Закрытые

Дни, нагруженные бескрайней волокитой, пролетели словно один миг. И заполнены они были вовсе не праздничной, приятной суматохой, когда люди бегают по магазинам в попытках урвать дефицитные продукты к праздничному столу, или занимаются полировкой чехословацкой мебели и отмывают окна до скрипа. Арсений настолько погряз в новой работе, что почти не думал об Антоне — почти. Тому срочно пришлось уехать вместе с Иваном Ильичом в Казахскую ССР, поэтому увидеться им не удалось вплоть до самого праздника. Ирина, его слишком пронырливая секретарша, стала идеальной партией для прикрытия Антона, который был официально приглашён как секретарь товарища Долгих. Она без колебаний ответила на робкое приглашение Шатсуна провести вечер в пригородном доме культуры, где собрались высокопоставленные лидеры. Мать всю ночь шила для неё платье из бархата, чтобы дочь не уступала тамошнему народу в шике, — тяжёлая ткань мягко переливалась в свете ламп, а строчки, сделанные наспех, всё же держались уверенно. Арсений же присутствовал рядом с Никитой Сергеевичем — с его женой, сыном Сергеем, старшей дочерью Юлией и младшей, Еленой. На Елене было прелестное платье нежно-жёлтого цвета по французской моде: крепдешин с цветочным принтом, пышная юбка до середины голени и туго затянутая талия, подчёркнутая широким поясом. Она стояла рядом, хлопая ресницами на каждую фразу Арсения, но робко молчала, не находя, что ответить, лишь иногда неловко поправляя складки на юбке. В зале пахло дорогим табаком, духами и свежим хлебом. Смех звучал громко, чуть натянуто, бокалы звенели чаще, чем требовал повод. Пока партийные лидеры и высший свет с жадностью ели бутерброды с икрой, запивая их элитным заграничным коньяком, где-то в городе люди считали копейки в карманах, надеясь завтра купить колбасы для праздничного салата. И этот невидимый разрыв ощущался почти физически — как холодный сквозняк, пробирающийся даже в самый тёплый зал. Появление Антона под руку с Ириной сразу привлекло его внимание. Он выглядел празднично, но скромно — так, как мог позволить себе человек с его зарплатой. Чёрный строгий костюм и белая рубашка казались Арсению невероятно привлекательными: они подчёркивали широкие плечи парня и длинные, стройные ноги. Даже с другого конца зала он разглядел лёгкий румянец на щеках Шастуна — тот неловко оглядывался, осматривал зал в поисках знакомого лица. Его спутница, напротив, держалась уверенно: расправила плечи, вскинула подбородок и лишь крепче сжала руку Антона, будто напоминая, где его место. Наконец их взгляды пересеклись — и внутри у Арсения что-то дрогнуло. Он тут же отвернулся, возвращаясь к разговору, боясь, что кто-нибудь непременно заметит эти переглядывания, и тогда всё станет слишком очевидным. Арсений не думал о еде. Даже когда Елена предложила канапе, кусок в горло не лез. Он только и искал повод подойти к Антону, вновь услышать его голос, почувствовать его запах — за это недолгое отсутствие он успел соскучиться. Они успели обменяться лишь парой писем: в одном из них Арсений напомнил о празднике и предложил Ирину в качестве спутницы. — Приятно видеть вас в здравии, товарищ Долгих, — поприветствовал подошедшего Хрущёв. — Как обстоят дела в Казахской ССР? — Всё идёт по плану, не стоит беспокоиться. Я был в лагере Кенгир — там спокойно. — Славно, — кивнул Никита Сергеевич, хотя, казалось, мысли его были заняты совсем другим. — А это мой секретарь, — Иван бросил взгляд за спину, где неловко переминался Антон. Ирина уже куда-то отошла. — Рад приветствовать вас, Никита Сергеевич, — тот поспешно закивал и заговорил быстрее, чем следовало. — Я очень рад служить Советскому Союзу и быть полезным. Спасибо вам за такую возможность. — Тише, — негромко остановил его Арсений, едва сдерживая улыбку. Шастун прикусил губу, глядя широко раскрытыми зелёными глазами на своего кумира — первого секретаря, всё ещё не веря, что стоит так близко. — Приятно слышать подобное от столь юного человека. Трудитесь — и партия вознаградит вас. — Всенепременно, — мягко вставил Арсений. — Не хотите покурить? — обратился Хрущёв к Долгих. Это прозвучало не как вопрос, а как приглашение, от которого не отказываются. Иван кивнул и последовал за ним в дальнюю комнату, куда постепенно стекались другие мужчины. Обычно Арсений присутствовал на подобных разговорах, но сейчас Никита Сергеевич не счёл нужным его позвать — и это оказалось даже кстати. — Хотите выпить, товарищ Шастун? — тихо спросил он. — Было бы замечательно. Тягучий коньяк обжёг горло. Они молча смотрели друг на друга, растягивая мгновение, будто слова были лишними. — Товарищ Попов, — рядом появилась Кузнецова, слегка кивнув. Арсений почти не обратил на неё внимания. — Не исчезай, — прошептал он одними губами и, не дожидаясь ответа, присоединился к остальным мужчинам из Политбюро.

***

Арсений упустил тот момент, когда Антон окончательно опьянел. Казалось, они выпили всего по бокалу, но к концу вечера Антон уже запинался, садясь в машину, а после заснул, привалившись к запотевшему окну. Арсений, как истинный джентльмен, сначала довёз Ирину до дома (она выпорхнула на тёмный тротуар, даже не оглянувшись), а затем направился к себе. Салон автомобиля ещё хранил смесь её духов и табачного дыма. Антон сидел рядом, тяжело дыша, и стекло за его плечом покрылось мутным туманом. — Ты зачем так напился? — похлопывая по бедру Антона, спросил Арс, подъезжая к дому. Голос его звучал ровно, но в темноте машины он не отрывал взгляда от сомкнутых ресниц Антона. — Я не пьян, — заплетающимся языком ответил тот, но глаз не открыл. — Пошли. — Куда? — Давай, — отдал очередной приказ, уже мягче. Антону ничего не оставалось, кроме как последовать в квартиру Арсения, стараясь держаться ровно и не шуметь, чтобы не разбудить соседей. В подъезде тускло мерцала лампа, выхватывая из темноты их длинные тени, скользящие по облупившимся стенам. Стоило только закрыться входной двери, замок щёлкнул сухо, как Арсений с жадностью столкнулся с сухими губами Антона, слизывая привкус коньяка и горечи. Антон ответил не сразу — лишь спустя долгую секунду, когда хмель снова ударил в голову, — но тоже пылко, слегка прикусив чужую губу. Узловатые холодные пальцы проскользнули через подол пиджака, обхватили за талию, притягивая ближе, так что между ними не осталось воздуха. Он скучал. Каждую ночь. Каждый проклятый день. Арсений переместился россыпью поцелуев на шею, воруя жадные вдохи, оставляя влажную дорожку на горячей коже. — Я очень хочу тебя, — в доказательство прижался разгорячённым пахом к Шастуну. Снял с него пиджак, тот глухо упал на пол и провёл ладонью по горячему, стройному телу, приподняв край рубашки, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы живота. — Давай. — Схватив за руку нетвёрдо стоящего парня, Арсений повёл его в спальню, сам лихорадочно пытаясь избавиться от собственной одежды. Рубашка путалась в локтях, ремень глухо звякнул, упав на паркет. — Почему ты молчишь? — спросил Арсений, остановившись у кровати. Он принялся расстёгивать пуговицы на рубашке партнёра, пока тот туманно, с поволокой, смотрел на него — то ли пьяно, то ли так же жадно. — И я… — лишь сорвалось с губ Антона, сдавленно и хрипло. Но этого было достаточно. Арсений, как в армии, быстро стянул с себя оставшуюся одежду, бросая её комком у босых ног. Он не стеснялся своей наготы — стоял перед ним прямой, широкоплечий, с едва заметным шрамом на ребре, весь в тусклом лунном свете из окна. А потом прижался губами к розовому соску, обрамлённому светлыми волосками. Шастун шумно выдохнул, и кажется, бранное слово вылетело из его сжатых губ, а рука опустилась на тёмную макушку, слегка сминая волосы. Арсений отстранился, толкнул Шастуна на кровать. Тот еле стоял на ногах и опустился спиной на матрас глухо, как мешок. Попов наконец справился с чужим ремнём и стянул штаны, обнажив длинные стройные ноги и стоящий член с алой головкой, что шлёпнулся о живот, оставляя липкий след на коже. Рот Арсения наполнился слюной. Хотелось попробовать его на вкус — горьковато-солёный, с привкусом выпитого коньяка, — но собственное возбуждение слишком сильно било по голове, пульсировало в паху, застилая глаза. Он аккуратно, поскрипывая пружинами, лёг сверху — кожа к коже. Они лежали так плотно, что след от крестика отпечатался на груди другого. Ощущая жар и пьянящий, терпкий запах возбуждения, Арсений сжал их члены в ладони. Надо было добавить вазелин — он стоял в тумбочке, на самом виду, — но упускать момент не хотелось. Поэтому, превозмогая лёгкий дискомфорт, он стал водить рукой по скользкой длине, обводя пальцем головку. — Блять, — теперь уже громко выкрикнул Антон, запрокидывая голову, обнажая нежную шею, где бешено пульсировала жилка. Арсений слегка прикусил колючий подбородок, ускоряя темп, смешивая удовольствие с болью от сухого трения, ловя жадные вдохи и полувыкрики, которые становились всё чаще и отрывистее. Наконец Антон кончил первым. Густая, тёплая сперма попала на живот и на несколько редких светлых волос. Арсений использовал часть спермы как смазку, чтобы самому довести себя до грани, не выпуская члена партнёра из руки. Ему хотелось залить всё: грудь с розовыми сосками, блестящий крестик на цепочке, впалый живот, перемешивая их жидкости, даже светлые кудрявые волосы на лобке. От одного зрелища этого в воображении он быстро кончил, оседлав бёдра партнёра, стараясь осуществить свой план по полной. Сперма попала на грудь и — в том числе — на холодный металл крестика, повисшего на цепочке. — Хорошо… — выдохнул Арсений. Он наклонился, поцеловал Антона в уголок губ. Тот почти не ответил — лишь слабо шевельнул губами. Арсений лег рядом на смятое, влажное от пота одеяло. Надо было бы сполоснуться в душе, но усталость накатывала сильнее, чем смешанные запахи секса, коньячного перегара и разгорячённой кожи. Он решил ненадолго закрыть глаза, ощущая странное спокойствие и приятное, вязкое ликование, которое разливалось где-то под рёбрами. И уснул. Так и не смыв с себя ни капли.

***

Пройдя войну, он так и не научился крепко спать и легко подскакивал от любого шороха. Поэтому, уловив непривычное движение рядом, привстал с кровати. Пару раз моргнул, привыкая к темноте, и смог разглядеть скорченную фигуру на другом конце матраса. Антон, шурша одеялом, пытался краем ткани стереть следы засыхающей спермы с живота. Кожа неприятно липла , и каждое движение давалось с тихим, почти не слышным раздражением. — Эй, всё хорошо? — Арсений осторожно опустил ладонь на напряжённую спину, чувствуя под пальцами твёрдые позвонки и холодноватую, покрытую мурашками кожу. Но Антон вздрогнул от неожиданности и замер — весь сжался, как зверёк, почуявший опасность. Арсений подсел ближе, обводя его рукой, обнимая, прижимаясь кончиком носа к коже, вдыхая приятный, чуть солоноватый аромат, пытаясь запомнить его запах. Что-то терпкое. — Мне надо идти, — Антон даже не шевельнулся. Голос его звучал глухо, будто он говорил в пустоту. — Надо в следующий раз его снять, — подцепил край цепочки Арсений, проигнорировав слова, будто не услышал их вовсе. Антон был первым парнем спустя столько лет, к кому у него появились чувства. Не просто желание овладеть, а что-то большее — тяжёлое, щемящее, похожее на то, как тоскуешь по дому, которого уже нет. Первым, с кем он разделил свою кровать. — Следующего раза не будет, — Антон забрал своё украшение, пальцы его подрагивали. Он встал с кровати, избавляясь от чужих рук на липкой коже. — Это была ошибка. Не стоило, — сделал глубокий, срывающийся вдох. — Не стоило поддаваться искушению. Такое больше не повторится. Арсений прикусил язык, чтобы не сказать лишнего. Внутри всё сжалось в тугой, холодный комок, но он промолчал. Хоть Антон и выглядел как сама невинность — хрупкий, светловолосый, почти прозрачный в лунном свете, — это была лишь внешняя иллюзия. Попов знал: это случится снова. И не раз. Поэтому просто кивнул. Сейчас глубокая ночь, будет правильным, если Шастун покинет квартиру сейчас, чтобы не быть замеченным говорливыми соседями. — Как скажешь. Тебя подвезти? — Нет, я сам, — Антон в темноте принялся нашаривать свою смятую одежду, натыкаясь на ножку кресла, на край тумбочки. Тень его металась по стене, длинная и чужая. Арсений попытался в полутьме запомнить худое тело — каждую впадину между рёбрами, изгиб позвоночника, то, как блестит крестик на груди — чтобы подкармливать этим воспоминанием внутренних демонов в особо трудные дни. Антон скрылся в зале. Ещё мгновение — тишина, какая-то судорожная возня, шуршание куртки, глухой удар — а через пару минут послышался хлопок входной двери. Он ушёл. В комнате стало пусто. Так пусто, что даже остывшие простыни, казалось, заскрипели от этой пустоты. Арсений откинулся на подушку, уставившись в потолок, и долго не мог сомкнуть глаз, прислушиваясь.

***

Он не отвечал на письма. Арсений отправил два или три коротких послания — прочитав которые, недоброжелатели вряд ли уловили бы тайный подтекст, — но Шастун не ответил ни строчкой. Будто и вправду решил начать новую главу жизни без Арсения. Время тянулось медленно, стыло, словно тягучий мёд в погребе. Он утопал в бесконечных кипах бумаг, встречах и заседаниях Политбюро. Рука пару раз тянулась к телефону, но он вешал трубку, стоило прокуртить две цифры на барабане. Это было что-то новое для него. Обычно парни сами искали с ним встреч, а не наоборот. И он не знал, что делать. Шастун ездил за Долгих по всему СССР, поэтому и шанс встретить его случайно в коридоре таял с каждым днём, превращаясь в едва уловимый призрак надежды.

***

В конце июня 1954 года раздался громкий, агрессивный стук в дверь его квартиры. Арсений не ждал гостей — оттого и напрягся. В голове мгновенно пронеслось: враги, доносчики, или кто похуже. Подавив тревогу, он осторожно подошёл к двери, взглянул в глазок и заметил Шастуна. Тот выглядел бледным словно мертвец, оглядывал коридор, кутая нос в широкую куртку. Под глазами залегли тёмные круги, а губы казались почти синими. Арсений быстро повернул замок с сухим щелчком, впуская парня внутрь. В прихожей пахло мокрой кожей и уличной прохладой. — Арсений… — Антон тяжело дышал, будто бежал стометровку. Язык прошёлся по сухим губам, прежде чем продолжить. — Пожалуйста, помоги мне, — голос сорвался на шёпот. Беспокойство за дорогого человека обожгло и его грудь. Тревога ускорила пульс, заставила кровь гулко стучать в висках. — Что случилось? — взгляд Арсения прошёлся по фигуре, пытаясь найти повреждения на теле, но их не было. Цел. Только взгляд — потерянный. — Это… Это я, — Антон протянул толстую папку, которую прятал под курткой у самого тела. На ней стоял штамп «Секретно» и надпись: «Дело №38683». Арсений слегка подрагивающей рукой раскрыл папку с материалами дела. Статья 58 УК РСФСР. Антисоветская агитация и пропаганда. Создание домов молитв, раздача литературы и другое. Он смотрел на лица задержанных — среди них были дети и женщины, которых уже несколько раз ловили за антисоветскую пропаганду, но в деле упоминалось, что их кто-то покрывал, помогал сбегать, предупреждал о рейдах. Кто-то из своих. — Антон, что ты наделал? — наспех ознакомившись с материалами дела, спросил Арсений. Голос его стал низким, почти опасным. — Это я их покрывал. А сейчас их задержали, — Антон запустил руку в отросшие светлые волосы, взлохматив их ещё сильнее. — Они расскажут. Сдадут меня. Что я фальсифицировал дела, помогал им, сам распространял литературу… Он бестолково заходил по комнате туда-сюда — от окна к столу, от стола к двери — лишь вызывая тихое раздражение своим мечущимся силуэтом на деревянном полу. — Блять, Шастун. Ты понимаешь, насколько это серьёзно? — Арсений повысил голос, но, столкнувшись с зелёными глазами — огромными, влажными, как у загнанного зверя, — остыл. — Тебя не просто уволят. Тебя отправят в ГУЛАГ. — Знаю. — Это было очень глупо. — Прости. Знаю-знаю, я… Я просто хотел помочь. Но я не хочу в тюрьму. Прошу, — Антон опустился на колени. Прямо на холодный пол, не глядя под ноги. — Прошу, помоги. Видя его таким — слабым, в отчаянии, с дрожащими плечами, — Арсений не мог. Сердце сжималось перед этим юным мальчиком. Перед его мальчиком. От этого зрелища внутри что-то надломилось. — Я помогу, — голос прозвучал твёрдо и уверенно. Он найдёт способ. — Спасибо, — Антон задышал чаще, будто до этого и вовсе не дышал, а только сейчас вынырнул из ледяной воды. — Но не бесплатно. — Конечно. Что ты хочешь? — Антон так и продолжал сидеть на коленях. Видно, за столько лет в церкви привык, и это лишь сильнее возбуждало Арсения — эта покорность, смешанная со светлым, почти невинным лицом. Он подошёл ближе, глядя на Антона сверху вниз. Без колебаний расстегнул пряжку ремня — металл глухо звякнул — и стянул штаны вниз, обнажая гладкий член, уже твёрдый от одного только вида распластавшегося перед ним парня. — Возьми в рот, — приказал. Антон тяжело сглотнул, не прерывая зрительного контакта. Медленно, почти торжественно, он снял с груди спрятанный под рубашкой крестик — металл блеснул в тусклом свете — и убрал его в сторону. Арсений хотел, чтобы тот остался, чтобы Антон сжимал холод металла в губах, пока кончл, но решиля попросить, отложив для следующего раза эту идею. Дрожащая рука коснулась члена. Антон аккуратно провёл языком по всей длине, прежде чем заглотнуть. Его горячий и плотный рот будто был для этого предназначен. Со второго раза он почти полностью взял, помогая себе рукой, ублажал, двигаясь медленно и неловко, но старательно. Арсений дал ему немного привыкнуть к вкусу и длине, а затем стал сам подмахивать бёдрами навстречу, постепенно ускоряясь. Схватился за кудрявую голову, пальцы утонули в мягких волосах. Постепенно нарастил темп, вбиваясь во влажный рот, чувствуя, как удовольствие нарастает, пульсирует где-то внизу живота, пока не достигло пика. Он притянул Антона ближе к паху — к чёрным грубым волоскам на лобке, — заставляя проглотить всё до последней капли. Шастун резко отстранился, подавляя приступ тошноты, закашлялся. Губы его блестели, припухшие и красные, и Арсению безумно захотелось их поцеловать. В глазах у Антона стояли слёзы — не от боли, от унижения или от перенапряжения. — Понравилось? — спросил Арсений, замечая отчётливый бугорок у того в штанах. Но Антон не ответил. Тяжело дыша, он вытер рот обратной стороной ладони, оставляя на коже влажную дорожку. И не смотрел в глаза. — Не бойся, — Арсений мягко схватил его за подбородок, поглаживая большим пальцем нежную, покрасневшую кожу. В голосе его вдруг появилась ласка. — Я позабочусь о тебе. Антон молчал. Только смотрел снизу вверх, и в этом взгляде было всё: страх, благодарность, ненависть к себе и крошечная, запретная искра чего-то ещё.

***

Арсения беспокоили сложившиеся обстоятельства. Он не мог допустить, чтобы его мальчик пострадал, а значит, надо было что-то сделать с Долгих. Он знал, как работает политика: стоит донести что-то, где-то сфабриковать — и можно снять с должности. Но он также слыхал о характере того человека. Знал: в случае чего Долгих потянет за собой остальных. Слишком много нитей держал в руках, слишком многих знал по именам. Надо было действовать осторожнее, тоньше, почти ювелирно. К его удаче, он нашёл хороший рычаг. С его подачи произошло политическое восстание заключённых в лагере Кенгир. Ответственным за подавление назначали Ивана Ильича Долгих. Тот накануне был награждён за выслугу лет орденом Ленина — пышно, с помпой, с речами и тостами, — поэтому усмирявшие Кенгир военнослужащие (включая танкистов) оказались сильно пьяны. И это стало одной из причин массовых жертв при подавлении: команды отдавались с опозданием, координация рассыпалась, а гусеницы вдавливали в землю тех, кто ещё мог бы сдаться. Доклад о происшествии ещё больше разозлил Хрущёва. — Подобное просто недопустимо! Долгих слишком многое себе позволяет! — кричал разгорячённый Никита Сергеевич на заседании. Слишком много навалилось за последние недели: заводы не выполняют план, сельское хозяйство трещит по швам, а тут ещё и это. Он ударил ладонью по столу, и графин с водой жалобно звякнул. — Товарищ Хрущёв, — мягко начал Сергей Никифорович Круглов, генерал-подполковник, поправив воротник кителя. Голос его звучал вкрадчиво, почти масляно. — Я считаю, что за такое Ивана Ильича надо уволить и исключить из партии. Таким поведением он оскверняет лицо советской власти. — Поддерживаю, — влез Арсений, подавшись вперёд. Голос его был ровным, но внутри всё колотилось где-то под рёбрами. Он старался не смотреть на Круглова слишком долго. — И кто должен занять его должность? — Хрущёв обратился уже к Арсению, прищурившись. Круглов расправил плечи, надеясь, что Попов порекомендует именно его, — даже грудь колесом выпятил, насколько позволял туго застёгнутый мундир. Но Арс имел совсем другие планы. Он уже знал, кто замнёт дело и избавит Антона от всех подозрений, кто подмахнёт бумаги не глядя. — Думаю, все согласятся, что нельзя исключать вину Сергея Никифоровича, — произнёс Арсений, и Круглов в ответ надул покрасневшие щёки, сжал челюсти так, что желваки заходили ходуном, но промолчал — сдерживаясь перед Хрущёвым. — Ведь это он создал план по подавлению восстания. Поэтому считаю, что должность должен занять Егоров Егор Сергеевич. В комнате повисла тяжёлая тишина, нарушаемая лишь тиканьем настенных часов и чьим-то сдержанным кашлем. Никита Сергеевич смерил Арсения нечитаемым, долгим взглядом — тот выдержал его, не опустил глаз, — а затем кивнул. Сочёл вариант неплохим. А новый должник — Егор Сергеевич, узнав о вмешательстве Арсения, исполнил его просьбу о закрытии дела без лишних вопросов. Подписал бумаги, даже не вчитываясь. Только хмыкнул что-то в усы и поставил закорючку. Так Антон оказался в безопасности. По крайней мере, на время.