутый на все пуговицы, в то время как дядя Ноа – балагур, выпивоха, заядлый рыбак и единственный человек в этой дыре, который никогда не ходил в церковь и не делал вид, что верит. Хотя нет, вру. Пару раз он приходил с нами, потому что отец заставлял, но это случалось очень редко. Мать его недолюбливала. Говорила, что от него «пахнет табаком и дурью», но когда Нора была жива, дядя Ноа был у нас частым гостем. Он обожал её. Она называла его «Ноа-медведь», потому что он был крупный, лохматый и всегда рычал, когда подкидывал её к потолку. Он приносил ей шоколадки и криво плёл косички, которые она не давала переделывать. Ещё он любил рассказывать истории про дальнобойщиков, с которыми когда-то работал.       После смерти Норы он был единственным, кто не пытался меня утешить молитвами. Он вообще никогда не говорил, что «она в лучшем мире» или «Бог призвал агницу».       Блять, я просто не могу! Меня выносит с этого слова! Какая нахер агница?! Да, она была чистым, невинным дитя, но не ягнёнком. Хотя растерзали её точно как скот.       Помню, мы сидели с дядей Ноа на крыльце, курили одну за одной и молчали. Иногда мы могли просидеть так час-два, не проронив ни слова, и, клянусь, его молчание было лучшим утешением, которое мне кто-либо предлагал. Когда полиция начала своё «расследование» – а на деле просто просиживала штаны, – дядя Ноа был единственным взрослым, кто реально пытался что-то сделать. Мы вместе ходили в участок. Я помню, как он вваливался в кабинет к следователю, хлопал ладонью по столу и орал: «Вы чё, суки, ослепли?! Маньяк по городу ходит, а вы бумажки перекладываете!» Он требовал сводки, требовал списки подозреваемых, требовал, чтобы прислали людей из соседнего округа. Он ездил со мной по всем местам, где Нора была в тот день, опрашивал людей, стучал в двери. Мы часами колесили по лесу, высматривая следы, что угодно! Он никогда не говорил: «Это бесполезно», но, к сожалению, быстро сломался. Когда дело официально спустили, когда следователь в третий раз повторил: «Нет улик», когда последний свидетель сказал: «Я не помню», и внезапно передумал давать показания, мы вышли из участка, он закурил, посмотрел на меня уставшими глазами и сказал: «Знаешь, Алекс, в этом проклятом городе справедливости нет. Её прикопали вместе с нашей девочкой, пока местные святоши крестились и отводили глаза».              Он уехал через три дня. Помню, как стоял на крыльце и смотрел на его пикап, гружёный пожитками. Он опустил стекло, высунул руку и помахал мне на прощание. Я знал, что дядя Ноа не вернётся. Позже мать говорила, что он уехал к какой-то старой подруге. Отец никогда о нём не говорит. Ещё одно имя под запретом. Ещё один человек, которого наша семья похоронила раньше, чем его тело попало в землю.              Родители вышли из машины. Я наблюдал, как они идут ко мне по дорожке. Мама семенила первой, придерживая платок и глядя под ноги, чтобы не запылить туфли. Отец грузно шагал следом. И пусть его лицо ничего не выражало, но я знал, что он осуждает меня за сцену в машине. Я даже знаю, что будет дальше. Сейчас мы все напялим маску благочестивых христиан, которые оставят все дрязги за порогом церкви, быстренько помиримся, отстоим литургию, а дома снова будем делать вид, что ничего не было.              — Алекс, — отец остановился в двух шагах от меня и кивнул в сторону входа, — заходи.              Я не двинулся. Телефон в моей руке погас, и я сунул его в карман брюк.              — Не пойду.              Мама замерла на полушаге и обернулась. Губы её приоткрылись. Отец нахмурился и шагнул ближе.              — Что значит «не пойду»? Мы на службу опаздываем. Вставай.              — Я сказал, что не пойду. Ты прекрасно меня слышал.              Он выдохнул через нос и оглянулся на мать, ища поддержки. Она подошла ближе и попыталась взять меня за локоть.              — Сыночек, ну перестань. Я понимаю, ты расстроен, но...              Я выдернул руку и встал с парапета, нависнув над ней. Она отшатнулась.              — Я не хочу. Вы сидите в машине и обсуждаете чужое убийство, как сериал! «Ах, кошмар, живодёр завёлся! Ах, ритуальное убийство, как интересно!» А когда убили вашу дочь, когда её выпотрошили в лесу, вы через месяц запели «Благослови, душе моя, Господа», и стали креститься на каждую икону, которую купили себе в утешение!              — Замолчи! — злостно рявкнул отец.              — Нет, не замолчу! — я развернулся к нему всем корпусом. — Вы лицемеры. Вы все лицемеры! Вы молитесь Богу, который отдал Нору какому-то уроду, а потом позволил этому уроду спокойно жить дальше, пока вы били поклоны и целовали оклады! Вы даже не попытались найти его! Никто не искал, кроме меня и дяди Ноа! Дело закрыли, и вы просто заткнулись! Я ненавижу вашу слабость и ваше бездействие!              Отец стал белым как мел. Я заметил, как он сжал кулаки и уже представил, как он сейчас ударит меня. Я даже захотел, чтобы он ударил. Захотел, чтобы я смог ударить в ответ, чтобы вся их фальшь наконец-то треснула. Мне захотелось сказать ему всё самое худшее, что вертелось на языке – про то, что я слышу, как он стонет в подушку этот ебучий «Отче наш» каждый вечер, пока его сын в предвкушении ждёт наступления глубокой ночи, лишь бы достать свою папку и решить, как именно сегодня он обескровит очередного ублюдка и…              Взвизгнули тормоза.       Мы все трое обернулись на режущий звук. Во двор церкви, подняв облако пыли, влетела полицейская машина. Дверца распахнулась и из неё вылетел Калеб. Судя по его лицу, он был зол. Все его прежние ухмылочки, ленивое превосходство и смакование моей паники исчезли. Его скулы заострились, челюсть была сжата, а ярко-синие глаза метали молнии. Он захлопнул дверцу и на секунду замер, оглядывая нас троих. Задержал взгляд на мне. Выдохнул. Натянул на лицо маску вежливости и направился к моим родителям.              — Мистер и миссис... — он запнулся на нашей фамилии, будто не помнил её, — добрый вечер.              Мама, которая всё ещё никак не могла взять себя в руки после моей тирады, выдавила ответную улыбку.              — Ах, господин Калеб, вы нас напугали! Что-то случилось? Вы очень взвинчены.              — Пустяки. Решил проблемку на работе быстрее, чем ожидал. Отец Феофан, благослови его Господь, великолепно проводит службу. Очень люблю местный хор. Спешил, боясь, что опоздаю.              Мама растаяла мгновенно. Она обожала, когда хвалили их церковь, их батюшку, их хор. Это возвращало её в привычный уютный мирок.              — О, да-да, вы правы! А вы знаете, новое сопрано – это наша Розали, мы как раз...              — Непременно послушаю, — он вежливо склонил голову и перевёл взгляд на меня. — Алекс, вечерочек добрый. Что с лицом?              Я стоял у парапета, неумело скрывая злость после скандала.              — Не слушается, — проворчала мама.              — Ругаешься с родителями? — осуждающе спросил он, и уголок его рта чуть дёрнулся. — Нехорошо.              Не твоё дело, Калеб.              Его взгляд стал жёстким, и я почувствовал себя щенком, который напрудил в его тапки и ждёт, когда хозяин ткнёт носом в лужу.              — Я понимаю, возраст, нервы, учёба, — продолжал он. — Но родители у тебя хорошие. Верующие люди. Мать плачет, отец сам не свой. А ты что? Устроил сцену у храма. Хочешь, чтобы прихожане выбежали на твои крики? Ты об этом подумал? Нет. Ты подумал только о себе.              Я перевёл взгляд на мать. Она кивала, прижимая ладонь к груди, и смотрела на Калеба так, будто он только что прочитал лучшую проповедь в её жизни. Отец тяжело выдохнул.              — Вот и я ему о том же твержу, — подал он голос. — Совсем от рук отбился.              Калеб кивнул ему с видом полного понимания, а затем снова повернулся ко мне. Его синие глаза буравили меня насквозь, и под их тяжестью моя злость оседала, превращаясь в раздражение.              — Семья – это главное, Алекс, — процедил Калеб. — Неважно, какие у вас разногласия. Нельзя выносить ссору на порог храма. Ты же взрослый парень. Умный. Начитанный. Сам лекции по уголовному праву слушаешь. Должен понимать, что ответственность начинается не с кодекса, а с уважения к тем, кто тебя вырастил.              — Именно! — мама всхлипнула и шагнула ко мне. — Я же тебе говорила, сыночек. Господин Калеб, спасибо вам. Вы так правильно всё говорите.              — Всего лишь напоминаю парню то, что он и сам знает. Иногда хочется высказать всё, что на душе, не подумав, куда эти слова приведут. А слова, они знаете, бывают хуже пуль. Особенно когда сгоряча сказаны. Я просто рад, что успел вмешаться, пока твой талантливый язык, Алекс, не натворил глупостей, о которых ты бы потом пожалел. Не так ли?              Он по-прежнему смотрел на меня, и в его взгляде я читал то, что моим родителям никак не увидеть. Они думали, он говорит: «Алекс, ая-яй, нельзя грубить старшим», а на деле имел ввиду примерно следующее: «Ты едва не сболтнул при них то, о чём тебе надо молчать до самой смерти. Я буду контролировать твой рот так же, как твой ошейник, и только я решу, когда тебе можно гавкать».              — Так, — выдавил я, опуская глаза.              Мать промокнула глаза платком, а отец поджал губы и смотрел на меня с немым укором.              — Ладно, — сказал Калеб, смягчая тон, и хлопнул меня по плечу. — Хватит нотаций. Иди в храм. Служба начинается. Не заставляй родителей ждать.              Он настойчиво развернул меня лицом к дверям.              — Не-не, стой, — залепетал я, оборачиваясь. — Я не пойду на службу. Я не хочу.              Калеб нахмурился и спросил:              — Чего это ты не хочешь? Хор уже поёт. Розали там, — он подмигнул моей матери, и та закивала, заулыбалась. — Неудобно перед Богом, ей-богу.              — Я серьёзно, я...              — Давай-давай, — перебил он и легонько подтолкнул меня к дверям. — Не расстраивай родителей. Сделай маме приятное. Что ты как маленький? «Не хочу, не буду». Ступай.              Он говорил это так непринуждённо, что со стороны и правда выглядело, будто бы добрый сосед увещевает нерадивого сынка, да вот пальцы его на моём плече сжались крепче, а голос для меня прозвучал приказом. Я знал этот тон. Я уже слышал его в подвале.       Родители выжидающе смотрели на меня. Мама всё ещё улыбалась, но в её глазах стояла мольба: «Пожалуйста, не позорь нас снова».       Я покорно пошёл к дверям храма.              — Вот так, — донеслось сзади от Калеба. — Молодец. Хороший мальчик.              Меня аж перекосило. Эта фразочка уже стала бесить.       Родители, опомнившись, засеменили следом. Мама щебетала про то, какой господин Калеб вежливый, а отец осуждающе буравил меня взглядом. Будь я маленьким, меня бы, непременно, после службы выпороли за непослушание.              Я обернулся в дверях. Калеб с места не двинулся. Когда моя мама обратила на него внимание и повернулась тоже, он вдруг звонко ударил себя по лицу и пролепетал:              — Забыл кое-что в машине. Вы идите, я догоню.              Он пошёл обратно, а мама ухватила меня под локоть и затащила внутрь. Последнее, что я увидел – Калеб садится за руль и захлопывает дверцу.       В церковь он больше не вошёл.              Сначала я стоял у колонны, где обычно стояла наша семья, и пытался унять дрожь в ногах. Отец уже занял своё место, мать пристроила сумочку на скамеечку и перекрестилась на Царские врата. Я повторял за ней все движения, но разум был не здесь. Раз за разом я оборачивался на входную дверь, ожидая увидеть, как она приоткроется, и в щель проскользнёт его тёмная фигура. Но дверь не двигалась. Калеб не заходил.              — Алекс! — мать шикнула на меня, потому что я забыл поклониться, и я послушно согнулся в пояс.              Попытался сосредоточиться на службе. Бесполезно. Сначала – да, я смотрел на батюшку, на золото облачения, на огоньки свечей у иконы Богородицы. Но потом взгляд сам собой сполз вправо, туда, где у амвона стоял Филипп. Он был в том же белом стихаре, что и вчера. Русые волосы, которые он так смешно убирал с лица коротким движением головы, сейчас были приглажены, но одна прядь всё равно выбилась и упала на лоб. Он стоял боком, держа перед собой богослужебную книгу, и читал про себя, слегка шевеля губами. Его длинные пальцы придерживали страницу у самого корешка, и я вдруг подумал о том, как эти пальцы утром обхватывали лямку рюкзака. Как он смотрел на меня в автобусе, когда говорил: «О, это же про меня».              Воу, что-то в жар бросило…       Горло стянуло.              Не знаю, как это описать. Тут я красноречием не блистаю. Вообще, чувствую себя очень потерянным, будто меж двух огней нахожусь. Я не могу понять, что я испытываю рядом с Калебом. С ним я словно проваливаюсь в ледяную воду, как те жертвы Титаника. Мне страшно, мне больно, у меня перехватывает дыхание, но я не хочу выныривать. Мне хочется, чтобы он сломал меня и собрал заново, уже под себя. А вот с Филиппом…              Я вздохнул, закрывая глаза. Судя по движению рядом, мама посмотрела на меня. Отвернулась.       С ним тоже больно, но совсем по-другому. Он будто солнышко, которое слепит меня даже сквозь закрытые веки.       Я открыл глаза.              Да, Филипп красивый. Он вовсе не похож на модель, которая красуется на обложке журнала, и совсем не похож на айдола или актёра в кино. У него нет этих острых скул, нет хищного прищура и сексуальной агрессии. Он красивый, как старые фрески. И эти ресницы… Я, блять, не знаю, зачем парню такие ресницы! И пальцы… да, опять эти пальцы! Худые, с аккуратными ногтями, и когда он переворачивает страницу, я ловлю себя на мысли, что хочу, чтобы он вот так же перебирал мои мысли. Хочу, чтобы он смущённо улыбался мне и тут же прятал свою улыбку, боясь, что я украду её у него. А я уже её украл. И прокручиваю её в голове весь день!       Боже, неужели я влюбился?..              Я вдруг понял, что мне хочется его защищать. Это глупо. Он взрослый, он семинарист, у него есть отец и, наверное, куча друзей. Но мне хочется стоять между ним и всем дерьмом окружающего мира. Между ним и лесом, в котором водятся такие, как Риверс и я. Между ним и церковью, которая сделает из него такого же лицемера, как мои родители. Между ним и… Калебом. Особенно между ним и Калебом. Потому что если Калеб захочет… я уже знаю, как он умеет забирать. Догадываюсь. А Филипп... Филиппа я отдавать не хочу. Он единственное светлое пятно во всей этой клоаке. Единственное, что не пахнет кровью и не воняет тухлятиной. Я хочу, чтобы он остался таким же. Чистым. Нетронутым. Не надо его пачкать. Даже я не смею к нему прикоснуться! Только в своих фантазиях. Но не наяву, нет. Хочу, чтобы его пальцы никогда не касались того, чего касались мои. Чтобы он никогда не узнал, каково это, стоять на коленях перед кем-то, кто держит твою цепь. Даже передо мной, даже если я этого желаю…              Филипп посмотрел на меня, и я стыдливо опустил глаза. Сердце ускорилось. Ладони вспотели.       Господи, если ты есть – не дай ему узнать меня. Не дай ему приблизиться ко мне. Не дай мне его испортить и не дай Калебу прочитать мои мысли, потому что если он их прочитает – Филиппу конец. И мне вместе с ним.              Я покосился на входную дверь. Никого.              Хор гремел. Ладан плыл. Филипп подал кадило отцу и обернулся через плечо. Его взгляд опять нашёл меня. На этот раз я не отвёл глаз. Смотрел на него в упор, и внутри у меня боролись два желания: встать на колени перед Калебом и заставить Филиппа встать на колени передо мной. И то, и другое было одинаково неправильно. И одинаково желанно. И да, я знаю, что противоречу сам себе.              — Господи, помилуй, — пропел хор.              — Помилуй, — прошептал я.              

†††

             Прихожане вывалились на паперть толпой, и вечерний воздух мгновенно пропитался запахом одеколона и сигарет. Я отошёл подальше от прихожан, засунул руки в карманы и ждал, пока родители закончат свои пляски вокруг знакомых. Мать уже порхала от одной старушки к другой, собирая сплетни, а отец застрял у ограды с каким-то мужиком, и они, судя по выражению лиц, обсуждали далеко не погоду.              — ...прямо в лесу, ты представляешь? — донеслось до меня от группы бабок, стоявших в двух шагах. — Говорят, крови было как на скотобойне!              — Да тише ты! — зашипела вторая, косясь на отца Феофана, который благословлял кого-то у входа.              Я хмыкнул и перевёл взгляд на парковку. Машина Калеба всё ещё стояла там, но его самого видно не было. Сзади я услышал голос матери:              — Господин Калеб! Как вам служба?              Я дёрнулся и обернулся. Калеб стоял в трёх метрах от меня, у самой паперти, и мило улыбался моей маме. Он держал в руке программку службы, которую обычно раздавали у входа. Откуда, блять, он её взял? Он не заходил в церковь. Я не видел его внутри. Ни на минуту. Я был уверен, что его там не было, но вот он стоял свежий и спокойный, будто только что причастился.              — Служба была великолепна, — ответил он своим низким голосом. — Хор... ох, этот хор! Особенно солистка. Вы абсолютно правы. У Розали действительно ангельский голос. И внешность под стать.              Мать расцвела, как майская роза, и бросила на меня многозначительный взгляд. Я стоял столбом.              — О да, Розали – чудесная девочка, — подхватила она. — Из прекрасной семьи, скромница, умница... И, между прочим, совершенно свободна.              Калеб с ухмылкой покосился на меня.              — Знаете, миссис, — сказал он, не сводя с меня глаз, — мне кажется, Розали очень славно смотрелась бы рядом с вашим Алексом.              — О, я всегда это говорила! Розали просто сокровище!              — Конечно, — проворчал я, глядя на Калеба. — Просто сокровище.              Он выдержал мой взгляд, и я заметил, как он сдерживает смешок. Он забавлялся.              — Господин Калеб! — к ним подскочил какой-то мужик в мятом пиджаке, один из тех, кто вечно ошивается у церкви, не пропуская ни одной службы. — Вы ведь полицейский? Скажите, а что там с этим убийством? Говорят, это сатанисты? Правда, что там были какие-то чаши?              Калеб повернулся к нему, и его улыбка стала на градус холоднее.              — Расследование продолжается, — сказал он. — Детали разглашать не могу.              — Но вы же нашли тело! — не унимался мужик. — Говорят, оно было всё изрезано! Это правда?              — Полиция ценит ваше беспокойство, но я не вправе комментировать. Если вы заметите что-то подозрительное – обращайтесь.              Мужик ещё помялся, но Калеб смотрел на него так, что тот быстро ретировался к другим сплетникам. Я заметил, как мать нервно поправила платок. Ей было не по себе от этой темы. А я стоял и думал: «Ты не был в церкви, сукин ты сын. Откуда ты взялся? Откуда у тебя эта программка?»              Сбоку хлопнула дверь, и на паперть вылетел Филипп. Он на ходу натягивал на себя серый худак. Русые волосы были взлохмачены сильнее обычного. Он огляделся, зацепился взглядом за меня и бегом направился в мою сторону.       Мои плечи сами собой опустились. Напряжение отступило. Я невольно улыбнулся.              — Привет, — выдохнул он, заправляя выбившуюся прядь за ухо. — Я боялся, что ты уже уехал.              — Пока нет, — ответил я, и мой голос прозвучал мягче, чем я ожидал. — Ты чего так спешил?              — Хотел тебя поймать. Ты сегодня... — он нахмурился и оглядел меня с ног до головы. — Что-то случилось?              — Ничего.              Он покачал головой и сделал ещё полшага ко мне.              — Ты сегодня какой-то... не такой. Слишком серьёзный. Будто чем-то расстроенный. Даже там, у колонны, ты стоял и смотрел на меня так, будто хотел кого-то убить.              Я тихо рассмеялся.              — Это у меня лицо такое, Филипп. Не обращай внимания.              — Неправда, — он прищурился. — Когда мы ехали в автобусе, ты улыбался. А в церкви не улыбался. Я следил за тобой всю службу. Почему ты мне не улыбаешься?..              Мои губы растянулись в широкой улыбке, и я ляпнул:              — Вот, улыбаюсь.              — У тебя галстук... — он протянул руку и коснулся узла. — Он слишком туго завязан. Тебе, наверное, дышать тяжело.              Он начал ослаблять узел, а я покраснел от смущения. Запаниковал. Вдруг он увидит след на моей шее и спросит, откуда он?              — Нет! — вырвалось у меня громче, чем следовало. — Не надо. Затяни обратно.              Филипп замер. Его пальцы так и остались на моём галстуке, а огромные глаза, полные непонимания, уставились на меня.              — Но... зачем? — прошептал он. — Это же неудобно.              — Мне так нравится. Пожалуйста, затяни обратно.              Он помедлил секунду, потом осторожно потянул узел. Ткань снова сдавила горло и тут я поймал взгляд Калеба, который по-прежнему изображал вежливого слушателя для прихожан. Да вот теперь на его лице не было ни забавы, ни спокойного удовлетворения. Я нутром чувствовал, что он злится. По крайней мере, это выдавала программка, которую он недовольно сжимал.       Какой-то старик схватил его за руку и начал её трясти. Калеб резко перевёл на него взгляд, вырвал руку, поморщился и полетел к своей машине. Двигатель взревел раньше, чем дверца захлопнулась. Машина рванула с места, разбрасывая гравий, и вылетела за ворота церкви на скорости, которая здесь была неприличной. Я провожал её взглядом, пока красные габариты не исчезли за поворотом.       Он уехал взбешённый. Из-за меня? Из-за Филиппа? Из-за того, что чьи-то другие пальцы коснулись моего горла?              — Алекс!              Я дёрнулся и повернулся к Филиппу.              — Ты сегодня где-то очень далеко, — беспокойно сказал он.              — Прости. Задумался. Ты что-то спросил?              — Родители, — он кивнул в сторону, где моя мать всё ещё щебетала с какой-то прихожанкой, а отец стоял рядом, как сторожевой пёс. — Познакомишь?              — Пошли, — бросил я и шагнул вперёд.              Мать заметила нас раньше, чем мы подошли. Она мгновенно забыла про свою собеседницу и развернулась к нам всем корпусом. Зрачки её мгновенно расширились, и я уже понимал, какая цепочка мыслей образуется в её голове – её сын идёт в компании сына священника, молодого, красивого, из хорошей семьи.              — Мам, пап, — сказал я, останавливаясь перед ними, — это Филипп. Сын отца Феофана. Впрочем, вы знаете.              Филипп выступил вперёд и в приветствии наклонил голову.              — Добрый вечер. Очень приятно познакомиться. Алекс много о вас рассказывал.              Я бросил на него короткий взгляд. Я не рассказывал ему о родителях вообще ничего.       Мама мгновенно растаяла. Отец разглядывал моего нового друга, прикидывая, насколько он благонадёжен.              — Ох, какая радость! — запела мать. — Алекс, ты чего молчал, что вы знакомы? Филипп, дорогой, вы так трогательно прислуживали отцу, я прямо загляделась. И голос у вас какой приятный. Вы, случайно, не поёте?              — Немного, — Филипп улыбнулся и запустил руку в волосы, убирая непослушную прядь. — Но до Розали мне далеко.              — Ой, да что вы, Розали – это другое, — мать отмахнулась и тут же осеклась, видимо, вспомнив, что только что активно сватала мне эту самую Розали. — А вы, значит, теперь будете помогать отцу Феофану на постоянной основе?              — Пока да. Отец хочет, чтобы я остался.              — Чудесно, просто чудесно! — мать всплеснула руками. — Нам так нужны молодые люди в церкви. А то молодёжь сейчас только и делает, что в телефонах сидит.              Я подавил смешок. Моя мать, только что обсуждавшая с соседкой кровавые подробности убийства, сейчас читала лекцию о благочестии.              — Мам, — перебил я, — Филипп предложил сходить в кино. Там крутят фильм, на который мы оба, оказывается, давно хотели попасть.              Ничего мне, конечно же, Филипп не предлагал, но я очень хочу отсюда свалить да поскорее. Уверен, мозг мамы кипит. Сын священника. Связи в церкви. Никаких вертихвосток их колледжа.              — Конечно-конечно! Только не поздно возвращайся. Завтра пары.              — Я помню.              Отец кашлянул и посмотрел на Филиппа в упор.              — Присмотри за ним, — сказал он.              Шутит, что ли? Мне не нужен дозор.       Филипп покосился на меня с ухмылочкой.              — Идём? — спросил он, дёргая меня за рукав.              — Идём, — ответил я.