Necrosis

Это происходит довольно долго, и я уже даже потеряла счет времени. Моя жизнь идет своим чередом, но ночью я оказываюсь где угодно, но только не в своем сне. Моя жизнь идет, как обычно, хотя жить мне уже не хочется. И я была готова покончить с этим. Однажды перед работой я забралась на высотку, села на край, свесила ноги. Тогда я еще не была уверена, здорова ли психически, но побег от реальности решил бы все проблемы. Так я считала. Пока на крыше не появилась девочка. Выглядела она по-настоящему адски, с длинными черными волосами, бледная и маленькая, а глаза у нее были красного цвета. — Прыгай, — заявила она и бесстрашно уселась рядом. Ветер развивал ее красивое кимоно и волосы. — Но ты проснешься так же, как обычно, только испытав самые страшные муки. — Это когда-нибудь закончится? — У твоей души больше нет возраста. У тебя даже больше нет имени. Возмездие ввергло тебя в ад. Это и было моим адом. Я не знаю, сколько еще будет длиться наказание, но я стараюсь спать как можно реже, через день. Иногда я сплю нормально, не перемещаясь в чужие жизни, но это как игра в рулетку — есть вероятность везения, но проверять не хочется. Чтобы убедиться в собственной нормальности я тогда прыгнула. А вдруг это галлюцинация? Вдруг меня уже не спасти? Я действительно думала, что все закончится. И, хотя последним, что я видела, было лицо той жуткой девочки, потом я очнулась в своей постели, проснулась, словно от кошмара. Все убивают любимых, и я должна прочувствовать это на себе. Я просыпаюсь в чужой комнате и понимаю, что мне не хочется жить. Это как игра в русскую рулетку — иногда чужие жизни оказываются лучше моей, но от этого еще хуже. Это как бесконечный симулятор свиданий, где в конце ты определенно точно останешься одна, даже если пожертвовала всем. — Проснулась? Я не стал тебя будить. Голос мягкий и приятный, тон учтивый и вежливый. Может, хотя бы сегодня мой новый парень не будет кидаться на меня с ножом? Плюс ко всему, этот любезный парень даже не лежит рядом, а сидит за столом и смотрит на меня. Внешность самая заурядная — на таких не станешь оборачиваться на улице, — но зато опрятно одет. Я закрываю глаза и притворяюсь, что снова заснула. Но незнакомец мне не верит, встает из-за стола и тянет меня за руку. — Вставай. У нас много дел. На нем скучная белая рубашка, и я к своему ужасу понимаю, что тоже в школьной форме. Ночные путешествия состарили меня на столько лет, что я уже не могу припомнить, как давно окончила школу. А может, я до сих пор учусь в школе? Тем не менее, я снова старшеклассница. Нет ничего страшнее моей жизни — думаешь ты, а потом просыпаешься другим человеком. В комнате тепло и вкусно пахнет, а еще слишком чисто, и даже кажется, что здесь никто не живет. Мой новый парень одет с иголочки, в идеально выглаженном костюме, а волосы у него уложены самым тщательным образом. Его новая девушка, наоборот, слишком небрежная — блузка не заправлена в юбку, а на колготках дырка на колене. Ногти покрывает черный обшарпанный лак. С ужасом я смотрю на стену — висит календарь за две тысячи седьмой год. Может, я и не в себе, но это еще не значит, что я не помню последние пятнадцать лет своей жизни. На кровати лежит смешной телефон-раскладушка, а еще у этого парня компьютер такого внушительного размера, что он занимает весь стол. Он придвигает мне стул, и я сажусь рядом. Раскрыты учебники и тетради — видимо, мы будем делать уроки. Не так увлекательно, как вооруженное нападение, но зато безопасно. Раздается рок-песня — розовый телефон в наклейках вибрирует на столе. — Не возьмешь трубку, Рин? — говорит этот парень, потому что я просто сижу. Телефон, видимо, мой, точнее, Рин. Выглядит он игрушечным, а еще внизу висит брелок. Написано, что звонит мама, но я не знаю, как им пользоваться, нажимаю на кнопки, но ничего не происходит. — Если не ответишь, она будет искать тебя, — говорит этот серьезный парень, пока я не могу справиться с телефоном. Конечно, у меня тоже такой был, но за пятнадцать лет многое изменилось. — Алло? Ты с Лайтом? — Незнакомая женщина имеет в виду незнакомого парня. Когда ты себе не принадлежишь, намного проще воспринимать все, как простой фильм, где ты — всего лишь наблюдатель. Ты наблюдатель своей жизни. — Я уже собираюсь выходить, — говорю я, чтобы быстрее сбежать. Даже если он не угрожает мне смертью, это еще не значит, что я хочу остаться с ним навсегда. Хотя мне немногое нужно для счастья. Лайт смотрит на меня в изумлении — видимо, у него другие планы. А я говорю, чтобы быть убедительнее: — Хорошо, я уже бегу. — Хотя моя новая мама, вообще-то, не требует, чтобы я немедленно явилась домой. — Что случилось? — говорит Лайт, когда я встаю из-за стола. Я через многое прошла, но сложно убедительно солгать, не зная, где ты находишься. — Пожалуйста, подожди, — говорит он, потому что я молчу. Он копошится в бумагах и говорит: — Я еще не сказал, какие имена тебе следует записать в тетрадь. — Он протягивает мне листочек. — Перепиши все в точности, как здесь, и жди моих указаний. Я не хочу даже знать, о чем он, и уж тем более я не намерена делать его уроки, потому что к утру меня здесь уже не будет. Чем бы это ни обернулось для Рин, ей придется самой разбираться со своими проблемами. — Я могу на тебя рассчитывать? — говорит он, когда я убираю листок в карман. — Конечно. — Я произношу это, уже повернувшись спиной, и иду к двери, но он хватает меня за руку. — Ничего не забыла? Он смотрит мне в глаза таким внимательным взглядом, что Рин на моем месте точно испугалась бы. Впрочем, мне тоже тревожно, потому что мне есть, что скрывать. Даже если все не по-настоящему, это не значит, что я буду кричать, драться и плакать. Хотя иногда мне хочется. Все не по-настоящему для меня, но по-настоящему для кого-то другого, поэтому я молчу. Наверное, он ждет, что его девушка обнимет или поцелует его на прощание. Но все равно нельзя сказать наверняка. Он подходит все ближе, наклоняется, чтобы заглянуть в глаза, заставляя меня упереться спиной в дверь. Я нащупываю ручку. Он так близко, что я чувствую, как от него вкусно пахнет парфюмом. Я чувствую его дыхание. — Что-то не так? — говорю я, потому что меня уже раздражает игра в гляделки. Хотя я не знаю, куда идти после его дома, остаться на улице определенно лучше, чем в комнате с незнакомцем. — Нет, — сухо отвечает он, а потом также сухо целует в губы. Мне остается только не двигаться. — Просто сегодня ты выглядишь… смелой. И я решил, что ты поможешь мне с кое-каким планом, но передумал. Пока рано. Наверное, он видит, что на моем лице абсолютно никакого участия, и, хотя я пытаюсь изобразить интерес, мне не хочется даже знать, что этот школьник может там планировать. Я только надеюсь, что он не полезет мне под юбку. Впрочем, он не похож на такого парня, и даже этот поцелуй показался мне вымученным и неестественным, хотя я — не Рин. Все мне кажется вымученным и неестественным. — Я уже говорил, что люблю тебя? — Но я снова в тупике, потому что не знаю ответ и на этот вопрос. Впрочем, на вопросы с подвохом есть один универсальный ответ: — Я тоже люблю тебя. Звучит так же холодно и жестко, как и из уст этого Лайта. Выражение лица у него такое равнодушное, будто он имел в виду что-то обыденное. От моих слов он улыбается, но как-то снисходительно. Признание никак не греет его, точно он знает, что для меня оно ничего не значит. Наконец, мне удается выбраться из проклятой комнаты. Будет забавно, если Рин ему всего лишь одноклассница. Значит, сегодня я снова устроила чью-то судьбу. Теперь я — купидон. Внизу, откуда ни возьмись, появляется его мать и спрашивает, проводит ли Лайт меня до дома. Я в ужасе оглядываюсь на Лайта, потому что он говорит: — Да, конечно, мама. В прихожей происходит заминка — я стою возле вешалки и не знаю, как выглядит моя куртка. Я не знаю, как выглядит моя обувь, и не знаю, была ли у меня сумка. — Ты забыла наверху. — Лайт протягивает мне сумку, а я так и стою босиком. Мне хочется расплакаться, и ему приходится одевать меня — вежливо он помогает мне надеть куртку, но я все еще не знаю, какая из нескольких пар обуви моя. — Ты, кажется, совсем не спишь, Рин, — говорит Лайт. В прихожей никого, кроме нас, и он, повернув мое лицо к себе, говорит: — Ты, конечно, всегда красивая, но у тебя круги под глазами. — Руки у него ледяные, хотя и мягкие, и он большим пальцем проводит по моей щеке. Сегодня я — просто кукла. Я умею моргать, улыбаться и знаю несколько шаблонных фраз на любой случай жизни. Впрочем, не только сегодня. Мне хочется выбежать с криком. Я уже почти на улице — еще немного, и я вдохну свежий воздух. В этом доме все не так, и я задыхаюсь. А этот парень помогает надеть мне обувь, только я почему-то совершенно не чувствую себя золушкой. Выглядит это еще хуже, чем когда меня преследовал Хидан, так ненатурально, что сразу понятно, что я не на своем месте. На улице он берет меня за руку, а я свободной рукой роюсь в сумке — есть ли там какое-нибудь средство самозащиты? А Лайт говорит, пока мы идем: — Ты помнишь про тетрадь? — Конечно, — приходится отвечать мне. — И что ты должна сделать? Перечисли, чтобы я убедился, что ты ничего не напутаешь. Тон у него суровый, как у учителя, который отчитывает ученицу. Может, он репетитор Рин? Вид самодовольный, да и он относится к Рин покровительственно. Будет забавно, если окажется, что Рин не должна была целовать его и говорить, что любит. — Я забыла. Напомни. Он останавливается, чтобы посмотреть на меня, крепко держит за руку, даже когда я пытаюсь высвободиться. Я надеюсь, что он захочет отругать меня, но взгляд у него странный, и на его лице появляется понимание. Не все эти несчастные парни — полные идиоты. Иногда они понимают, что к чему. Иногда они замечают, что их девушка — вовсе не их девушка. — Почему ты ведешь себя так, будто отказалась от тетради? — говорит Лайт. — Но я же вижу, что это неправда. Что ты задумала, Рин? Когда он смотрит мимо меня, я тоже оборачиваюсь, но там никого нет. У Лайта такое лицо, будто это не так, а потом он еще и говорит: — Мне прекрасно об этом известно, Рюк. Кажется, сумасшедшая здесь не только я. — На самом деле, — говорит Лайт, уже обратившись ко мне, — ты мне правда нравишься. Мне с тобой спокойно, знаешь. Ты… удивительная. И я часто думал, что было бы, если бы все пошло не так, если бы я не был тем, кто я есть, и мы встретились бы при других обстоятельствах. Он выглядит настолько искренне, что мне становится его жаль, потому что я знаю, к чему это все приведет. Круг замыкается, и я снова возвращаюсь туда, откуда пришла. Это как казино — иногда бывает счастливый исход, и неважно, сколько ты поставила. Но шанс один на миллион. — Я знал, что однажды все закончится, — говорит Лайт и все еще держит меня за руку. — Я знал, что однажды мне придется записать тебя в тетрадь смерти. Но надеялся, что счастливые дни продлятся как можно дольше. Он отпускает мою руку и говорит: — А теперь уходи. Мне приходится так и сделать. В конце концов, это единственное, чего я хочу. И я не хочу даже знать, что такое тетрадь смерти, потому что меня это не касается. Потому что скоро меня здесь не будет. Это прощание. — Подожди. — Он снова берет меня за руку. — Давай постоим так еще. Ты скажешь что-нибудь? Он смотрит на фальшивую меня с такой болью, что мне хочется остановить этот момент, но я ничего не могу сделать. Я всего лишь оболочка, которая вот-вот исчезнет. — Я действительно тебя любила, — говорю я то, что он хочет услышать. А, возможно, это было правдой. — Я знала, на что шла. Я отпускаю его руку и ухожу. Хотя идти мне некуда, и вряд ли эта дорога будет слишком длинной. Все происходит слишком быстро. Это дело одной секунды. Ты успеваешь только моргнуть, а потом видишь, как на тебя несется машина. А потом я просыпаюсь. Я просыпаюсь и вижу куклу Вуду. Она обмотана красной ниткой, и, хотя мне хочется ее выбросить, я храню ее, как напоминание. Кто-то отправил мое имя по адской почте. Кто-то отомстил мне, и моя душа устремилась в ад — так сказала Энма Ай, когда я летела с крыши. Все из-за чертовой куклы. — Чужая боль не трогала тебя, — сказала мне тогда Энма Ай, но теперь все не так. Перед глазами все еще стоят грустные глаза Лайта. Теперь чужую боль я пропускаю через себя.