Necrosis

Мое утро начинается не с кофе — я просыпаюсь от грохота, а потом понимаю, что опять не дома. Можно притвориться, что я так много выпила вчера, что забыла, как поехала в чужую квартиру после ночного угара. Можно притвориться, что я до сих пор пьяна. Вот только я не пью. Повезло, что хотя бы в постели никого нет. В дверь кто-то молотит кулаком изо всех сил. Наверное, как обычно — смерть с косой. Открывайте, это полиция. Вы арестованы по подозрению в том, что вы Кира. Вы приговариваетесь к бесконечному путешествию по жизням жертв жестокого убийства. Я надеюсь, что это недовольные коллекторы или сосед снизу, которого я затапливаю, или кто угодно, только не мой новый принц-потрошитель. Я вскакиваю с кровати и быстро одеваюсь в первые попавшиеся шмотки, пока негодяй барабанит в дверь. Он переходит на крик: — Сука, открывай! — От милых прозвищ вроде «малышка» и «крольчонок» остались только воспоминания. Теперь на мне дурацкая футболка с надписью «Daddy’s Girl» и растянутые штаны. На балконе нет пожарной лестницы, а этаж десятый, не меньше. Я уже раскаялась. Ай вчера приходила в мой бар и помогала мне мыть стаканы. У Ай нормальная жизнь — она изучает историю древней Японии и даже говорит, что ей нравится мальчик с ее группы. Тогда почему я все еще в проклятой сансаре? У меня тоже есть мальчик, который мне нравится. — Может, король ада не хочет тебя отпускать? Или про тебя все забыли? Прости, что не могу помочь, — сказала она вчера. Я чувствую вину за то, что она чувствует вину. Она не может по-настоящему радоваться жизни из-за моих проблем. Мы прошли через это вместе, но она выбралась, а я нет. — Слушай, но ведь в итоге все заканчивается хорошо. Это просто ночной кошмар. Ты можешь делать, что угодно. Или вообще ничего не делать, — попыталась она утешить меня, но стало только хуже, потому что мы не знаем наверняка. — Когда-нибудь мы будем вспоминать об этом со смехом, — добавила она, пока я не могла поверить в ее оптимизм. Еще толком не проснувшись, я выбегаю в прихожую. У шкафа иронично стоит бита — даже ко мне удача иногда поворачивается лицом. Видимо, буйный гость уже не первый раз заявляется сюда с таким скандалом. В зеркало на меня смотрит незнакомая девушка с двумя растрепанными розовыми хвостиками. Сегодня я снова не принцесса. Сегодня я Харли Квинн из Отряда Самоубийц. Я хватаю биту и бегу к другим окнам — я еще даже толком не продрала глаза, и меня шатает после сна. Других балконов нет, и выход только один — прыгать. Но сегодня я не в настроении летать и склоняюсь к мысли, что разбиться об асфальт намного страшнее, чем впустить придурка за дверью. А он все орет: — Я знаю, что ты там! Не шути со мной! Я надеюсь, что новая я просто должна ему денег. Хотя денег у меня нет, поэтому придется расплачиваться другим способом. — Считаю до трех, — объявляет он, пока я бегу на кухню и достаю нож, кладу в ящик, чтобы, если что, быстро вытащить. Беру другой нож, запихиваю под диванную подушку в гостиной. В каждой комнате должно быть средство самозащиты. Опять выбегаю в прихожую и обуваюсь, стою с битой и жду, пока мерзавец вломится сюда. Он орет матом, но почему-то никто из соседей не вызывает полицию. Наверное, знают, что пара психов опять поругалась. У них просто такая любовь — бешеная. Наверное, они недовольно надевают наушники, чтобы не слышать шума, и думают что-то вроде «да когда уже эти козлы съедут?!». Замок вылетает из стены, но дверь не открывается, потому что все еще висит цепочка. Как обычно, моя крепость сделана из фанеры, и любой проходимец может ворваться сюда, даже толком не прикладывая усилий. Он подходит к дверному проему, и мне становится страшно при виде его лица, перекошенного от гнева. Он просовывает руку в щель, и я отскакиваю, чтобы он меня не достал. Ай сказала, что я могу сделать все, что угодно, но у этой ветки не так уж много вариантов ответа. Убежать. Крикнуть — пошел к черту. Открыть дверь и броситься на него с поцелуями, потому что этот ответ за алмазы открывает дополнительную сцену. Но у меня алмазов нет, поэтому я толкаю дверь ногой — его пальцы все еще в проеме. Он орет от боли и убирает руку, а потом бьет дверь с новой силой. Я отхожу подальше, беру биту двумя руками и жду. Чем быстрее умру, тем быстрее избавлюсь от него, но сегодня мне совершенно не хочется умирать. А если про меня действительно все забыли, то я рискую однажды не очнуться вовсе. И все-таки я совсем не думаю, что это просто случайность. Или какая-то ошибка. Я все еще чувствую, что за мной наблюдают, как раньше, когда мы с Ай пытались секретничать. Поэтому сегодня у меня воинственное настроение повеселить их и повеселиться самой. — Уроды, вы же смотрите? И вот он отрывает цепочку, ногой распахивает дверь, и моя уверенность исчезает так же быстро, как моя надежда проснуться. В квартиру вваливается здоровенный парень в татуировках. Он наклоняется, чтобы пройти в проем, а еще ему мала рубашка — мне кажется, вот-вот с нее начнут отскакивать пуговицы. Все свое свободное время он, видимо, проводит в спортзале, а шея у него такая мощная, что сложно сразу понять, где начинается туловище. Я сжимаю биту в руках, а этот шкаф говорит уже спокойнее: — Ну, доброе утро, мерзавка. Я все еще надеюсь, что он скажет нечто вроде «где мои бабки, твою мать?!». Он действительно похож на кредитора — в брюках, рубашке и с галстуком, а еще я вижу у него пистолет. Но вряд ли все так просто. Тон у него издевательский, и он злобно улыбается. Я все-таки не Харли Квинн, а с Отрядом Самоубийц у меня общее только одно — я все еще подумываю выброситься в окно. Поэтому вряд ли этот верзила почувствует мой слабый удар. А чтобы достать ему до головы, мне, наверное, придется подпрыгнуть. Кто-нибудь, принесите лестницу или разбудите меня. Я ходила на курсы самообороны, но сегодня я почему-то не помню ни одного приема. Во сне ты никогда не помнишь себя. — Я надеялся на более теплый прием, — говорит он и усмехается, глядя на мою биту. — Ты даже заставила меня выбить дверь, дрянь. Как всегда, я — самая безумная, но это уже не новость. Я гастролирующая актриса, которую заставляют играть в одном и том же спектакле. Города разные, но сюжет один. Этот громила надвигается на меня, а мне не остается ничего другого, кроме как ударить его битой по плечу. Он отшатывается, но совсем немного, а потом отбирает у меня биту так, будто она игрушечная. А я не успеваю даже сделать шаг назад, как он, хорошо размахнувшись, бьет меня кулаком в лицо. Удар такой сильный, что я падаю на пол лицом вниз и больше не могу пошевелиться. От боли идут слезы, я чувствую, что из носа течет кровь. Он садится на корточки возле моего лица — я вижу только его ботинки, — и тянет меня за хвост. — Один — один, — заявляет он, и теперь я вижу его лицо. Он наклоняется и говорит: — Знаешь ли, мне тоже было больно. И не только сейчас. Думала, что, если просто переедешь в другую квартиру, я не найду тебя? Я столько сделал для тебя. Я выволок тебя из грязи, шлюха. А ты просто без объяснений собираешь вещи и уходишь? — Тут он вдруг начинает плакать, а я думаю, уж не мерещится ли мне. Продолжая больно держать меня за хвост, он говорит: — Я ведь так люблю тебя. Я даже не заслужил элементарного прощания? Тут не нужно быть экстрасенсом, чтобы догадаться, что между ними произошло. Классический сюжет из криминальной сводки о домашнем насилии. Только девушка додумалась уйти от ублюдка раньше, чем он успел зарезать ее в пьяной драке. Я видела подобное не один раз, и думаю, что уже могу прочитать мысли этого маньяка. — Отвечай, — резко говорит он, но я так поражена его безумием, что не могу выдавить ни слова. Поверит ли он, если я произнесу универсальный ответ на все случаи жизни? Даже интересно, что будет, если я скажу, что люблю его. — Я ведь даже молился за тебя. Просил Господа, чтобы он наставил тебя на путь истинный, но он отвернулся от тебя, — продолжает он с поразительной невозмутимостью, и я понимаю, что еще не прощена. Возможно ли замолить мои грехи? Как героиня тупой мелодрамы — с элементами хоррора — я тянусь к его лицу и вытираю слезу. Он смотрит на меня так странно, что я думаю, не лишился ли он рассудка окончательно — смотрит с нежностью, как будто бы я не лежу на полу в крови. — Кстати, насчет того подонка, который вьется вокруг тебя в последнее время. Я медленно поднимаюсь, отползаю от него, но бежать некуда. Он достает телефон, показывает мне фотографию так близко к лицу, что у меня невольно вырывается крик. Сначала даже не сразу понятно, что там. — Точнее, вился. Сначала я хотел послать к нему ребят, а потом подумал, что было бы неплохо самому набить ему морду. Но я увлекся, — равнодушно сообщает он, а потом так громко смеется, что у меня сводит живот. На фотографии парень на асфальте, правда, об этом можно только догадываться, потому что от его лица мало что осталось. И от меня тоже скоро останется нечто подобное. Я вскакиваю и бегу к распахнутой двери, но он хватает меня сзади, ногой толкает дверь и поднимает таким легким движением, будто я совсем ничего не вешу. — Далеко собралась? Он тащит меня в комнату, а я думаю о том, что будет, если я выживу и останусь здесь навсегда. Не знаю, с чего это мне пришло в голову, что я выживу. Но я ведь не могу спать вечно? Наверное, в реальности прошла минута. В итоге у меня остается еще часа четыре до будильника — я решила спать поменьше. Он бросает меня на диван, а я вспоминаю, что, готовясь к его приходу, заложила под подушку нож для мяса. Я его достаю и кричу: — Не подходи ко мне! — Я встаю с дивана и кричу: — Убирайся отсюда! Но ему не страшно, словно я размахиваю маникюрными ножницами. Он смотрит на меня, как на идиотку, хватается за лезвие и пытается отобрать нож, но я тоже сжимаю рукоятку. У него уже идет кровь, но он не обращает на это внимание и говорит снисходительно: — Отдай. Ты же не хочешь пораниться. — Как будто я несмышленый ребенок, обезьяна с гранатой, психованная истеричка. Как будто он только что не ударил меня. Рывком от отнимает нож и швыряет его на пол. У него вся рука в крови, а я бегу в кухню за другим ножом, который я спрятала. Он идет за мной, даже не напрягаясь, как будто тоже знает, что я не спасусь. Я до сих пор не знаю его имя. Было бы проще, если бы они сразу говорили что-то вроде: «Добрый вечер. Меня зовут Ран, и сегодня я буду вашим убийцей. Желаете заказать выпить или сразу приступим к делу?». Но я все еще не знаю его имя и свое имя тоже. Сегодня я просто сука. Мерзавка. Дрянь. Он видит, что я лезу в ящик, и захлопывает его раньше, чем я успеваю достать нож. Пальцы сковывает такая боль, что я боюсь, что их уже нет. Хотя бояться нечего, ведь это не мои пальцы. Он, видимо, уже забыл, что я только что ударила его битой, потому что говорит с завидным хладнокровием: — Вот, как мы поступим. — Он даже не замечает, что у меня снова идут слезы от боли. — Ты собираешь свое барахло, отдаешь мне ключи от этой помойки, и мы едем домой. — Я никуда не поеду! Ты сумасшедший? Я вижу грязную вилку в раковине, но, наверное, она погнется в моих неумелых руках. А он дает мне такую звонкую пощечину, что я больше не могу поднять голову, и теперь смотрю на свои пальцы, которые все еще на месте. От боли исчезают все мысли, а он говорит: — Хватит орать. Я убегаю с кухни, но он бросается за мной, хватает за талию и зажимает рот окровавленной рукой — это еще противнее. Я и так молчала, хотя было бы логично кричать «помогите» или типа того. Только никто помочь мне не мог — Ай наслаждается жизнью, а я заперта тут одна. — Поняла или нет? — Я молчу, потому что он все еще зажимает мне рот рукой. Он толкает меня на диван и садится рядом, растопырив ноги. — Хорошо, давай поговорим. Иди сюда. Я и так слишком близко к убийце. Уже на волоске от смерти. Поэтому я больше не пытаюсь убежать. А он призывно хлопает себя по колену. — Садись, — говорит он, и я так и делаю. Медленно и осторожно сажусь к нему на колени, хотя меня трясет. Меня уже бьет мелкая дрожь, и стоит ком в горле. Во рту вкус крови. Вот так легко и просто уничтожить всю мою уверенность, всю меня. Пара ударов, и я в нокауте. Сижу и жду, что будет дальше. Он грубо обнимает меня и прижимает к себе — руки у него такие, что мне кажется, что он вот-вот раздавит меня. Он гладит меня по щеке и с любовью смотрит в лицо, которое только что избил. Хотя мне тяжело поверить в существование такого человека, это не значит, что он действительно не существует. Да он вообще не человек. Чудовище впервые за сегодня целует меня, больно схватив за волосы, и тут меня по-настоящему пробирает. Я не размыкаю губ и пытаюсь сжаться до пределов комочка. Впрочем, по сравнению с этим вышибалой я и правда муравьишка. Это сказка с плохим концом — жаба уже не станет принцем, да и пресловутая принцесса на самом деле просто потаскушка. Он отстраняется и говорит: — Готова принять наказание? — Оказывается, это еще не все. Наверное, сейчас он начнет меня пытать. Видимо, они — бывшие боссы Ай — считают, что я еще недостаточно намучилась. Я еще не искупила свою вину. Они говорят со мной через этого психованного? Мое молчание он принимает за согласие — хотя вряд ли мой ответ на что-то повлиял бы. Как обычно, я просто кукла, а разговаривать с убийцей это все равно, что разговаривать с НПС — неважно, что ты ему скажешь, он ответит тебе невпопад. Игра уже запрограммировала его на определенные действия, а ты ничего не решаешь. — Ложись, — повелительно говорит он, а я невольно представляю, что от меня останется, если он взгромоздится на меня сверху. Наверное, примерно то же, что и от парня — уже бывшего — несчастной принцессы. Но оказывается, что мне не нужно ложиться на спину и раздвигать ноги — мне нужно лечь к нему на колени лицом вниз. А потом я слышу спасительный звук из реальности — по квартире скачет кот, стучит когтями по полу. Я скоро проснусь? Даже досадно, что я не успею умереть красиво. Наверное, они — там, наверху — будут в негодовании. Звук быстро затихает — наверное, кот запрыгнул на кровать, и пытается разбудить меня, но я ничего не чувствую. А может, он разбудил Дазая, и он пошел его кормить. Потом я понимаю, что не помню, остался он у меня ночевать или нет. Это страшно — чувство, будто ты в коме. Ты знаешь, что происходит наяву, но не можешь пошевелиться. Я готова на все, лишь бы только проснуться, поэтому делаю так, как он говорит. Но и тут оказывается, что я просто последняя развратница и, как обычно, поняла все не так — мне не нужно расстегивать ему ширинку и открывать рот. Потому что этот сукин сын вдруг укладывает меня на живот, стаскивает с меня штаны вместе с трусами и с такой силой шлепает по ягодице, что я зажимаю руками рот. Если бы мне заранее прислали этот сценарий, я бы сказала — да пошли вы к черту. Я ни за что не буду сниматься в таком дерьме. По крайней мере, до тех пор, пока мне платят ничтожно мало. — Мы можем сделать вид, что ничего не было, — сухо сообщает он и бьет еще больнее. Теперь я зажимаю нос пальцами, чтобы у меня не вырвался какой-нибудь звук, и закрываю глаза. — Усвоила урок? Кто твой папочка? Он все продолжает и продолжает. Продолжает и продолжает. Наверное, он не остановится, поэтому мне приходится сказать: — Ты. Я открыла глаза и увидела кота — он стоял, больно упираясь лапами в живот, и смотрел мне в лицо. Я так обрадовалась, что схватила его на руки и обняла, прижалась носом к шерсти и вдохнула родной запах — как же это приятно! Хотя у кота не было имени — прямо, как у меня, — я безумно любила его. Обычно я называла его просто — Кот, и проводить аналогии с «Завтраком у Тиффани» мне нравилось больше, чем с «Американским психопатом». — А можно мне тоже так? Оказалось, Дазай тоже был тут, и я, положив кота, бросилась обнимать и его, уткнулась ему носом в шею и схватила как можно крепче, чтобы он не исчез. Глаза я не закрыла — а вдруг я снова засну? Было чувство, что я вернулась из кругосветного путешествия. Будто я не была дома целый год. — Я тебя… — Я замолчала и задумалась о том, готов ли он услышать это. Но он сказал: — Я тебя тоже.