⚜️𝕺𝖚𝖙 𝖔𝖋 𝖙𝖍𝖊 𝓐𝖘𝖍𝖊𝖘⚜️

Анайя замерла у двери своей комнаты, прислушиваясь к тишине, которая воцарилась в замке после её бурного протеста. Она осторожно оттолкнула ногой разбросанные по полу вещи — остатки её недавнего гнева, превратившие некогда уютное, хоть и бедное пространство в хаос из обрывков тканей и опрокинутых стульев. У порога лежал небольшой узелок. В нём не было шелков или драгоценностей, только самое необходимое: сменная сорочка, остатки ужина, пара памятных вещиц, которые девушка не могла оставить на растерзание тётушке. Глиняный браслет из неровных бусин — подарок покойной матери, напоминание о далёком, солнечном детстве, и маленькое металлическое зеркальце, начищенное до блеска. Вот и всё её богатство. За дверью не доносилось ни звука. Тётушка Эмилия, вероятно, уже забылась тяжёлым сном в своём крыле, убаюканная тёплым молоком — её вечерним ритуалом, который ни разу не нарушала за все годы, что Анайя себя помнила. А единственная старая служанка, которой просто некуда было податься на закате лет, давно ушла в свою каморку под крышей, где ветер гулял по щелям. Анайя осторожно потянула ручку. Дверь предательски скрипнула — этот звук всегда казался ей голосом замка, старого, больного и ворчливого. Девушка замерла, едва дыша, но в коридоре по-прежнему гулял сквозняк, лениво шевеля занавески на дальнем окне. — Замок, — горько усмехнулась Анайя, глядя на осыпающуюся штукатурку и пятна сырости на потолке. — Одно название. Гнилой склеп, а не родовое гнездо. Когда-то сюда съезжались прекрасные дамы со всего герцогства, а теперь даже мыши и те перебираются в более тёплые места. Она скользнула в полумрак коридора, прижимая узелок к груди так крепко, словно это был не холщовый мешочек с жалкими пожитками, а щит, способный защитить её от всех бед. — Я не дам тебе испортить мне жизнь, — прошептала она, и её слова утонули в пустоте залов, поглощённые вековой тишиной. Анайя бросилась вниз по винтовой лестнице, стараясь не наступать на те ступени, что могли выдать её предательским треском. Она знала этот замок как свои пять пальцев. Миновав кухню, где всё ещё пахло остывшей похлёбкой, девушка выскочила во внутренний двор. Старая охранница — ещё одна одинокая женщина, чей век догорал в этих стенах просто потому, что идти ей было некуда — дремала в своей будке, уронив голову на грудь, и её тихое посапывание сливалось с шорохом ночного ветра. Анайя прокралась мимо неё, прижимаясь спиной к холодному, шершавому камню стен, чувствуя, как сырость проникает сквозь тонкую ткань платья, заставляя её вздрагивать. Задний двор замка давно зарос бурьяном — высокой, почти в рост человека травой. Здесь, в неприметном выступе кладки, который никто, кроме неё, не знал, она нащупала спрятанный ключ. Ключ был ржавым, но замок поддался. Маленькая дверца со скрипом открылась, и Анайя выскочила наружу, в объятия ночного леса, пахнущего прелыми листьями, грибами и свободой. Она бежала, не разбирая дороги, через густые заросли, окружавшие их владения. Некогда величественный и неприступный оплот рода Хезер теперь напоминал покинутую птичью клетку, поросшую кустами шиповника и молодыми деревцами. Некому было вырубать дикую поросль, некому чинить обвалившиеся зубцы стен, некому зажигать по вечерам факелы на башнях. Лес медленно, но верно пожирал остатки былого величия, возвращая себе то, что когда-то отнял у него человек. Ветки хлестали Анайю по лицу, оставляя тонкие царапины, цеплялись за подол платья, за волосы, словно старые призраки предков пытались удержать последнюю наследницу, уговорить её вернуться, не губить себя в этом безумном побеге. Наконец девушка выбралась на пыльную дорогу, ведущую к городу. На мгновение она остановилась и обернулась. Силуэт родового замка на фоне темнеющего неба казался изломанным и жалким — кривые зубцы, покосившаяся башня, словно старуха, согнутая годами. Где-то там, в глубине этих стен, остались её детские игрушки, её книги с истрёпанными страницами, её надежды на то, что всё ещё может наладиться. Всхлипнув, Анайя развернулась и бросилась бежать прочь от всего, что делало её несчастной. — Переночую где-нибудь, а на рассвете пойду к бабушке, — шептала она себе под нос, сбивая дыхание и задыхаясь от быстрого бега. — Уж она-то меня не отдаст на растерзание этому чудовищу Валлар. Она не позволит продать меня той, кто больше заплатит. Ноги Анайи увязали в придорожной грязи. Прошлый дождь превратил колею в вязкое месиво, которое чавкало под её тонкими туфлями, засасывая их с каждым шагом всё глубже. Туфли — единственная приличная обувь, что у неё оставалась — быстро промокли насквозь, но девушка продолжала идти, крепко сжимая к груди свой узелок. В город она вошла, когда стража уже готовилась закрывать ворота. Солнце давно село, и с запада наползали тяжёлые тучи, предвещая новый дождь. Никто не обратил на неё внимания. Окутанная дорожной пылью, с лицом, исцарапанным ветками, в простом, потемневшем от сырости платье, она мало чем отличалась от простой горожанки. О её высоком происхождении напоминали разве что гордая посадка головы и осанка. Улицы города встретили её неуютной темнотой. Масляные фонари горели не везде, отбрасывая на мостовую длинные, пугающие тени, которые плясали и извивались, словно живые. Из подворотен несло гнилью, помоями и кислым перегаром. Анайя растерянно огляделась. Она впервые в жизни оказалась в городе совершенно одна, без тётушкиного надзора или служанки. На самом дне её узелка лежало несколько монет — жалкие крохи, которые она годами откладывала, пряча от тётушки, сохраняя подарки на дни равноденствия и праздники урожая. Она отчаянно надеялась, что этого хватит хотя бы на самую скромную комнатушку на постоялом дворе. Но где его искать? Как спросить? Кого? Внезапно сверху раздался шум открываемого окна. Старые петли противно заскрипели. И на мостовую вылили помои. — Куда льёшь, дура! Совсем слепая?! — закричала Анайя, едва успев отскочить в сторону, когда на мостовую плеснулась первая порция мутной, вонючей жидкости. Но не успела она договорить, как из соседнего окна — выше, правее — на неё выплеснули вторую порцию грязных помоев. Зловонная жижа с ошмётками капусты и чем-то ещё, что лучше было не разглядывать, попала на плечи и голову. — Дура! — Анайя едва не плакала, отчаянно отряхиваясь дрожащими руками. — Ты у меня ещё заплатишь за это! Ты знаешь, кто перед тобой?! Да я тебя! Я… — Пошла вон, попрошайка! — грубо отозвались из окна, и ставни захлопнулись прежде, чем она успела добавить хоть слово. Анайя вспыхнула от ярости. В её груди вскипела благородная кровь, требуя немедленного возмездия. Она не привыкла, чтобы с ней так разговаривали. Никто, даже тётушка Эмилия, не позволяла себе подобного тона. Она наклонилась, подобрала с земли увесистый камень и, замахнувшись что было сил, швырнула его в закрытое окно. Камень ударился о каменную стену, отскочил и упал прямо у её ног, едва не задев лицо. — Проклятие! — воскликнула девушка, всплеснув руками от бессилия. Она шмыгнула носом, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Грязная, уставшая, голодная, с разодранным платьем и разбитым сердцем, она побрела дальше по узкому переулку, но уйти далеко ей не удалось.