Ave, Хозяин!

      Темно. Блять, как темно. Где… что…       Горло. Что-то с горлом?! Не могу нормально вдохнуть. Воздух идёт внутрь судорожными глотками, грудную клетку распирает, а толку ноль. Пытаюсь вдохнуть глубже и тут же захлёбываюсь. Сердце больно бьёт в рёбра. Дёргаю руку вверх, к шее, и пальцы натыкаются на что-то кожаное… заклёпки… толстое металлическое кольцо спереди… Ошейник?!       Охренеть. Да! На мне, сука, ошейник!              Я рвусь вперёд и меня мгновенно осаживает назад рывком за шею. Лязгает металл. Цепь? Я на четвереньках. Колени вдавливает в холодный бетон, тупая боль ползёт вверх по бёдрам.       Меня охватила паника.       Сверху донеслось пение церковного хора. Я в церкви?! Что здесь происходит?!       Вспышка. Жёлтая, резкая, прямо в глаза. Я зажмуриваюсь, подглядывая. Под низким сводом качается голая лампа. Оглядываюсь. Выглядит так, будто я нахожусь в каком-то подвале. Смотрю на своё тело. Я в одних трусах. Член торчит, натягивает ткань, и я ничего, блять, не могу с этим сделать!              — Так-так…              Меня простреливает до копчика от узнавания. Я вскидываю голову и вижу, как Калеб, ухмыляясь, спускается ко мне по лестнице.              — Мой щенок наконец-то пришёл в себя.              — Какого… — из горла выходит сип. — Хрена…              Он приседает передо мной на корточки, и я вижу каждую морщинку у его глаз.              — Разве не ты говорил, что тебя конфеткой не купишь? Что тебя надо посадить на цепь?              Он наклоняется ближе:               — «Следить за ним оказалось проще, чем я думал. Привычки, как у животного…»              Его шёпот ласкает моё лицо, а внутри разворачивается эмоциональный тайфун. Это же мои мысли! Я никогда не произносил их вслух.              — Откуда ты знаешь… — выдыхаю, залипая на его губах.              — Ты очень вкусно думаешь, Алекс. Я не удержался.              Он поднимается на ноги, а я не решаюсь посмотреть вверх. Взгляд скользит по его лакированным туфлям, слегка вверх по брюкам, и задерживается на ширинке. Калеб лениво мнёт свой член сквозь ткань, пока у меня во рту собирается слюна.       Он глухо смеётся и опускает ладонь мне на затылок.              — Ты такой славный мальчик, — его рука треплет мои волосы, как загривок щенка. — Очень, очень славный.              Я сижу как вкопанный и ничего не понимаю. Дыхание сбилось, щёки горят, соски встали от холода. Как я здесь очутился? Я помню, как ложился спать. Помню, как думал о Филиппе, помню свою руку на члене, а потом…       Калеб больно рванул меня за волосы, задирая голову, и я шикнул.              — Снова думаешь о нём?! — злостно прошипел он. — О том, как хотел ебать его святое личико и кончать на крестик?!              Он резко отпустил мою голову, снова присел на корточки и подцепил пальцем мою серебряную цепочку, которую я забыл снять после службы. Калеб покрутил в пальцах крестик, рассматривая его.              — Красивый. Ты, вроде как, с детства его носишь?              Я не успел ничего ответить, потому что он тут же рванул, и цепочка лопнула, больно чиркнув по шее сзади. Я снова шикнул сквозь зубы. Калеб поднялся, отбросил крестик в угол и жёстче ухватил меня за подбородок, заставляя смотреть на себя:              — Определись, Алекс. Кто твой хозяин? Тот, кого ты молил и кто тебя проигнорировал? Или тот, кто прямо сейчас стоит перед тобой и знает всё, что ты натворил?              Как бы сильно я не старался смотреть ему в глаза, непроизвольно кидал взгляд на член, который он продолжал поглаживать в миллиметре от моего лица. Я приоткрыл рот. Калеб посмотрел на это и усмехнулся.              — В своих фантазиях ты был куда смелее. Там ты держал за затылок, заставлял молить, а здесь что? Сидишь на цепи в одних трусах и даже не рыпаешься.              Он повернул мою голову влево и вправо, осматривая, как вещь. Отпустил подбородок, провёл большим пальцем по моей губе и нажал на неё. Я приоткрыл для него рот. Палец скользнул внутрь и прижал язык. Я застонал, закрывая глаза.              — Слюну глотать не смей. Она мне понадобится.              Он вытер палец о мою щёку и выпрямился, возвышаясь надо мной зловещей тенью. Молния брюк разошлась и ткань полетела вниз по бёдрам, открывая мне вид на чёрные боксёры, из которых выпирал толстый бугор. Захотелось провести по нему ладонью…              Калеб стянул трусы одним движением. Возбуждённый член, с набухшей веной вдоль ствола и влажной головкой, вырвался на свободу. Калеб обхватил его у основания рукой и медленно провёл кулаком вверх, заставив кожу сдвинуться и открыть блестящую головку полностью.       Я дышал ртом, как собака. Слюна потекла из уголка губ, когда он начал двигать рукой, показывая мне каждый сантиметр.              Вверх-вниз, вверх-вниз…              Из моего приоткрытого рта потянулась тягучая нитка и повисла, дрожа. Упала на пол между моих колен, а следом за ней ещё одна и ещё… Я не мог ничего с собой сделать. Глаза слезились, горло сжималось от желания.              Калеб усмехнулся и шагнул ближе. Головка его члена почти коснулась моих губ. Продолжая ласкать себя, он провёл ею по моей щеке, размазывая собственную смазку и мою слюну.              — Открой шире рот, — приказал он. — И язык высуни.              Я послушно открыл рот, вывалив язык. Слюна полилась непрерывно и звук падающих капель на каменный пол церкви выдался отвратительно-возбуждающим.       Шлёп… шлёп… шлёп…       Калеб ускорил руку, надрачивая свой член прямо перед моим лицом. Он дышал тяжело, но взгляд оставался холодным. Он наслаждался моей полной деградацией.              — Хороший мальчик, — прошептал он, похлопав мокрой головкой по моему языку и, резко схватив меня за затылок, загнал свой член в глотку до упора.              Меня вывернуло рвотным спазмом. Я захлебнулся слюной, глаза мгновенно залило слезами.       Задержал дыхание, усмирил себя и подался вперёд, чтобы взять ещё глубже, растянуть рот до боли. Калеб двигался уверенно, трахая моё горло по-хозяйски, и я готов был кончить только от того, что вкус его тела смешивается с моими слезами.              — Вот так… хороший мальчик… — рычит он сверху, наращивая темп. — Я долго следил за тобой по ночам, Алекс. Я знаю, что ты звал отнюдь не Святую Деву.              Я жалобно постанываю вокруг него, беспомощно упираясь ладонями в пол. Цепь звякает в такт толчкам. Колени горят, ошейник давит на горло, воздуха нет, а я втягиваю щёки, работаю языком, и мой собственный член стоит так, что больно. Никаких мыслей. Только он. Его член. Его вкус. Его запах. Пусть кончит мне в рот. На лицо. Куда угодно. Лишь бы продолжал меня использовать.       Он натянул цепь и ошейник врезался в кадык. Дышать? Да похуй. В глазах плывёт, темнеет, а я просто отдаюсь, работая языком до отказа, жадно вылизывая головку кругами, как самую вкусную хреновину в жизни. Вкусно же, блять. Реально вкусно. Стою на четвереньках, прикованный к стене, сосу мужику и кайфую. Докатился.              Калеб с хлюпаньем вытащил член из моего рта, и я недовольно простонал, облизывая губы. Горячая головка вновь коснулась их, размазывая влагу. Я сразу высунул язык, попытался поймать и вновь заскулил, а он рассмеялся в ответ и дёрнул цепь жёстче.              — Ты, я смотрю, вошёл во вкус, — усмехнулся он, опять рванув цепь. Я захрипел. — Не расслабляйся. Сегодня я буду трахать твой грязный рот всю ночь. И знаешь почему?              Я отрицательно мотнул головой, насколько позволял ошейник.              — Потому что ты распустил язык перед святошей Филиппом. Пусть даже в своих фантазиях. Я намерен этот язык занять делом, чтобы неповадно было.              Он надавил головкой на мои губы, и я послушно раскрыл рот, впуская его. На этот раз он проник в меня медленнее, заставляя облизывать весь ствол. Я всосал его глубже, с чмоканьем выпустил из своего рта и с наслаждением провёл языком по уздечке, вслушиваясь в ласкающие мой слух низкие стоны.       Калеб взял мою голову обеими руками и принялся безжалостно трахать рот, придерживая за затылок и натягивая цепь так, что я то захлёбывался, то глотал воздух рваными порциями. Трусы отказывались сдерживать мой член. Он болезненно изнывал, требуя к себе внимания, но я терпел и мычал, работая губами, как мог.              — У тебя талант, щенок, — похвалил он сквозь зубы, не сбавляя темпа. — Надо будет чаще тебя на цепь сажать.              Я застонал вокруг его члена. От этих слов жаром пробило до пяток. Я ужасно хочу прикоснуться к себе, сжать свой член в ладони, но нельзя.       Калеб полностью вышел. Я остался стоять на четвереньках, тяжело дыша. Голова свесилась. Слюна длинными нитями потекла на пол. Задница сама собой приподнялась.              — Умница, смотри, как хорошо выгибаешься, — сказал он, обходя меня сзади. Ладонь легка на позвоночник и провела ниже. Я прогнулся сильнее, подставляясь, как последняя сучка.              Шлепок по заднице.              Я застонал. Почувствовал, как его головка скользнула между ягодиц, раздвигая их, но дальше анального кольца не пошла. Его широкая ладонь обхватила мой член сквозь трусы, погладила его, а затем проникла под ткань.              — Сегодня я не буду трахать тебя в задницу, — сказал Калеб. — Сегодня ты кончишь от того, что я тебя использую, как пса. Понял?              — Да, — выдохнул я.              — «Да, хозяин».              Рывок цепи.              — Да, хозяин, — жалобно вырвалось из глотки.              Его рука крепко схватила меня, и я сильнее прогнулся, желая ощутить трение его члена между ягодиц. Он задвигался быстрее, немного надавил головкой на кольцо. Вторая рука вцепилась в ошейник сзади, контролируя каждый мой вдох. Его грудь припечаталась к моей спине.       Я свесил голову, закрыл глаза и просто скулил, реально как щенок. Сходил с ума от каждого толчка его члена, от каждого рывка, от каждого лязга цепи. Боже, Сатана… я не знаю, кому сейчас молиться, но вряд ли я испытывал хоть раз такой мощный оргазм!              — Кончай, пёс. — раздалось рядом с ухом и зубы Калеба больно прикусили мою шею в том месте, где раньше был крестик.              Я громко заскулил, тело дёрнулось, задница подалась назад и меня к херам вынесло. Сперма ударила в трусы, потекла на мои колени и на руку Калеба.              Дрожу всем телом, хриплю, мычу, а он продолжает дрочить и тереться сзади, не давая передышки. Меня хватает судорога за судорогой.              — Хороший мальчик… самый хороший пёс… — шепчет он на ухо, пока я кончаю. Цепь звенит от каждого спазма.              Дзынь. Дзынь. Дзынь.              Я распахнул глаза. Телефон вибрировал на тумбочке, елозил по дереву. Будильник. Семь утра.       Я дёрнулся, вскинул руку и шлёпнул по экрану, чтобы заткнуть эту сволочь. Тишина. Сердце сходило с ума.       Это был сон?..       В трусах неприятно стянуло. Морщась, покосился вниз.       Пиздец.       Я обкончал себя…              Сел на кровати и потёр лицо ладонями. Пальцы дрожали. Во рту было сухо, а горло саднило, будто туда что-то засунули и долго, старательно драли. Сглотнул и поморщился от боли. Да твою мать! Что за херня?!       Я встал, и тут же прострелило в коленях. Они ныли, как после долгого стояния на четвереньках. Кожа на коленных чашечках покраснела и чуть припухла. Я тупо уставился на них, потом перевёл взгляд на руки. На левом запястье остался след пальцев, как от захвата. Будет синяк.       Покосился на себя в зеркало на шкафу и открыл рот.       Вокруг шеи красовалась багровая полоса. Провёл по ней пальцами. Больно... У меня на губе микротрещина…              Ничего не понимаю…       Я ложился спать в своей комнате, в своей кровати, с приятной мыслью о Филиппе…       Обернулся на кровать.       Простынь сбита в ком. Подушка на полу. Рядом с ней валяется мой крестик, но… я не снимал его перед сном. Я его вообще не трогал. Цепочка порвана…              Медленно перевёл взгляд обратно на зеркало и завис на широкой полоске вокруг шеи. Мозг пытался найти рациональное объяснение. Аллергия? Натёр воротником? Клопы, мать их, завелись и выели полоску ровно по кругу? Ага, блять. Очень похоже на клопов. Они ж именно так и кусают, в форме ошейника.              Часы на телефоне показали семь двенадцать. Автобус в семь сорок. Надо срочно в душ, а потом перерыть шкаф. Нужно было что-то, что закроет шею. Футболка отпадает. Рубашка с расстёгнутым воротом тоже. Я рылся в куче шмоток, пока не вытянул чёрную водолазку, которую мама подарила на прошлое Рождество, и которую я ни разу не надевал. Она будет рада.       Джинсы. Рюкзак. Телефон. Всё взял.       Спустился вниз. Мать хлопотала на кухне. Она стояла спиной ко мне и что-то напевала из вчерашней литургии. Я открыл рот поздороваться:              — Доброе утро.              Вышло сипение. Мама резко обернулась.              — Господи, Алекс! — она подлетела ко мне и приложила ладонь к моему лбу. Рука была прохладная, в муке. — Ты что, заболел? Температуры вроде нет, но голос...              Я прокашлялся. Горло драло так, будто туда залили кислоты.              — Нормально, — прохрипел я. — Горло что-то немного дерёт. Наверное, продуло.              — Продуло? Ты вообще не дышишь! Посмотри на себя – бледный, глаза красные, голоса нет! Может, останешься дома?              — Нет, мне надо в колледж.              — Какой колледж в таком состоянии? Ты хоть позавтракай!              — Я не голоден. Автобус скоро приедет, я побегу.              Она всплеснула руками, запричитала, что молодёжь совсем себя не бережёт, но я уже шнуровал ботинки в прихожей. Водолазка душила. Горло саднило. В висках стучало. Глаза слипались, как будто я не спал вообще ни минуты. Усталость была такая, словно меня действительно всю ночь таскали на цепи.       Я вышел на улицу. Дошёл до калитки Калеба и затормозил. Двор пустой. Шторы задёрнуты.       Надо же, приснится ведь такое…       Я сплюнул под ноги, вытер губу рукавом и пошлёпал на остановку. Ехать до колледжа минут двадцать. Может, я ещё смогу подремать.