Закрытые

Арсений будто бы случайно узнал, что арестовали слишком активного протестантского дьякона. И почти так же «случайно» решил его навестить — из любопытства, оказавшись в милицейском участке по своим делам. Просто так сложились обстоятельства. — За что он? — спросил он у милиционера, лениво заполнявшего протокол размашистым почерком. Чернила ещё не успели высохнуть и слегка расплывались на бумаге. — Распространял листовки с агитацией, — не поднимая глаз, ответил тот. — Организовывал несанкционированные молитвенные собрания. Вёл деятельность, подрывающую советскую идеологию. Он поставил точку и наконец поднял взгляд — усталый, с тяжёлыми тенями под глазами. — Я хочу поговорить с ним, — спокойно сказал Арсений. Его статус не требовал разрешений, он их скорее информировал. — Да-да, конечно, — встал со своего места, схватив связку звенящих ключей. Они шли по длинному подвальному коридору. Полупустые камеры тонули в полумраке, свет внутри почти не горел. Заключённые сидели тихо на нарах и затихали при приближении шагов, пружины скрипели от любого движения. Священнослужитель сидел в углу камеры на коленях, сложив ладошки вместе, он не был похож на обычного попа в черной рясе, или в сутане католического служителя, мужчина лет пятидесяти с длинной бардой был в обычных мятых штанах и рубашке. Ни креста, ни чёток. А так и не скажешь, что это активист религиозной организацией, подрывающую советскую идеологию. — Здравствуйте, — начал Арсений, входя в душную камеру. Но дьякон не шевельнулся. — Арсений Сергеевич… мне? — не успел договорить милиционер. — Оставь нас. Камеру не закрывай. Я позову, — коротко сказал Арсений. Тот кивнул и поспешно вышел. Арсений остался в тишине. Несколько минут он слушал, как удаляются шаги по коридору, и едва слетаю слова с уст молитвенника. Только потом дьякон поднялся с колен и, безуспешно отряхнув грязь со светлых штанов, сел на край нар. — Приветствую, — голос оказался грубее, чем ожидалось. Он посмотрел прямо. — Чем обязан? — Как вас зовут? — Николай Николаевич. — Вы понимаете, в чём вас обвиняют? — Да. — И я не вижу в вас раскаяния, — Арсений сел напротив, на соседнюю койку. — Разве вы не должны быть смиренными и подчиняться власти? Разве не этому учит ваша книга? — Господь призывает к смирению, — спокойно кивнул тот. — Апостол Павел писал:«Итак будьте покорны всякому человеческому начальству, для Господа: царю ли, как верховной власти, правителям ли, как от него посылаемым для наказания преступников и для поощрения делающих добро». Поэтому я и не сопротивлялся при аресте. Но Господь также призывает к благовестию. А это не является преступлением. — По законам нашего государства — это преступление. — Почему? Я ведь никого не обокрал. Не убил. — Думаю,что наша бравая милиция уже зачитала вам список обвинений: распространение запрещённой литературы, создание несанкционированных молитвенных домов. Дьякон чуть наклонил голову. — Вы за этим пришли? Подискутировать о законах и религии, Арсений Сергеевич? Простите, но вы не похожи на милиционера. И цель вашего визита мне не ясна. Я не настолько важная фигура, чтобы ко мне приходил столь высокий чиновник. Арсений криво улыбнулся. Он и сам понимал, что сглупил. С чего бы ему вообще навещать какого-то священнослужителя? Для недоброжелателей это могло стать отличным поводом — приписать ему лишнее: от симпатий к «реакционерам» до участия в заговорах. А врагов у него и без того хватало. Для многих он оставался лишь удачливым выскочкой, попавшим наверх благодаря расположению и сентиментальности Никиты Сергеевича. — Почти угадали, — сглотнул он сухой ком. — Хотел спросить о смертных грехах. Николай спокойно кивнул, не перебивая. — Хоть моя покойная бабушка была из красных, она родилась в царской России и была уж больно богобоязненной женщиной. И многое мне рассказывала. Скажите, Николай Николаевич… достаточно ли просто переесть, чтобы попасть в список грешников? Николай не стал как-то комментировать странный интерес к религии своего собеседника. Он на секунду задумался, будто выбирая, с какого уровня начать объяснение. — Хороший вопрос. Если бы мы с вами жили две тысячи лет назад, то я бы дал вам однозначный ответ — да. Чревоугодие — это смертный грех. Как и другие шест, что дал нам Господь на горе Синай. И попросил бы вас принести в храм на закол животное. Но сегодня, в свете Нового Завета, всё сложнее, чем просто «да» или «нет». — Объясните. — Вы знаете, как это раньше работало? Человек совершал греховный поступок, а после приносил в жертву какого-то агнца. И тем самым отмывался от греха. В Новым Завете Иисус Христос стал тем самым агнцем, что пропилил за нас кровь на кресте. То есть, сейчас нет необходимости мучить бедных зверюшек, достаточно исповедовать лишь грехи наши и тогда Он, будучи верен и праведен, простит нам грехи наши и очистит нас от всякой неправды. — И нет разницы какой проступок? Кража или просто ложь? — Человек сам не всегда осознаёт, что грешит, — мягко ответил Николай. — «Нет праведного ни одного», как писал Павел к римлянам. Все верно, даже плохая мысль является грехом. Но Он простил и разбойника и убийцу, гонителя Савла и простит и нас и вас, Арсений Сергеевич, стоит только просить. Он посмотрел на Арсения прямо, не отводя взгляда. — Благодарю, — Арсений поджал губы и уже собирался уйти, но задержался у двери. — Правильно ли я понимаю, что если вас отпустят, вы всё равно вернётесь сюда? — Если на то будет Божья воля. — Прощайте. — Я буду молиться за вас, Арсений Сергеевич. Арсений на мгновение замер. — Боюсь, это не поможет.

***

Арсений не был уверен, что Антон придёт. Да, он оставил записку на рабочем столе, но слишком многое могло пойти не так: бумага могла попасть не в те руки, Антон мог испугаться, мог передумать, мог просто не захотеть больше встречаться. Но все сомнения развенчались, стоило услышать трель дверного звонка. Он резко открыл дверь и увидел Антона — немного напряжённого, настороженного, уже по привычке оглянувшегося вглубь пустого коридора. — Заходи, — Арсений втянул его внутрь и повернул ключ в замке несколько раз. Антон ошарашенно замер у стены, не двигаясь, внимательно изучая небольшую квартирку в центре Москвы. Это тебе не комната в коммуналке, а собственность с высокими потолками. — Спасибо, что пришел. — Ты же оставил записку, — осторожно ответил Антон. — А ты пришёл, — тихо повторил Арсений. Антон был в тёплом пальто. На плечах ещё не растаяли снежинки, нос и уши покраснели от мороза, и в этом было что-то почти домашнее, несмотря на всю напряжённость момента. — Пить будешь? У меня есть молоко. — Давай. — Тогда раздевайся и проходи. Они перешли на кухню. Антон сел на стул в углу, Арсений — напротив, оставляя между ними пространство, будто специально не приближаясь. На стол он поставил кружку с молоком. Несколько секунд они молчали. — Как ты? — первым не выдержал Арсений. — Всё хорошо. — Есть что-то интересное для меня? — Ничего стоящего. Молчание вернулось снова. Оно не было пустым — скорее наполненным недосказанностью, вопросами, которые оба пока не решались произнести. И всё же само то, что Антон пришёл, уже многое меняло. — Это замольный грех, — наконец-то высказался. — Знаю, — пояснять не требовалось. — И всё же… «нет»? — Это слишком сложно, чтобы объяснить просто словами, — тихо ответил он, почти с придыханием. — Расскажи. — Если ты начнёшь первым, — Антон отодвинул пустую кружку. Арсений никогда никому не рассказывал свою историю, во-первых, не доверял, во-вторых, такое каралось законом и осуждалось обществом. Но Антону рассказать хотелось, чтобы тот сделал то же самое, ради этого же он позвал его к себе. — Это было со мной всегда, — начал он наконец. — И в школе, и на службе. Может быть, я тогда не понимал, но чувство, что что-то во мне устроено неправильно, было всегда. — А потом? — В пятнадцать лет, перед самой войной, я познакомился с одним парнем, — Арсений усмехнулся, словно сам удивился иронии памяти. — Его тоже звали Антон. Он на секунду замолчал. — Он предложил мне поцеловаться вечером, возле ДК, после танцев. Мы были уставшие, слегка пьяные, с ощущением, что впереди целое лето. Свободные. И мы поцеловались. — И что ты почувствовал? — Было… хорошо, — признался он после паузы. — Я целовался и с девушками до этого, но это было не то. Понимаешь? Антон кивнул. — Антоха был более опытный, поэтому поцелуем все не закончилось. Мы состояли в тайной связи долго. Сначала меня это пугало. Но ощущение, что я наконец-то могу быть собой, оказалось сильнее страха. — А сейчас что с ним? — Во время войны нас распределили по разным частям. Мы потерялись. Знаю только, что он сейчас в Ленинграде. — А ты его любил? Арсений задумался. — Скорее это было что-то другое. Привязанность. Благодарность. Может, что-то ближе к этому, чем к любви. — Он посмотрел прямо на Антона, словно проверяя его реакцию. — Любовь — слишком сильное слово, чтобы им разбрасываться. Пауза затянулась. — А ты? — наконец спросил он. — В приходской школе. — М-м? — Арсений чуть наклонил голову. — Дима — сын батюшки. Мы поцеловались. Вернее… я его поцеловал. — И тогда прозвенели первые звоночки? — Первый звоночек был лет в восемь, когда мы ходили на речку купаться или в баню с мальчишками. Мне было стыдно и неловко, от чего алели щеки, но оторвать взгляда от худых и стройных тел ребят я не мог и не хотел. Он замолчал на секунду. — И что у вас было с Димой? — Ничего, — резко ответил он. — А потом? — Ничего, кроме поцелуев. Нескольких, — голос стал рваным, с паузами. — Я спросил у него… просит ли меня за это Бог. Он сказал, что Бог просит. А он… не смог простить меня за то, что я сделал его «таким». Антон опустил взгляд и снова начал крутить кольцо на пальце. — Но ты ведь не делал его таким, — Арсений чуть наклонил голову, стараясь поймать его взгляд. — Это не так работает. — Частично, — тихо ответил Антон. — Ещё было что-то с кем-то? — Я не хочу об этом говорить, — он опустил голову. Щёки снова вспыхнули румянцем, почти детским, неловким. Антон все еще был юнцом, неопытным и слегка наивный, желающий мир во всем мире. Очаровательно. Арсений смотрел на него внимательнее, чем раньше. Накрыл его ладонь своей, осторожно переплетая пальцы. — А поцеловаться хочешь? — Хочу… но боюсь. — Не бойся. Я не обижу. Он чуть придвинул стул ближе, чтобы их колени снова соприкоснулись. Антон смотрел на него так, будто всё ещё искал подтверждение, что можно доверять. Сам Арсений тоже с опаской смотрел на Антона, боясь спугнуть лишний раз, совсем не хотелось разорвать эту невидимую тонкую нить из доверия между ними. И всё же Антон сделал первый шаг сам — наклонился и коснулся губ Арсения коротким, осторожным поцелуем, будто проверяя границу, сталкиваясь с гладкими губами щетиной, что немного колола. Арсений не успел насладиться приятным трепетом внутри, как Шастун отодвинулся. — Что такое? — Это… слишком. — Что мне сделать, чтобы ты расслабился? — тихо спросил Арсений, осторожно касаясь его колена. — Хочешь, налью чего покрепче? — Арсений… — Антон прикусил губу, — дай мне время. — Хорошо.

***

Они столкнулись случайно — в столовой, полной чиновников и других партийных работников. Арсений уже успел набрать поднос с первым, горячим и компотом, когда Антон только подходил к концу длинной очереди. — Можно? — спросил спустя еще насколько минут, подойдя к его столику. — Конечно, конечно. Какими судьбами здесь, товарищ Шастун? — Арсений чуть отодвинулся, и Антон сел напротив. — По поручению. Передал некоторые важные документы, товарищ Попов. Повисла пауза. Её заполнили звон посуды и приглушённые разговоры за соседними столами — будто оба на секунду решили не говорить лишнего. — У тебя ведь в городе нет друзей? — спросил Арсений тихо, чуть наклонившись вперёд, словно просто тянулся за солью. — Нет. — Тогда приходи на новогоднюю вечеринку. — Я могу? В каком статусе мне там быть? — Антон понизил голос. — Статус неважен. Там будет партийная молодёжь. Ты просто приходи. А подружку я тебе найду. — Подружку? — он поднял взгляд. — Антон, так принято. — Я знаю… но «подружка»… — он резко опустил ложку в борщ, и несколько капель разлетелись по краю тарелки. — Приличия и рамки, Антон, — сказал Арсений медленно, разделяя слова. — И что мне с ней делать? — Поговорить. Может, проводить до дома. — Как-то уже не хочется. — Ты бы очень меня порадовал, Антон. Пауза. — Хорошо. — Отлично. Адрес скажу позже, — приятное тепло разлилось по груди, видить Антона всегда приятно.