Ave, Хозяин!

      Лекция называлась «Основы уголовного права». Иронично.              Я сидел у окна, как и в школе. Любил рассматривать пейзаж и втыкать на полёт опавших листьев, над которыми издевался ветер. Он не давал им приземлиться, всё поднимал, носил вокруг да около, накрывал ими кучки собачьего дерьма, на которые, сто процентов, наступит какая-нибудь растяпа. Это место я выбрал ещё в первый же день, когда решил притворяться, будто бы мне есть дело до учёбы. Я боялся, что сильно скачусь после смерти Норы. Не то, чтобы я был ботан или дохрена заучка, но старался хотя бы базу не упускать. Я потерял смысл учёбы. Пока просиживаю большую часть времени на уроках, которые мне даже не нужны по профильному предмету, какой-нибудь отброс шастает в свободное время меж улиц, выискивая себе будущую жертву.              Преподаватель монотонно бубнил про состав преступления, про субъективную сторону, про прямой и косвенный умысел. Слушал я его вполуха. Прямой умысел – это когда ты знаешь, что делаешь, и хочешь, чтобы это случилось. Например, когда заманиваешь человека в лесную избушку, предварительно выстроенную для этой цели. Косвенный умысел – когда не хочешь конкретно, но допускаешь, что кто-то пострадает. Как, скажем, мои родители, которые допустили, чтобы их дочь пошла через лес одна, а потом допустили, чтобы её убийца остался на свободе, потому что «на всё воля Божья».              В школе я был середнячком. Не высовывался. Знал, что если будешь слишком умным, то станешь мишенью для насмешек, а если слишком тупым – мишенью для учительского гнева. Я выбрал самую безопасную позицию и остался чуть выше среднего. Достаточно, чтобы меня хвалили за то, что не доставляю проблем, но недостаточно, чтобы вызывать зависть или агрессию. Эта стратегия работала и сейчас, в колледже. Я отвечал только когда спрашивали и порой сдавал работы с небольшой задержкой. Идеальная маскировка. Никто не запоминает средних. Никто не смотрит на них дважды. Никто не спрашивает, куда они уходят по ночам.              Нора, кстати, была другой. Она горела ярко, не умела прятаться. В начальной школе её дневник пестрел пятёрками и звёздочками от учительницы, а в средней она уже совала нос во все кружки сразу. Родители умилялись, а я смотрел на неё и думал: «Спрячься. Ну спрячься же. Не будь такой заметной». Я не знал, что этот страх был предчувствием.       После её смерти моя успеваемость просела, но не рухнула. Я удержался на краю. Убийца Норы был на свободе, и мне нужно было знание: как думают следователи, что они ищут, на чём спотыкаются? Я штудировал статьи в интернете, читал форумы, смотрел документалки про маньяков. Забавно, ведь я искал способы найти преступника, а нашёл инструкции, как самому не попасться. Полиция искала очевидное, искала свидетеля, улику, мотив. Я же понял главное – большинство преступников ловят, потому что они глупы, эмоциональны или не могут вовремя заткнуться. Значит, мне надо быть умным, хладнокровным и молчаливым. Три качества, которые у меня уже были – спасибо семейным ужинам в тишине.              Первые недели после похорон я был одержим газетными вырезками и полицейскими сводками. Дело Норы официально не закрыли сразу, но оно уже начало гнить на полке. Я приходил в участок, изображал смиренного брата. Мне вежливо отвечали: «Работаем, молодой человек, появятся зацепки – сообщим». Зацепок не появлялось, и поэтому я начал искать их сам.       Я восстановил маршрут Норы в тот день. Каждый грёбаный шаг. От крыльца дома до того места, где её видели в последний раз. Я ходил по этому маршруту, пока не выучил каждую ямку и каждый куст. Разговаривал с людьми в городке, небрежно так, под видом школьного проекта или помощи полиции. Никто ничего не знал.       Я понял – маньяк не пришлый. Он местный.       Лес у нас глухой, чужак бы заблудился или попался кому-то на глаза. А местный знает тропы, знает, где карьер, и знает, в какое время там пусто. Он, наверное, стоял на службе в той же церкви и подпевал «Господу помолимся». Он, наверное, улыбался нам в магазине или на автобусной остановке. Эта мысль вгрызлась мне в мозг и больше оттуда не выходила.              С физруком вышло почти случайно. Почти – потому что случайностей в охоте не бывает. Я начал с того, что восстановил список всех мужчин, которые контактировали с детьми по роду работы или жили недалеко от школы. Учителя, водители автобусов, тренеры, дворники. Риверс был в списке. Обычный физрук, грубоватый, с вечной одышкой и пошлыми шутками. Девочки из младших классов его недолюбливали. Я осторожно наводил справки и собирал информацию буквально по крупицам. Мне говорили: «Странный он какой-то», «Смотрит слишком долго», «Однажды моя подруга из параллельного сказала, что он её за руку схватил и не отпускал, пока она не вырвалась». Большинство считало его поведение безобидными странностями, но не я.              Я начал копать. Искал старых выпускников, школьные альбомы, даже нашёл девушку, которая переехала в соседний город и согласилась поговорить со мной анонимно по телефону. В паузах я слышал, как она затягивается сигаретой на том конце провода.       Риверс выбирал девочек из младших классов, у которых только начинали проявляться фигуры. Он искал тех, кто не умел сказать «нет». Тихих, забитых, из семей, где родители или пили, или работали сутками, или не интересовались жизнью дочерей. Он называл их «перспективными гимнастками», хотя гимнастикой там и не пахло. Он предлагал дополнительные занятия после уроков с «индивидуальным подходом», и родители, конечно же, соглашались, как только слышали слово «бесплатно».              Занятия проходили в подсобке при спортзале. Первое время всё выглядело нормально. Он поправлял им спину, держал за бёдра и за талию. Девочки не дёргались, ведь он всего лишь учитель. А затем его руки «случайно» стали скользить под резинку шорт, поправляя «неправильное положение таза». Детский организм не понимал, что происходит, но мозг уже подавал сигнал тревоги. Риверс улыбался им, говорил что-нибудь бодрое, вроде: «Расслабься, тебе незачем напрягать мышцы». Улыбка превращала происходящее в норму. Если ты не понимаешь, что это плохо – не сможешь возмутиться.       Когда кто-то из девочек пытался отказаться или зажимался, он менял тактику, разыгрывая обиду и говорил: «Я же для тебя стараюсь, глупышка, трачу своё время, а ты?». Ребёнок чувствовал себя виноватым. Взрослый человек, авторитет, обвиняет тебя в неблагодарности – что ты можешь ответить?              Эта девушка, которая всё мне рассказала, была на его «занятиях» почти год. Она описала мне несколько эпизодов, и каждый следующий был хуже предыдущего. Поначалу он просил её переодеваться прямо там, в подсобке, без ширмы, при нём. А потом устраивал «упражнения на доверие». Она стояла перед ним в одном купальнике, с завязанными шарфом глазами, а он ходил вокруг, касался её и просил угадать, какая часть тела сейчас задействована. Если она угадывала, он хвалил её и давал конфету. Классический рефлекс собаки Павлова, только вместо собаки – девочка, у которой никого нет, кроме этого урода с конфетой. А конфеты были хорошие. Шоколадные, в золотой фольге. Она запомнила их, потому что дома такие никогда не покупали.       Она так же рассказала, что Риверс врал, будто бы у него есть сертификат массажиста, и регулярно проверял «мышечный тонус» спортсменок. Прощупывал внутреннюю поверхность бёдер, ягодицы и даже грудь. Если она напрягалась, он шептал: «Расслабься, это физиология, чего ты как маленькая?» Подавал свою грязь под соусом заботы, перекодировав физическое отвращение в стыд самой девочки – «тебе кажется, ты всё неправильно понимаешь, это ты грязная, если видишь в моих действиях что-то плохое». Когда он впервые залез ей в трусы, она заплакала. Риверс посмотрел на неё с искренним сочувствием и сказал: «Ты чего? Я же просто проверяю, всё ли в порядке. У всех спортсменок так». А потом добавил: «Но если тебе неприятно, мы можем прекратить. Только знай, что тогда я не смогу ставить тебе нормальные оценки. Ты же понимаешь, я должен видеть прогресс».       Она осталась, потому что страх подвести родителей оказался сильнее.              Риверс стирал личные границы так медленно, что девочки не успевали понять, где заканчивается забота и начинается преступление, а когда понимали, было уже слишком стыдно признаваться. Им казалось, что они сами виноваты, раз позволили. Многие молчали годами, потому что боялись вопроса: «А почему ты не ушла?». У детей, которых учат слушаться взрослых, нет ответов на подобные вопросы.              Родители, конечно, не верили. Той девочке, которая попыталась рассказать, мать сказала: «Не выдумывай, он порядочный человек, на него вся школа молится». После этого девочка замкнулась окончательно. А в городе, где все друг друга знают, где на службе в церкви стоят рядом, слово ребёнка против слова учителя весило ноль. Тем более, если ребёнок из «неблагополучной» семьи. Тем более, если учитель – уважаемый человек, который по воскресеньям подпевает хору.              Моя доносчица переехала, как только закончила девятый класс. Сказала, что хотела убить Риверса, но не смогла даже посмотреть ему в глаза после всего случившегося. Я спросил, знает ли она других девочек. Она назвала три имени. Я записал. Две всё ещё жили в городе. Я поблагодарил её и сказал, что она очень помогла. Она ответила: «Если ты что-то сделаешь с этим уродом, я не хочу знать. Просто сделай». Я пообещал, что сделаю, и сдержал обещание.       Я знал, что Риверс не убивал Нору, но мне было плевать. Он был тем же самым злом, но в другой упаковке.       Следить за ним оказалось проще, чем я думал. Привычки, как у животного: бар «Две лесбухи» по пятницам, дорога через лесопарк, пьяная походка и полная уверенность в своей безнаказанности. Он даже не оглядывался на шорохи. Интересно, успел он понять за те четыре дня в избушке, что мир изменился? Что вырос тот, кого конфеткой не купить? Пожалуй, меня можно только посадить на цепь.              Мы с ним встретились, разумеется, случайно. И так же совершенно случайно я оказался на его пути с бутылкой дешёвого пойла и историей о том, как мне паршиво живётся. Он клюнул. Я сыграл забитого паренька, который хочет поговорить по душам и выпить с мужиком. Мы отошли подальше в лес. Я дал ему сделать первый глоток, а потом приставил нож к горлу. Всё оказалось намного проще, чем я воображал.              В аудитории загудел проектор. Лектор переключил слайд.              — ...прямой умысел характеризуется интеллектуальным моментом – осознанием общественной опасности деяния, и волевым моментом – желанием наступления общественно опасных последствий. Запишите, это будет на экзамене.              Я открыл тетрадь. Что ж, профессор, по этой теме у меня твёрдая пятёрка. Осталось только понять, что с материалом у меня тоже проблем нет. Только с материалом иного рода… Сосед Калеб слишком внимательный и спокойный. Почему его взгляд царапал мне затылок? Такие, как он, не переезжают в глушь ради свежего воздуха. Им подавай что-то посерьёзнее.              Я провёл ручкой по списку литературы на полях тетради. Надо будет проверить, чем дышит наш новый сосед. Может, у него есть подходящая информация для моего реферата.              

†††

             Аудитория зашевелилась, загремела стульями и загудела голосами. Лектор, не закончив фразу, махнул рукой и крикнул про домашнее задание. Я собрал свои вещи и закинул их в рюкзак.       На выходе меня окликнули две девчонки. Я повернулся к ним. Ага, мои однокурсницы. Правда, имён вообще не помню. Я путал их первые недели, а теперь уже было поздно признаваться, что так их и не запомнил. Обе светленькие, обе в ярких шарфах.              — Алекс, ты в субботу будешь? — спросила та, что слева.              — А что в субботу?              — День студента! — подключилась вторая. — Мы собираемся в баре. Все наши будут. Мы тебе писали.              — Писали?              Я полез в карман за телефоном, открыл мессенджер. Пролистал вверх-вниз строку уведомлений, пока не наткнулся на непрочитанный чат в самом низу списка. Пятница, вечер:              «Алекс, привет! В следующую субботу будет движуха, приходи». Танцующий смайлик. Огонёк.              Я заблокировал экран и посмотрел на них.              — Извините. Я редко в этот мессенджер захожу. Если хотите до меня достучаться, стучите в другие.              — Так их у тебя штук шесть, — фыркнула та, что справа.              — Три, — поправил я.              Они красноречиво переглянулись, и я решил ретироваться, пока они не начали меня доставать. У выхода бросил:               — Может быть, я присоединюсь.              Вышел на крыльцо колледжа и закурил. Родители не знали, что я курю, и я не хотел их расстраивать. Смешно, да? Могу обескровить человека в лесной хижине, но боюсь, что мама расстроится, увидев меня с сигаретой. Наверное, это лицемерие. Даже сейчас, когда я ответил «может быть». Мне нравится такой ответ. «Может быть» – это не «нет», но и не «да». Оно оставляет мне пространство для манёвра.              Я смотрел на парковку, на жёлтые листья, на далёкую линию леса. Что делать с телом? Может, закопать? Или вывезти в другую часть леса? Или оставить гнить, пока не…              — …в лесу, говорят, нашли хижину.              Я замер. Сигарета дрогнула в пальцах.              Голоса доносились сбоку, от группы студентов, которые курили у перил. Трое парней, одна девушка. Я не знал их имён. Они стояли ко мне вполоборота, уткнувшись в телефоны.              — Да ладно, гонишь! — сказал один.              — Не гоню. Местные новости только запостили, минуты три назад. В лесу нашли какую-то хижину, а в ней труп.              Блять.              — Чей труп? — спросила девушка.              — Да не знаю пока. Пишут, мужчина, лет сорока, сильно изуродован. Полиция оцепила место. Ищут свидетелей.              Я сделал ещё одну затяжку.       Ёбаный в рот.       Затошнило.       Как быстро они выйдут на меня?..              Сигарета догорела до фильтра. Я растёр её о подошву и сунул окурок в карман. Привычка, которую мать вбила мне с детства – не мусори. Так, хер с ним, с окурком. Я должен немедленно забрать пакет, пока полиция не начала обходить соседние дома и опрашивать жителей. И пока их собаки не нашли мусорный бак у нашего забора… и пока сосед-полицейский не вспомнил, что видел меня ночью.              Твою ж мать, твою ж мать! Как так-то, блять, как так?!              Я плюнул на оставшиеся пары и полетел к автобусной остановке. Мой автобус уже отходил, когда я вылетел из-за угла. Я рванул через газон, перемахнул через оградку и забарабанил кулаком по закрытой двери. Водитель остановился и открыл мне дверь с тяжёлым вздохом. Я запрыгнул на ступеньку и сунул ему смятую купюру.              — Спасибо, — выдохнул и рухнул на свободное сидение.              Итак, что у меня есть? Хижину нашли. Полиция уже там. Калеб – полицейский. В пакете моя одежда, моя ДНК, если кто-то найдёт одежду… Автобус улиткой полз по улицам, и каждая минута казалась часом. За окном проплывали маленькие домики с лужайками, кирпичные недостройки, заправка, закусочная, где мы с сестрой когда-то ели бургеры по средам. Давай быстрее, родненький, нагони скорость!              Парочка светофоров, и я нажал на стоп-кнопку. Моя остановка. Я выпрыгнул на тротуар, едва дверь открылась, и полетел что есть мочи к мусорному баку. Откинул крышу и застыл.       Пусто.       На дне осталась лужица бурой жижи и прилипший к стенке рекламный флаер пиццерии.              Нет.       Нет, нет, нет!              Я закрыл крышку, открыл снова.       Закрыл.       Открыл.       Блять. Правда пусто.              Вывоз по вторникам, четвергам и субботам! Сегодня понедельник. Их не должно было быть. Мусоровозка не должна была приезжать!              Скрип калитки.       Я обернулся.              Калеб вышел ко мне с небрежным видом. На его лице расползалась улыбка.              — Алекс, — промурлыкал он, — у тебя что-то стряслось?              — Они вывезли мусор?!              Какой дебил… Нахрен я это ляпнул?!              — Я слышал, у них какая-то поломка была на прошлой неделе, и они пропустили день. Сегодня утром прислали дополнительный грузовик, чтобы компенсировать. Я думал, ты знаешь.              Я не знал. Я планировал всё идеально, я рассчитал каждую минуту, а теперь какой-то сломавшийся мусоровоз уничтожил мою жизнь!       Калеб подошёл ко мне и скользнул взглядом от головы до пят.              — Ты выглядишь очень обеспокоенным, — заметил он. — Потерял что-то важное?              — Вчера случайно кое-что выкинул. — ляпнул первое, что пришло в голову.              — А что ты выкинул? — с прищуром спросил он. — Кажется, ты говорил только про золу?              — Планшет, — сморозил я. — Он был завёрнут в одежду, которую мама хотела отдать на переработку, и я схватил всё вместе и вынес. Ещё до того, как золу выкидывал.              — Угу, — промычал Калеб. — Планшет.              — Планшет. Для учёбы. Там все мои конспекты.              — Должно быть, ценный.              — Очень.              Пауза. Калеб посмотрел на мой рюкзак. Я впопыхах накинул его на плечо и даже не заметил, что молния разошлась. Из щели торчал мой планшет…              — Ты имеешь в виду этот планшет? — насмешливо спросил Калеб.              — Я…              Выдохнул, закрывая глаза.       Ну это полный пиздец, я считаю. Хуже быть уже не могло.              — Бывает, — сказал Калеб.              — Да я это… Спешил. Чёт… не знаю, подумал, что выкинул вчера планшет. Я вот не проверял с утра портфель, а на парах не доставал вещи, и чёт мелькнула мысль о том, что планшет был в одежде, и что я мог его выкинуть, и…              — Ты слышал новости? — он прервал мою бессвязную попытку оправдаться.              — Какие новости? — спросил я.              — В лесу нашли хижину и труп.              — Труп? — я постарался изобразить удивление. — Чей?              — Физрук из вашей школы.              — Риверс что ли?              — Он самый.              Я надеялся, что мне удаётся держать лицо. Даже не хотел думать, как оно выглядит со стороны.              — Господи, — выдохнул я. — Убийство? Здесь? В наших краях?              — А с чего ты взял, что это было убийство? Я не говорил.              — Риверс слишком любил свою жизнь, — спокойно ответил я. Тут уж врать не приходилось. — Он бы никогда не совершил суицид.              — Хм, ладно. Я, собственно, сам его нашёл. Утром, когда был на пробежке. Решил исследовать лес. Ты меня ночью заинтриговал. Я забрёл в чащу и наткнулся на избушку. Дверь была приоткрыта. Внутри – запах, сам понимаешь... Я вызвал своих коллег, они уже работают.              Какая прелесть.              — Ужасно, — сказал я. — Откуда там взялась хижина? Я никогда о ней не слышал.              — Правда? Как же так? Ты ведь местный. Я думал, ты знаешь лес как свои пять пальцев.              — Лес большой. Я не везде бывал.              Он замолчал.       Сто процентов ждёт, что я ляпну ещё что-то или сломаюсь.              — Ты не слышал ничего подозрительного? — всё-таки спросил он. — Крики? Звуки борьбы? Может, видел кого-то постороннего в последние дни?              — Нет. Ничего. Я был занят учёбой. Я много занимаюсь.              — Ну да. И ты, кажется, ещё на церковную службу постоянно ездишь?              — Да. Сегодня снова поеду. В шесть. Родители заставляют.              — Отец Феофан хороший человек, правда?              — Да. Хороший.              — Ну что ж, — Калеб отступил на шаг, и его поза стала более расслабленной. — Не смею тебя задерживать.              Я кивнул ему на прощание и поплёлся к себе.              

†††

             В шесть часов вечера мы, как обычно, сели в машину отца. Я глядел в окно и размышлял о своём новом соседе. Калеб точно что-то знает. Если бы у него были улики, он бы уже стоял на моём крыльце с парой ребят в форме и лентой для оцепления. Что ты хочешь от меня, Калеб? Чего ты добиваешься?.. Ты же всё прекрасно понял, как только увидел меня, сбегающего через окно. Ты хочешь со мной поиграть? Хочешь посмотреть, как быстро я расколюсь? Уверен, ты ещё и кайфуешь от происходящего. Такая порода людей мне знакома. Что у тебя есть на меня, Калеб? Пакет? Хижина? Но она не подписана моим именем, там нет моих вещей, я не держал там ничего, кроме того, что должно было сгнить вместе с Риверсом. Моя ДНК в избушке? Возможно, но я всегда был осторожен, работал в перчатках, волосы убирал под шапку. Если они не притащили собак, а собак, кажется, пока не притащили, иначе Калеб не беседовал бы со мной так расслабленно…              — Алекс!              Я вздрогнул от голоса мамы и тут же посмотрел на её затылок. Она обернулась ко мне.              — Ты меня вообще не слушаешь! Я тебе битый час твержу, а ты в облаках витаешь!              — Прости, задумался. О чём ты?              — О Розали! Ты же помнишь Розали? Она теперь поёт в хоре, сопрано. В прошлое воскресенье она солировала на «Богородице», у меня аж мурашки по коже пошли.              Я кивнул. Розали. Да, я помнил Розали Скотт. Мы учились в одном классе. Тихая, худая, с длинной косой и лицом выдры. Она всегда дёргалась во время опросов и теребила свою несчастную косу, боясь, что её вызовут к доске. Я никогда не разговаривал с ней дольше тридцати секунд, но мать имела на неё грандиозные планы.              — Она такая скромница, такая красавица, — продолжала мама. — И, между прочим, на неё уже положил глаз сын этого, как его, что аптеку недавно открыл. Ой, Бог с ним! Я думаю, у тебя шансов больше. Ты ведь у нас умный, начитанный. И природой, слава Богу, не обижен. Что ты молчишь?              — А что я должен сказать? Мам, я не в том состоянии, чтобы…              — Ой, перестань! — она отмахнулась и повернулась к отцу, ища поддержки. — Ты посмотри на него! «Не в том состоянии». В его возрасте уже семьи создавали! А он сидит в своей комнате, как сыч, и даже на девушек не смотрит.              Отец хмыкнул и покрутил руль, заворачивая к церковной парковке.              — Оставь парня, — сказал он. — Сам разберётся.              — Конечно, разберётся, — мама поджала губы. — Но и я подсказать могу, я же мать. Розали – девочка порядочная, из верующей семьи, поёт в хоре, одевается скромно. Не то что эти вертихвостки из колледжа, которые…              Я демонстративно вздохнул, и мама замолчала. Поняла, что меня начинает раздражать эта тема. Она ещё периодически входила в режим свахи, и я немного подыгрывал, делал вид, что слушаю, хотя сам снова и снова возвращался к Калебу. По сути, он прямо сказал: я пошёл в лес из-за тебя. Он не скрывает, что я – причина его интереса. Верх самоуверенности.              Машина остановилась. Мы вышли. Мама, едва ступив на землю, уже тянула шею, высматривая в толпе прихожан знакомый платок Розали или, может, её матери. Отец степенно обходил машину, поправлял галстук.       Мы вошли внутрь.       Хор затянул входное, и я бессознательно подхватил губами «Благослови, душе моя, Господа», хотя голова была занята совсем другим. Сложил руки перед собой, направил взгляд в сторону алтаря, приняв благочестивую позу, которую мать называла «примерной», но на деле я застыл у колонны, как чучело, и пялился в пространство. В нос ударил запах ладана и меня передёрнуло. С детства не переношу этот запах. От него в голове каша и хочется на воздух.       Я скосил глаза вправо. Мать прикрыла веки и подпевала, отец стоял столбом. Слева от меня бабка обернулась проверить, все ли благочестивы, и я тут же растянул губы в приторной улыбочке. Она отвернулась. Я сбросил улыбку. Скулы заныли. Интересно, сколько калорий сжигает человек за одну службу, натягивая фальшивое выражение лица? Надо будет погуглить.              Отец Феофан выплыл из алтаря в своём золотом облачении. Дым, исходящий от кадило, величественно плыл среди прихожан, закручиваясь за отцом Феофаном шлейфом. Давай, батюшка, резче двигайся, у меня там труп в лесу, сосед-полицейский через забор и пакет с одеждой где-то в мусоровозке, мне ещё паниковать сегодня по расписанию. Если бы не моя семья, то я бы…              Заткнулся. Мысли исчезли.              Только сейчас заметил паренька рядом с отцом Феофаном. Ниже меня, волосы русые, спадают на лоб волной, и он время от времени старательно убирает их коротким движением головы. Прядь на секунду отлетает в сторону, но тут же возвращается обратно.              Я на нём залип.       Он красивый. И пальцы у него длинные, худые. Сглатывает он, кстати, редко, и как-то очень заметно. Я поймал себя на том, что разглядываю, как дёргается его кадык.              В паху потеплело.       Я отвёл взгляд и уставился на икону Спаса. Выдохнул через нос. М-да, Алекс, отлично. Ты в церкви. Идёт литургия. Вокруг старухи, мать рядом крестится, а ты стоишь и пялишься на алтарника. Молодец. Святость, благочестие, семейные ценности – всё при тебе.       Мать наклонилась ко мне.              — Это Филипп, — прошептала она мне в ухо. — Сын отца Феофана. Вчера только приехал. Будет помогать в церкви. Красивый мальчик, правда?              — Угу, — выдавил я.              — Говорят, невесту себе ищет. — она многозначительно поджала губы и покосилась в сторону, где у свечного ящика стояла Розали. — Но Розали ему, конечно, не пара. А вот кому-то другому...              Её локоть ткнул меня в бок. Святая женщина. Если бы она знала, что её сын сейчас думает не о том, как бы подкатить к Розали, а как часто дёргается кадык Филиппа, она бы заново перекрестилась.       Я перевёл взгляд обратно к амвону. Филипп в этот момент повернулся к Царским вратам и склонил голову, принимая благословение от отца. Свет упал ему на шею, и я заметил серебряную цепочку, уходящую под ворот стихаря. Крестик, наверное. Интересно, он верит? В смысле, по-настоящему, как его отец, или как мой, который шепчет молитвы в подушку? Или это у него семейное – отец настоятель, сын прислуживает, династия?              Хор грянул «Иже херувимы», и мать снова ткнула меня локтем – поклон. Я согнулся, а когда выпрямился, Филипп уже уходил. Я повторил его имя про себя ещё пару раз и усилием воли заставил себя переключиться на… блять. Не могу развидеть его лицо. Не могу понять, почему я вдруг так встревожился? Я подобное испытывал только раз…              Мне было пятнадцать, когда я понял, что меня тянет к парням.              Летний лагерь, духота в палатке, мы с другом лежим рядом на спальниках, его локоть упирается мне в рёбра, а я не дышу. Лежу столбом и боюсь пошевелиться, чтобы он не убрал руку. Днём на трибунах школьного стадиона он ржал над моей шуткой, а я тупо смотрел на его лицо, думая о том, как хочу заткнуть его поцелуем. Безнадёжно сох по нему несколько лет. Ни разу не заикнулся о своих чувствах, потому что не дурак. Знал, что он не поймёт, и дружбу терять не хотел.       Когда Нора умерла, он пытался быть рядом. Звонил. Писал. А я не мог выйти с ним. Каждое его «мне жаль» било под дых и напоминало, что Норы больше нет, так что я сам всё оборвал. Перестал ему отвечать. Он ещё подёргался какое-то время, потом уехал учиться в другой штат. Без него стало легче. Не надо притворяться. Всё прошло, и слава богу.       До сегодняшнего дня.              Филипп пересёк алтарь поправить свечу, и его профиль на секунду осветился золотом. Острый кадык дёрнулся – он сглотнул. Длинная шея. Прядь волос упала ему на глаза, он убрал её снова.              В паху сильнее потеплело, и я мысленно выругался. Сложил руки и зашептал «Отче наш, иже еси на небесах...» В этой церкви я, наверное, единственный, кто стоит здесь с кровью на руках. И единственный, кто смотрит на сына священника и думает, как он снимает с себя это уродливое одеяние.

†††

             После службы мама нашла повод подтащить меня к Розали. Девушка стояла у свечного ящика, разговаривала со старушкой и поправляла платок на плечах. Мама подтолкнула меня.              — Поздоровайся хотя бы. Не будь букой.              Я подошёл. Сказал:              — Привет, Розали.              Она обернулась.              — Алекс? Ой, привет. Ты хорошо выглядишь.              Она соврала. Выглядел я паршиво.              — Спасибо. Ты тоже. Ты теперь в хоре?              — Да. Мне нравится.              — Это хорошо.              Пауза. Мама за моей спиной шипела что-то вроде «пригласи её куда-нибудь», но я сделал вид, что не слышу. Мы обменялись ещё парой фраз, и я ретировался.       Вернувшись домой, сразу же закрылся в комнате, разложил тетради, учебники, включил ноутбук. Надо сделать домашку. Я смотрел на список задач по уголовному праву и не видел ни одной буквы. В голове всё смешалось.              Встал и подошёл к окну.              Дом Калеба стоял тёмный. Ни одного огня. Шторы задёрнуты, крыльцо пустое. Где он? В участке? В лесу с оперативной группой? Или сидит сейчас в темноте и смотрит на мой дом так же, как я смотрю на его?       Я простоял так, наверное, минут двадцать. Успел передумать множество сценариев. Что, если он сейчас получает ордер? Что, если собаки всё-таки нашли след, и теперь они ждут утра, чтобы прийти за мной без лишнего шума? Что, если он вообще не полицейский? Может, он вообще не Калеб? Может, это частный детектив, нанятый семьёй Риверса? Или хуже – маньяк, который сам выслеживает дичь, и я его следующая цель? Бред, конечно, но в этом бреду была своя логика. В нашем городе никто не селится просто так. Сюда приезжают, только если есть причина.              Я задёрнул штору, сел на кровать и уставился в стену.       Одно я знал точно: пакет уехал в неизвестном направлении. Хижина найдена. Тело обнаружено. Калеб – мой сосед. И каждый час, который я провожу без плана, приближает меня к тому моменту, когда моя дверь откроется без стука.       Мне нужно действовать. Но что я могу сделать прямо сейчас?       Ничего.       В голове крутилось одно и то же: ордер, собаки, ДНК, Калеб, ордер, собаки, ДНК, Калеб, ордер, собаки, ДНК…       Ладони нервно потирали колени. Внутри закипала горячая злость на мусоровоз, который сломался не в тот день, на Калеба с его ехидной ухмылочкой, на Риверса, который даже будучи мёртвым умудрялся портить мне жизнь. Как я мог оставить пакет в мусорке?! Придурок!              Рука скользнула выше по бедру. Ладонь легла на ширинку.       Мастурбация всегда помогала. Проблемы, правда, не решала, но сбрасывала давление. Пять минут, и можно снова дышать. Пять минут, и мозг перестаёт кипеть. Старая добрая механика, проще не придумаешь.              Я откинулся спиной к стене, расстегнул брюки, сунул руку в трусы. Член начал твердеть от первого же касания.       Я прикрыл глаза.       Вдох. Выдох.              Перед глазами сплошная темнота, в которую изредка пробиваются мутные пятна от настольной лампы. Несколько медленных движений к головке…       Напряжение в плечах чутка отпустило.              Я давно ни с кем не был. Последний раз ещё года полтора назад, с каким-то парнем из соседнего города. Мы встретились два раза и разбежались. С тех пор у меня был только я и моя рука. В общем-то, набор неплохой, меня устраивал. Просто, быстро, эффективно.              Сейчас рука двигалась медленнее обычного. Я… задумался. Задумался о Филиппе. Вспомнил его шею. Нашарил в голове картинку, на которой он убирал прядь своих волос.              Рука ускорилась. Дыхание сбилось.              Он ведь даже не посмотрел на меня толком. Скользнул взглядом и всё. Интересно, он целку до сих пор хранит для будущей жены или уже спустил её с кем-нибудь в семинарии? Там, говорят, такое бывает – закрытые дортуары, никаких девчонок. Рано или поздно кто-то обязательно оказывается в чужой кровати после отбоя. Может, и он. Может, он уже стоял перед кем-то на коленях.              Хе-хе, перед кем-то? Постоишь передо мной на коленях, Филипп? Я бы задрал твой белый стихарь до пояса, презрительно поглядывая на болтающийся крестик. Взял бы тебя за затылок, намотал на пальцы волосы и без нежностей вошёл бы в твой сладкий рот. Да поглубже, чтобы твои ангельские глаза покраснели от слёз, чтобы ты смотрел на меня снизу вверх в полном ужасе и стыде, продолжая жадно заглатывать мой член и давясь собственными слюнями.              Вот для чего созданы твои губы на самом деле, Филипп. Совсем не для молитв. Как же хочется пошлёпать по твоим щекам, запятнать своей смазкой твою идеальную кожу, провести головкой по твоим губам, размазывая слюни. Хочу запачкать тебя, как дешёвую шлюху и кончить на твой крестик.              Блять, это было бы лучшее, что я видел. Но не лучше, чем его нос, упирающийся мне в живот, пока его горло судорожно сжимается вокруг головки. Он пытается дышать, всхлипывает, а я крепко держу его затылок и продолжаю трахать в рот, пока язык беспомощно дёргается под стволом.              Выдыхаю, крепче сжимая себя.              Не могу отделаться от мысли, как он стоит у алтаря и причащает людей, а потом стоит на коленях и сосёт мой член, как последний грешник. Хочу его осквернить. Заставить высунуть язык. Хочу поднять его за подбородок, взглянуть в заплаканные глаза и сказать: «Ты молишься своему Богу, а мой хуй у тебя во рту. Как тебе такое причастие, Филипп?»              Его слёзы капают на пол. Лицо полностью красное, губы распухшие, глаза безумные.       Последние толчки в его горло – и я выдёргиваю член. Первая густая струя бьёт ему в лоб, вторая – на приоткрытые губы, третья попадает на глаза, которые он едва успевает зажмурить. Продолжаю дрочить, покрывая его ангельское личико горячей спермой. Она стекает по щекам, капает на крестик, пачкает белый стихарь, и он стоит на коленях, дрожит, дышит рвано, а я смотрю на него сверху и понимаю – мне мало. Я хочу ещё. Хочу, чтобы он отмывался потом час и всё равно чувствовал меня на своей коже.              Собственная ладонь стала скользкой и горячей. Я сделал ещё несколько рваных движений и кончил себе в руку. Сперма растеклась по пальцам, капнула на простыню. Дыхание выровнялось, но сердце всё ещё долбило.              Ну и пиздец.              Я только что дрочил на сына священника. Это какой-то новый уровень ебанутости. Серьёзно. Куда ниже? Я убил человека. Я освежевал его в хижине. Я молился Сатане над его кровью. А теперь лежу с собственной спермой на пузе и представляю, как трахаю в рот парня, которого час назад впервые увидел у амвона.              Я – конченая тварь. Я это знаю. Я это принял ещё когда привязывал Риверса к столбу. Но это... Одно дело – наказывать уродов. Другое – хотеть испортить нечто чистое, потому что оно чистое, а ты грязный.              Я прикрыл глаза рукой.              И ведь я хочу это сделать в реальности, а не в фантазии. Хочу услышать, как он давится. Хочу увидеть его глаза в полном непонимании, чтобы точно знать – он сейчас мучается вопросом: «Как это вообще со мной случилось, как я позволил себе опуститься на колени перед ним?» Хочу, чтобы его крестик болтался в такт моим толчкам. Хочу, чтобы он понял, что никакой он не святой. Обычный человек из плоти и крови, которого можно нагнуть, как любого другого.              Это неправильно. Я знаю. Филипп не Риверс. Он ничего не сделал. Он всего лишь красивый парень с иконописным лицом, который приехал помогать отцу. Он не заслужил. Но, блять, я так хочу его!              Я убрал руку с лица и тупо уставился на свои пальцы, испачканные спермой. Вытер их о футболку, валявшуюся у кровати. Застегнул брюки. Сел.              Ладно. Я ничего с ним не сделаю. Скорее всего. Может быть. Но думать о нём мне никто не запретит. И если завтра на службе я снова увижу эту шею и этот кадык – что ж, у меня хотя бы будет на что переключиться, пока мать опять будет сватать мне Розали.