Necrosis

Я часто прихожу на ту крышу. Энма Ай знает об этом, и потому тоже туда приходит. Я прихожу туда, когда хочу поговорить с ней. Иногда она оказывается там раньше, потому что знает, что я приду. — Ты следишь за тем, сколько раз я через это прошла? Ты считаешь? Энма Ай смотрит не на меня, а на город под нами и говорит: — Я веду отчет. Не волнуйся. Твои труды не пройдут зря. Я выполняю свою работу и забираю людей, а ты выполняешь свою. — Почему ты занимаешься этим? Подумав, она говорит: — Так же, как и тебя, меня однажды прокляли. Сгоришь в аду за грехи. — И спасения нет? — Пока что я его не нашла. Но ты можешь попытаться. Я просыпаюсь и оказываюсь похищенной. Я на кровати, но руки связаны вместе с ногами, а цепь уходит в пол. Впрочем, каждый развлекается в меру своих сил, поэтому, возможно, еще рано паниковать. Спальня выглядит уютно, а окна даже не забиты досками, поэтому есть вероятность, что это всего лишь чья-то секс-прелюдия. Каждый проявляет любовь, как может, поэтому я надеюсь, что сегодня будет не больно. И не долго. Цепи железные, а на руках уже красные следы, поэтому сегодня нет смысла даже пытаться выбраться. Можно закрыть глаза и притвориться мертвой, кем я, впрочем, и являюсь. — Доброе утро, соня, — доносится такой вежливый голос, что уже слащаво, а потом дверь открывается со скрипом, как в фильме ужасов. Все мы иногда хотим сбежать из своей жизни. Всем нам иногда хочется чего-то нового. Но не все готовы к переменам. Я закрываю глаза и больше не двигаюсь. Я не хочу даже видеть, кто там на пороге. Этот парень медленно и осторожно входит в комнату, садится на кровать. Я не смогу ударить его ногой, потому что не могу пошевелиться, и все тело уже затекло. Я не смогу обвить его шею цепью, потому что она короткая — подлец умело продумал ловушку. Он гладит мою щеку ладонью, проводит по волосам. Все еще есть вероятность, что не происходит ничего страшного. Все нормально. Я просто оказалась в доме безумной парочки. — Ты проснулась, Джун? — шепчет он, а у меня бегут мурашки, потому что он возле самого лица. — Я соскучился. Иронично, что мое новое имя означает «послушная». Впрочем, кто знает, как меня звали раньше. Проснувшись, ты понимаешь, что не помнишь некоторых деталей. Во сне все кажется предельно просто, но потом ты понимаешь, что имя — это слишком точная и сложная деталь. Только все ровно наоборот — теперь моя реальность стала сном. Этот парень, похититель или мой новый муж, прислоняется носом к моей щеке. Я чувствую на себе его волосы, но продолжаю не шевелиться. Обычно все происходит быстро, и я надеюсь, что мне удастся просто отлежаться. А если негодяй уберется отсюда, это и вовсе станет неплохим отдыхом. Но моим надеждам не суждено сбыться, потому что он ложится рядом, прямо передо мной, и я задерживаю дыхание. Может, я всего лишь актриса, но это не значит, что мне не страшно. Я чувствую, как он приближается ко мне, и ожидаю всего самого худшего, но он целует меня в лоб и ложится рядом на подушку. Я пытаюсь уследить за секундами, пока он лежит — где-то в комнате стоят часы, и я считаю мгновения до своей смерти. Я хочу перевернуться на другой бок, но в таком положении сложно вообще двигаться. Мне не хватает храбрости открыть глаза, потому что я не знаю, что там увижу, и он трясет меня за плечо. Трясет аккуратно и нежно, и, возможно, связанная Джун решила бы, что это мило, если это все еще игра. Но, скорее всего, это очередной триллер. Меня убьют, если я попытаюсь бежать. Меня убьют, если я останусь здесь. Притвориться мертвой не получится, потому что, к сожалению, мое сердце все еще бьется, поэтому я открываю глаза. Этот парень так близко, что я невольно вскакиваю. Он в домашнем фланелевом костюме и забавно взъерошенный, а еще улыбается так радостно, будто сегодня обычное воскресенье, а его девушка или кто она ему там не лежит прикованная к полу в его спальне. — Я думал, ты проспишь до обеда, мадам. Он бросается на меня с объятием, и я падаю обратно на подушки. Я не могу обнять его в ответ, даже если бы у меня возникло такое желание. Он прижимается к моей груди, как ребенок, а я размышляю, хватит ли мне ловкости извернуться так, чтобы придушить его. — Ты голодная? Я приготовил завтрак. — Да, я хочу есть. Он, наконец, отстраняется и смотрит на меня задумчиво, с недоверием. Он говорит: — Мы можем пойти на кухню, но… Ты же будешь хорошо себя вести? Ты же не огорчишь своего папочку? Я не хочу даже знать, о ком он, впрочем, у меня есть догадки. Вид у него ребячливый и несерьезный, будто все это смешно, а я начинаю понимать, что это точно не игра. Джун здесь в ловушке. Ищет ли ее кто-нибудь? Сколько она здесь находится? Кто это такой? Сегодня у меня нет настроения кричать и плакать, поэтому я говорю: — Я сделаю все, что ты скажешь. А он, будто бы расстроившись, отвечает: — Необязательно говорить таким тоном! Ты же не в заложниках. Наверное, Джун сама попросила сковать ее. Наверное, она такая же сумасшедшая, как я, и ее связали, чтобы избежать ночных припадков. И все еще есть вероятность, что это ролевая игра. Он достает ключ и отпускает меня, но я не бегу, сломя голову, к выходу. Мне нечего терять, но вряд ли мерзавец не подготовился к такому исходу. Пока мы идем в кухню, он держит меня за руку и говорит: — Ты же знаешь, что Дазай любит тебя? На такую простую фразу всегда есть универсальный ответ, но даже он не всегда подходит ситуации. Я молчу и стараюсь оценить комнаты, но самое легкое, чем я смогу оглушить его, это стул. Но для этого мне надо вырвать руку. Мы проходим мимо зеркала, и я понимаю, что в плену я не так давно. Волосы чистые, хотя и свалялись, тушь размазана по щекам, но она все еще на лице. Но нельзя сказать наверняка, что безумец не приносит ей таз с водой и не красит глаза сам. На тумбочке фотографии новой меня, но она там не одна, а с этим Дазаем. Видимо, когда-то они действительно встречались, но потом что-то пошло не так. И я до сих пор надеюсь, что все так и задумано. Все под контролем. Он усаживает меня за стол и говорит: — Так ты не собираешься сбегать от меня? Я пытаюсь представить, что будет, если я сейчас встану и побегу к двери. — Мне пришлось сделать это, потому что у тебя была истерика, — говорит он серьезным тоном и садится напротив. Ему можно поверить, если не задаваться вопросом, откуда в его спальне цепи, вделанные в пол. Он ставит передо мной тарелку, и вполне очевидно, что в качестве приборов только палочки, а не вилка и нож. Даже не наливает мне горячий чай, который я могла бы плеснуть ему в лицо. Или все это просто совпадение, а у меня паранойя. — Я успокоилась, — отвечаю я и сжимаю палочки в руке. Это все, что у меня есть. — Значит, ты понимаешь, что так дальше продолжаться не может. — Что ты имеешь в виду? — Я смотрю на него и даже не ем, хотя, вероятно, это последняя трапеза в жизни Джун. На улице светло. Есть ли смысл кричать? Вряд ли сюда прибегут быстрее, чем я умру. — Если ты не научишься контролировать способность, однажды мы потеряем тебя. Ты хотя бы представляешь, что с тобой может случиться, пока ты не в себе? Это как будто ты успел на фильм к середине. Ничего не понятно, но нужно разбираться по ситуации, потому что нет перемотки. — Я не могу и дальше ловить тебя и связывать, — продолжает Дазай. Это как будто ты вышел на сцену, но забыл слова. Только теперь я вижу, что у него руки в ссадинах, а губа разбита. Уж не знаю, насколько эта Джун буйная, но Дазаю точно досталось. Только теперь я понимаю, что в его действиях есть смысл, и даже его лицо начинает казаться мне добрым. Он и правда смотрит на меня с беспокойством, держит за руку и пытается заставить поесть. Но этого не может быть. Здесь какой-то подвох. Наверное, у Дазая нож в кармане или он сейчас выстрелит мне в лоб. Но вместо пистолета он достает телефон, пишет кому-то сообщение и говорит: — Сегодня ты будешь тренироваться под моим присмотром, и никаких отговорок. Я на все согласна, лишь бы он только не убивал меня, а он говорит: — Так ты в порядке? Выглядишь… отстраненной. — Я просто устала. — Ну да, наверное, ты вымоталась. Поешь, и прогуляемся. Обычно мне редко удается сменить локацию. Обычно я топчусь на первом уровне, в лучшем случае — на втором, и чаще всего оказываюсь сразу в гуще событий. Не успеваю очнуться, как меня уже убили. Но сегодня я просто иду по улице, светит солнце, поют птички, а Дазай держит меня за руку. И все действительно выглядит нормально. Мило. Будто мы обычная парочка. Когда ты настолько опустошена, ты уже не ждешь ничего хорошего, потому что это практически невозможно. Вероятность — один процент. — Ты так и не ответила, — говорит он, пока мы идем. — Но, кажется, я уже знаю ответ. Как мне теперь жить с разбитым сердцем? — Но тон у него беззаботный, и он даже улыбается. Я не успеваю ответить, потому что он вырывает мою руку и забирается на перила. Мы на мосту, а внизу — река. Рефлекторно я обнимаю его за пояс и к своему ужасу понимаю, что все выйдет еще хуже, чем я воображала. Очередная трагедия, только теперь погибнут двое. — Что ты делаешь?! Слезай! — Я знаю, что ты тоже любишь меня, но ты должна сказать это вслух, иначе я прыгну, — заявляет он весело, будто для него все это шутка. — Отпусти меня. Ты же не хочешь тоже упасть. — Я люблю тебя! На улице даже нет людей, чтобы помочь нам. А потом он говорит: — Теперь я могу умереть спокойно. — И отталкивает меня, чтобы спрыгнуть. Я просыпаюсь с криком. Точнее, мне так только кажется, потому что голос из сна не слышен наяву. Бешено колотится сердце, тяжело дышать. Сегодня я не умерла, но избежать смерти все равно не удалось.