Закрытые

Он хотел занять пост первого секретаря Московского областного комитета КПСС — так же, как когда-то Хрущёв, проложив тем самым себе дорогу в большую политику. Впрочем, он понимал: для двадцатидевятилетнего это слишком высокая планка. В конце сентября 1953 года Никита Сергеевич пригласил его к себе домой — «на разговор» и, как выразился, на праздничный ужин по случаю назначения. Какого именно — не уточнил. Нина Петровна встретила его на пороге в скромном цветастом платье, поверх которого был наспех надет запачканный передник. — Заходи, Арсюша, — она чмокнула его в щёку, привстав на мыски. Она была воплощением советской хозяйки: дом, дети, кухня. Одевалась просто, избегала светских мероприятий и, казалось, совсем не интересовалась партийными делами мужа. — Здравствуйте, — Арсений снял начищенные ботинки, повесил пальто и широкополую шляпу на крючок в прихожей. — Ну, жених, жених, — цокнула она языком, окидывая его взглядом. — Давно тебе пора жениться, семью заводить! — уже крикнула с кухни, откуда тянуло ароматом жареного мяса и трав. — Проходи, проходи, — Никита Сергеевич вышел из кабинета, перехватил его за руку и повёл в гостиную. Там уже был разложен стол-книжка, накрытый холодными закусками: бутербродами с печёнкой, шпротами и несколькими бутылками водки. — Садись. Арсений занял место напротив Елены, младшей дочери Хрущёва. На ней было простое небесно-голубое платье, оттенок которого перекликался с её глазами — и неожиданно напомнил Арсению собственные. Рядом сидел младший сын, Сергей, в рубашке и жилете, явно маловатых ему. — Как дела? — Никита Сергеевич уже разливал водку по рюмкам. Не дожидаясь ответа, поднял свою. — Будем. Он выпил залпом, почти не поморщившись, и тут же закусил бутербродом. Арсений, без особого желания, но не имея выбора, пригубил и не допил. Никита бросил на него короткий, недовольный взгляд. — Нормально пей. Пришлось допить до конца. Когда пошёл второй круг, Нина Петровна вернулась с кухни с тарелкой дымящегося мяса с картошкой и поставила её в центр стола. — Ну, приятного аппетита, — плюхнулась рядом, не потрудившись снять фартук. Арсений хотел бы поскорее услышать о своём назначении, но разговор неожиданно свернул в другую сторону. От волнения кусок разваренной говядины едва лез в горло. — И когда, Арсюша, ты собираешься жениться? — спросила Нина Петровна, от такого вопроса Арсений чуть не подавился. — Я пока сосредоточен на карьере. — А пора бы уже. Детей завести надо бы. Это же такое счастье, а то потом поздно будет. — Ну хватит, Нинка, — цокнул Никита, поднимая очередную рюмку. — А вот Лена музыкальную школу закончила, — не унималась она, кивнув на дочь. Девочка густо покраснела, захлопала рестницами и уткнулась в тарелку. Сергей рядом тихо фыркнул. — Подумай о женитьбе, Арсений, а невесту мы тебе хорошую сыщем, — серьезно заявил Никита, показывая на наполненную рюмку. Заглушал горьким и обжигающим вкусом слова о том, что жена ему нахуй не нужна, а вот хуй ему как раз таки нужен. — Никита Сергеевич, — обратился Арсений, когда они почти допили вторую бутылку. Сергей уже снял жилетку, заметно расслабившись. Сам Арсений тоже ощутил, как напряжение спало, и еда наконец перестала стоять комом в горле. — Да? — Вы хотели рассказать мне о новой должности? — А, да-да, — хрустя огурцом, кивнул Никита. — Ты теперь член Политбюро. Он даже не посмотрел на Арсения, вместо этого повернулся к дочери: — Леночка, сыграй что-нибудь. Девушка энергично закивала и подошла к пианино. Мелодия, которую она выбрала, была бодрой, слегка неровной, с неожиданными драматическими акцентами — странно уместной для состояния Арсения. Сначала он воспринял назначение с разочарованием: ожидал совсем другой пост. Но после недолгого размышления понял, что это может быть даже выгоднее. Больше свободы, больше влияния, и не придётся постоянно переезжать. И всё же вместе с этим пришло другое понимание: теперь скрываться от собственного влечения к Антону станет гораздо сложнее.

***

Арсений не стал играть в сомнения. Он сделал вид, что не пытается снова встретиться с Антоном — и всё же, когда мир не подкинул ему случайной встречи, он нашёл лазейку сам и позвонил. Три длинных гудка сменились женским голосом: — Заводская, девяносто два. Валентина у аппарата. — Здравствуйте. Позовите, пожалуйста, Шастуна. — Сейчас. — В трубке что-то звякнуло. — Анто-он! К телефону! Пауза затянулась. Затем послышался знакомый голос: — Алло. Антон Шастун. Слушаю. — Товарищ Шастун, — начал Арсений слишком официально, сглотнув сухой ком. — Да? — Записывайте адрес. — Товарищ Попов? — голос звучал с сомнением. — Я подумал и, кажется, подобрал вам более подходящее место. Более серьёзное, чем секретарь Сергея Николаевича. Хотя, если вы передумали… — Нет, — резко перебил Антон. — Я уже сказал, что хочу служить партии и Родине. — Отлично. Тогда записывайте: Газетный переулок, шесть. Младший помощник и секретарь товарища Долгих. На другом конце послышалось шуршание — будто он зажимает трубку плечом, листает блокнот, ищет чистое место среди записей на бумаге в тесной коммунальной квартире. — Спасибо. Не знаю, как вас отблагодарить. — Придумаю, — тихо усмехнулся Арсений собственным мыслям. — Ещё увидимся, товарищ Шастун. И повесил трубку.

***

Затянутый работой и бесконечной бумажной волокитой, он был выбит из ритма сообщением секретарши в середине октября 1953-го. — Арсений Сергеевич, — она поднялась со стула, внимательно наблюдая, как он снимает влажное пальто. — Да, Ирина. Слушаю, — он повесил пальто на крючок. — К вам заходил какой-то юноша. Вас не было. — Зачем? — Оставить подарок. В знак благодарности. Я положила его на ваш стол. — Спасибо. На столе он действительно обнаружил свёрток, завернутый в страую газету. Внутри оказалась книга — с неаккуратно проклеенным корешком и почти «голой» обложкой, без оформления. Самиздат. «Мы» Евгения Замятина. Запрещённая литература. Арсений на мгновение задержал дыхание и открыл её. На форзаце — аккуратная надпись каллиграфическим почерком: «С большой благодарностью за оказанное доверие. Это будет наш секрет. Ваш товарищ А. Ш.» — Мой товарищ… — тихо повторил он вслух, проводя пальцами по буквам.

***

С грузной женщиной лет тридцати с ярко-рыжими волосами Арсений столкнулся у входа в небольшую коммунальную квартиру. — Ой! — она испуганно прижала руки к груди, заметив его за спиной. — Напугали. — Вы, должно быть, Валентина? — Да. А вы? — Я по партийным делам, — ответил он с привычной дежурной улыбкой. Ему не раз удавалось располагать к себе людей — особенно женщин. — Неужели новый сосед? Или что-то ещё? — Совершенно секретно. Пока не могу говорить. — Понимаю, — закивала она и прижала сумку к боку. — Тогда не буду мешать. До свидания. — До свидания. Арсений, конечно же, уже знал кое-что о соседях Антона. Об одной — точно. Второй полгода как сидел на нарах по подозрению в шпионаже. Он проскользнул в незапертую дверь и оказался в длинном коридоре. Слева — узкий туалет, метр на метр, дальше — общая кухня с забитыми шкафчиками разными банками и коробками и двумя закопчёнными кастрюлями на плите. Следующая вела в комнату. Он легонько постучал костяшками по двери, и ту быстро открыли. Антон был в кофте с длинным рукавом и потёртых брюках. — Арсений? — брови подскочили вверх, изогнувшись, а глаза выпучил. — То есть товарищ Попов. Что вы здесь делаете? — Пустишь? — и Антон отступил на шаг, открывая доступ в небольшую комнатушку, развернувшись спиной, прижался к закрытой двери, даруя Арсению чуть больше пространства. Комната была тесной: односпальная кровать, шкаф, стол. На одной половине — бумаги, на другой — освобождённое место под плитку с кастрюлей. С потолка свисала верёвка с несколькими носками на прищепках. — Вам нельзя здесь быть, — сказал Антон тихо. Но не прогнал. — Я пришел позвать тебя поужинать, — взгляд снова уперся в кастрюльку с приятным ароматом, — но вижу, ты уже. — Зачем? — Поблагодарить за книгу, — он вложил в улыбку чуть больше смысла, чем следовало. — И предупредить: в следующий раз не оставляй такие вещи на моём столе. Это может плохо кончиться. Еще и донос кто-то напишет. — Простите… я просто не знал, как иначе связаться с вами. Я думал… — он запнулся, запустил пальцы в кудри. — А если бы это заметили? А если… а если бы недоброжелатель... — Вряд ли бы члена политбюро адресовали бы за книжку, но вот тебя бы могли за распространения запрещенной литературе. — Я сожалею о своей глупости. — Не стоит. Но впредь будь куда осторожней. — Это была благодарность за помощь с работой, — он замялся, прокручивая тоненький браслет на запястье. — Что это? — решил перевести тему, указав за спину. — Макароны по-флотски. — Угостишь? — склонил голову. Он не был большим любителем макарон, а уж тем более консервов, но это ведь только повод, чтобы остаться и поговорить. Арсений всегда легко находил повод, чтобы познакомится с понравившимся мужчиной или тем более оказаться у того в гостях: будь то просмотр пластин или коллекции марок, — исход всегда был один. Вот и сейчас он надеялся на подобное завершение. Да, скорее всего, Арс сам себя потом будет долго ругать себя, что вновь поддался своим плотским желаниям, что это все может поставить крест на его политической карьере или вообще имеет большой риск оказаться в тюрьме, но сейчас ситуация казалась иной. Это никакой-то незнакомец из парка, а Антон. — Да-да, конечно, — несколько раз кивнул, — здесь подождите, — и скрылся за дверью. Арсений присел на кровать, та отозвалась скрипом пружин. Вскоре вернулся Антон с двумя тарелка с рисунками цветка, стал накладывать еду. — И как тебе новая работа? — Ну, это не совсем то, что я бы хотел, но это большой шаг для моей политической карьеры. — Сделай мне одолжение, — сказал Арсений, снимая пиджак. — Если что-то покажется тебе странным в просьбах или поведении товарища Долгих — говори мне. Антон развернулся к нему лицом, оставив тарелки на столе, внимательно буравя взглядом фигуру напротив. — Что такое? — Я не знал, что у вас тайные умыслы. — Антон, это политика. Здесь всё завязано на хитросплетениях. Моя задача — помогать Никите Сергеевичу удерживать пост и быть в курсе происходящего. — Я не подписывался на такое. Иван Ильич доверяет мне. — В этом и смысл. Если ты, правда, хочешь чего-то добиться и как-то помочь миру, то необходимо иногда переступать через свои принципы. Подумай об этом. — Хорошо, — как-то сник Антон. — Держите. Передал Арсению большую порцию горячих макарон и ложку, а сам сел на стул напротив. — Прекрати. — Что? — Выкать. Когда мы в обществе это даже забавно. Но мы вдвоем. И теперь, кажется, что ты дистанцируешься от меня. — Это уважение и вежливость. — Зови меня Арс, когда мы одни, пожалуйста, — мягко добавил. — Хорошо… Арс. И от этого простого слова у Арсения внутри что-то коротко дрогнуло. Не громко — почти незаметно, но достаточно, чтобы он запомнил это ощущение. И захотел услышать его снова в разных обстоятельствах. — Расскажи немного о себе, — в перерыве между ложками спросил. — Я думаю, вы... то есть ты, итак, знаешь многое. Из Воронежа, год назад переехал в Москву после окончания училища. — Нет, не это, — едва поместил тарелку на тумбу. — Расскажи, что тебе нравится. Но только не про работу и ненависть к капиталистам, — остановил его жестом. Антон задумался. — Не знаю, — Антон доел и отложил свою тарелку на стол. — Люблю читать. Особенно поэзию. Хотя, если честно, не всегда её понимаю. Но сама рифма… то, как это звучит — складно, певуче — мне нравится — Ну же, Антон, — Арсений улыбнулся, чуть придвигаясь ближе, сокращая расстояние. — Раскрой мне свой секрет. — Секрет? — Антон на секунду облизнул губы, потом продолжил: — Я читал пару запрещённых книг. Когда такие попадают ко мне по работе, я составляю опись… и иногда читаю сам. Так что не уверен, что это вообще секрет. Разве что то, что мне это нравится. — Антон… — Арсений обнажил зубы, словно хищник перед жертвой. Как же ему нравилась эта сама невинность, но ведь совершенно очевидно, что он понимает, чего добивается Арс. Но ведь только хлопает ресничками и рассказывает про запрещённую литературу. Арсений сразу подметил цепочку, что выглядывала из-под ворота кофты, привстав, вытащил, на секунду задев подушечкой пальца тонкую кожу шеи. Антон затих и даже задержал дыхание на несколько минут, пока Арсений разглядывал обычный серебряный крест. Улыбка сама собой расползлась по лицу Арсения — он ожидал увидеть секрет, но не такой. И всё же, держа в пальцах крестик, он вдруг понял: другого от Антона он и не ожидал. В этой простоте была его естественная, почти детская скромность. — Православный? — спросил он спокойно. Щёки Антона мгновенно порозовели. Он поспешно забрал украшение из расслабленных пальцев Арсения и спрятал его под ворот. — Вы не должны были… — начал он торопливо. — Ты, — мягко поправил Арсений. — Ты не должен был этого видеть. — Боишься? — Арсений не отстранялся. Наоборот, расстояние между ними стало почти неприлично маленьким: колени соприкасались, и стоило лишь чуть податься вперёд — и грань между разговором и поцелуем исчезла бы окончательно. Антон поднял на него взгляд. — Ты же никому не расскажешь? — глаза забегали по лицу. В те годы вера действительно становилась опасной темой. Религиозные организации всё чаще попадали под давление, аресты проходили тихо, без огласки. Люди прятали Библии, собирались по квартирам, а кресты носили всё реже — чаще под одеждой, чем на виду. Арсений не был особенно религиозен. Отец был убеждённым атеистом, мать — напротив, глубоко верующей. Он остался где-то посередине: не церковный человек, но и не отрицавший саму возможность Бога. В окопах, где гул в ушах смешивался с разрывами, а сердце билось так, будто само пыталось вырваться наружу, он не раз ловил себя на молитвах — коротких, отчаянных, почти стыдных. Потому что только вера и оставалась: паек и патроны кончались слишком быстро. И иногда — он не мог этого отрицать — это работало.Когда его батальон ложился почти полностью, он оставался жив. И объяснить это чем-то рациональным было сложно. В голодные военные времена верили все: стуча зубами, прижимая раненые конечности, в переполненных госпиталях и на сырой земле умирая, молились. Нет, он совершенно не осуждал верующих, не видел проблемы, о которой так громко говорили секретари и дипломаты с выскоих трибун. Зато проблему видела власть, и дело было не в том, что они прикрываясь благими намереньями, говорили о просвещении и ликвидации неграмотности, дело было в культе, в идеологии, где единственное всесильное божество — Господин Сталин. — А что мне за это будет? Антон шумно сглотнул, не переводя взгляд. — А что ты хочешь? — он шептал, но в оглушительной тишине, казалось, говорил слишком громко. — В мире столько грехов, — в голове стал покручивать то немногое, чему учила его мать на воскресных уроках. — Угу. — Мы ведь постоянно грешим. Вот, например, когда выбрасываем еду. Это смертный грех? — Замольный, — он придвинулся еще ближе, достаточно, чтобы ощущать чужое дыхание на собственном лице и чувствовать жар кожи. — А поцелуй? — самому было сложно говорить, воздух казался слишком густой, как в бане. — Смертный или замольный? — Смертный, — спустя несколько секунд сказал Антон, отодвигаясь сам назад, скрипя ножками стула. Арсения как водой окатили, возвращая в реальность. И судя по розовеющим ушам Антона, решение далось ему непросто. —— Антон, — Арсений легко коснулся его колена. Антон вздрогнул, но не отстранился. — Арс… — он развернулся к нему, впившись зелёными глазами. — Пожалуйста. Этого оказалось достаточно. Он не насильник. Он не привык просто брать. Ему нужен был Антон, но открытый, согласный, добровольный, жаждущий. Желание уже пылало в нем, было очевидно, но страх был сильнее. Арсений знал, что это совершенно точно, Антону нужно время, и он готов подождать. Прихватив пиджак, он замер у двери: — Я хочу, чтобы ты знал: я не наврежу тебе. — Спасибо, — прошептал одними губами.