Дождь, что разжигает Пламя

      Он услышал её слова — и не сразу понял их смысл.       Сначала это был только голос. Тихий, сорванный, почти неузнаваемый. Тот самый голос, который прежде умел звучать осторожно и тепло, когда она произносила его имя. Теперь этот голос просил его исчезнуть.       Ты не настоящий… исчезни…       Что-то внутри него дрогнуло, опасно, почти до трещины.       Эймонд сделал шаг вперёд, но движение оказалось неловким, чужим, будто тело отказывалось подчиняться так же точно, как раньше. Ноги под ним едва не подогнулись, но он всё же приблизился, медленно, почти осторожно, словно боялся, что одно резкое движение окончательно разрушит её.       Лианна не подняла головы. Волосы скрывали её лицо; плечи дрожали едва заметно, и всё её тело будто держалось не на силе, а на последней привычке не рассыпаться.       И тут тело, всегда такое выученное, послушное, привыкшее держать спину прямо даже под ударом, подвело его. Он упал на колени не задумываясь, не ощущая боли, не замечая, как камень под ним встречает его жестко, безжалостно. Удар отозвался в теле, но он не обратил на него ни малейшего внимания, потому что всё его существо в этот момент было сосредоточено только на ней.       — Лианна… — произнёс он снова, уже тише, почти хрипло.       Его рука поднялась сама собой.       Он хотел коснуться её. Убедиться, не только глазами, что она жива, что дышит. Но пальцы остановились в воздухе, не дойдя до неё совсем немного.       Мысль пришла резко и ясно — он может напугать её.       После всего, что с ней сделали, даже его прикосновение могло стать ещё одним вторжением, ещё одной раной, ещё одним доказательством, что её тело снова принадлежит чужой воле.       Ему показалось, что он мало сделал. Он пожалел, что убил того стражника. Потому что тот ублюдок умер слишком быстро, слишком легко, не успев осознать, что именно он разрушил. Внутри вспыхнула ярость — не слепая, не хаотичная, а направленная, плотная, как сталь, из которой куют мечи.       Рука опустилась медленно, безвольно, словно потеряла силу вместе с уверенностью. Она повисла вдоль тела, и на мгновение Эймонд почувствовал себя странно… пустым, лишённым того, что всегда определяло его — контроля, решимости, власти над ситуацией. Он стоял перед ней на коленях и не знал, куда деть собственные руки. Ими можно было держать поводья Вхагар, меч, горло врага, судьбу человека на расстоянии одного приказа. Но сейчас всё это было бесполезно.       — Лианна, — сказал он снова почти шёпотом. — Это я.       Она только покачала головой, не поднимая лица.       — Нет… не надо… ты не настоящий…       Эймонд заставил себя не двигаться. Не приблизиться. Не схватить её, не прижать к себе, не вытрясти из этого каменного ада её неверие силой собственного отчаяния. Он оставался там, где был, позволяя ей слышать его дыхание, его голос, его присутствие — и не получать от него ничего, что могло бы стать угрозой.       — Я здесь, — произнёс он. — Я не исчезну.       Слова вышли тише, чем он хотел. Не приказ, не клятва перед богами, не обещание принца. Скорее то единственное, что ещё могло быть правдой в этой комнате.       Он оставался рядом.       Сначала Лианна будто не слышала. Её губы шевелились едва заметно, повторяя обрывки просьб, в которых уже не было смысла, только усталость. Но время шло, а он не исчезал. Не приближался. Не тянулся к ней. Не ломал ту тонкую, почти невидимую границу, за которой она ещё могла дышать.       Постепенно её покачивание замедлилось.       Пальцы, вцепившиеся в ткань платья, чуть ослабли. Она всё ещё не поднимала головы, но уже слушала. Не его слова даже — а отсутствие звуков. Отсутствие шага вперёд. Отсутствие протянутой руки. Отсутствие боли, которая должна была последовать за открытой дверью.       Эймонд не заметил, в какой момент у него сбилось дыхание.       Он пытался держаться. Держать лицо, плечи, взгляд. Всё, чему его учили. Всё, что позволяло людям видеть в нём не рану, а оружие. Но сейчас это не работало. Перед ним была не битва, не совет, не враг, которого можно заставить замолчать. Перед ним была Лианна, и от того, какой маленькой она казалась в этой камере, ярость в нём становилась не горячей, а белой, почти слепящей.       Он видел её плечи под смятой тканью. Запястья со следами чужих рук. Спутанные волосы. Лицо, которое она всё ещё прятала, будто само его узнавание могло причинить ей стыд. И каждая деталь входила под кожу, как клеймо.              В его единственном глазу медленно загоралась тьма.       Он не отводил взгляда. Не мог. Словно боялся, что если моргнёт, она исчезнет, как те призраки, о которых она говорила.       И вместе с этим холодным, почти болезненным вниманием в нём поднималась новая неизбежная картина. Он видел этот замок. Эти стены. Эти коридоры, по которым шёл как гость. Людей, которые смотрели ему в глаза и лгали. Голоса, которые говорили о «нормальности» и «необходимости».       И видел, как всё это окрашивается в алый.       Медленно.       Он хотел, чтобы белый камень этого проклятого замка окрасился кровью.       Но Лианна была здесь. И потому он не позволил себе даже сжать кулак.       — Прости, — сказал он почти беззвучно.       Это слово было чужим во рту. Непривычным. Голым.       Он знал, что не мог быть в двух местах сразу. Знал, что не отдавал приказов Джейн Аррен, не замыкал обруч на шее Лианны, не оставлял её здесь. Разум понимал это ясно, холодно, почти жестоко.       Но разум ничего не значил, пока она сидела перед ним на каменном полу.       — Я должен был вернуться раньше.       Лианна не ответила.       Он не знал, слышит ли она. Но молчание стало невыносимым, и он продолжил — уже не ради объяснения, не ради прощения, а потому что не мог оставить её один на один с тишиной.       — Я здесь, — повторил он. — Я не уйду.       Прошло ещё несколько мгновений, прежде чем она решилась поднять голову.       Движение далось ей с трудом. Словно сама мысль посмотреть могла разрушить то хрупкое равновесие, в котором она находилась. Пальцы медленно разжались, плечи дрогнули, и Лианна осторожно, почти боязливо оторвалась от своего укрытия.       Он не исчез. Не растворился, как все предыдущие тени.       Он был там.       Реальный.       — Эймонд?.. — её голос прозвучал так тихо, что его почти унёс ветер. Хриплый, сорванный, чужой даже для неё самой. — Это… правда ты?       Она смотрела на него так, будто не верила глазам, и в этом взгляде было слишком много всего сразу: страх, надежда, боль, стыд, отчаянная попытка удержаться за то, что ещё могло исчезнуть.       Потом выступили слёзы.       Не такие, как раньше, не тихое бессилие, которое просто стекало по лицу. Эти пришли резко, почти болезненно, как будто вместе с ним к ней вернулась способность понимать, что с ней произошло. Облегчение и ужас смешались в ней так тесно, что их уже невозможно было отделить друг от друга.       Она подняла руку.       Почти.       Пальцы дрогнули, потянулись к нему на несколько жалких дюймов — и остановились. Сжались, будто она сама себе запретила продолжать.       Это маленькое движение оказалось сильнее любых слов. Внутри принца что-то стало на место с такой болью, будто кость вправили без милости.       Он вспомнил собственную мысль — ту, от которой сам когда-то отшатнулся: что если она отвернётся, он не сможет отпустить. Что удержит, даже если придётся силой.       Теперь, глядя на её остановившуюся руку, он понял с ясностью, от которой стало почти физически больно: он не имеет на это права.       Никогда.       Если она скажет ему уйти — он уйдёт.       Не потому, что сможет оставить её. Нет. Он уже знал, что не сможет. Но если понадобится, он станет тенью за пределами её жизни, расстоянием, которого она не будет видеть, защитой, которую не придётся чувствовать. Он исчезнет из её взгляда, если только так она сможет снова дышать.       Но сейчас она смотрела на него.       И он был здесь.       — Я не исчезну, — сказал он тише. — Но я не подойду, пока ты не позволишь.       Лианна моргнула, и слёзы сорвались по щекам.       Он дал ей время. Несколько вдохов. Несколько ударов сердца. Ветер проходил через открытую сторону камеры, шевелил спутанные пряди у её лица, трогал край его плаща. Всё остальное будто замерло.       Эймонд медленно перевёл взгляд ниже.       Только теперь, когда она подняла голову, он увидел обруч.       Старый тёмный металл плотно охватывал её шею. Не сапфиры. Не серебро, которое он сам застёгивал, задержав пальцы дольше, чем следовало. Не его знак — если он вообще имел право называть так теперь хоть что-то, связанное с ней. Потемневшая бронза, чёрные прожилки железа, белёсые вставки. Под краем металла кожа была раздражённой, местами покрасневшей, будто она пыталась оттянуть его, просунуть пальцы, вдохнуть свободнее.       Эймонд не сразу заговорил.       Если бы заговорил в тот миг, голос мог бы стать не человеческим.       — Мне нужно снять это, — сказал он наконец.       Лианна вздрогнула, и её пальцы сами потянулись к металлу.       — Не знаю как.       — Я найду.       Он сделал паузу.       — Но мне придётся подойти. И коснуться его. Если хочешь, чтобы я остановился, скажи — и я остановлюсь.       Она смотрела на него долго. В её взгляде снова мелькнуло сомнение, не в нём даже, а в самой возможности выбирать. Будто вопрос был слишком непривычным, слишком странным для этой камеры.       Потом она кивнула.       Едва заметно.       Для него этого хватило.       Эймонд приблизился медленно. Так осторожно он, наверное, не подходил ни к одному врагу за всю жизнь. Сначала подобрал ключ из связки, взятой у тюремщика, открыл замок цепи, соединявшей обруч со стеной; старое железо щёлкнуло, цепь тяжело упала на пол, и Лианна вздрогнула от звука, но не отпрянула. Потом он занялся самим обручем.       Механизм оказался старым, хитрым, почти скрытым в узоре. Он стиснул зубы, заставляя пальцы действовать точно, хотя внутри всё требовало сломать эту вещь, вырвать, раздавить, уничтожить немедленно.       Его пальцы случайно коснулись кожи у её шеи.       Лианна сжалась так резко, словно удар пришёлся прямо по телу.       Эймонд замер.       На долю секунды мир снова стал белым. Это был не гнев — он уже знал, куда направить его. Это было другое: холодное, разъедающее чувство, в котором смешались ярость, бессилие и понимание того, что даже его прикосновение теперь причиняет ей страх.       Он сразу же убрал руку.       — Прости.       Она закрыла глаза. Не ответила. И только тихонько кивнула через несколько ударов сердца.       Он заставил себя выдохнуть, потом снова поднял пальцы — теперь ещё осторожнее, избегая кожи, работая только с металлом. Несколько мгновений ничего не происходило. Потом внутри обруча что-то хрустнуло, поддалось, и замок раскрылся.       На мгновение повисла тишина.       А затем мир вернулся к ней. Не мягко. Не как вода, которую зовёшь ладонью, а как плотина, прорванная после слишком долгого давления. Она обрушилась на неё всей своей силой, как будто пыталась наверстать время, когда была отрезана.       Лианна вскрикнула.       Её тело дёрнулось, руки сжались, глаза распахнулись, и в них на одно мгновение вспыхнуло что-то неестественно светлое — не огонь, нет, скорее отражение самой стихии, которая слишком резко ворвалась обратно туда, откуда была изгнана. Ветер в камере стал влажнее. Вода из кувшина у стены поднялась рваной дрожащей дугой и тут же рассыпалась каплями на камень. На открытом краю камеры туман снизу будто вздохнул и потянулся вверх.       Лианна не управляла этим — она тонула.       Эймонд испугался.       По-настоящему.       Впервые за долгое время страх пронзил его не как предчувствие, а как реальность, в которой он не знал, что делать. Он видел, как её тело реагирует, как она не справляется с этим потоком, и на мгновение понял, что может снова её потерять — уже не из-за других, а из-за самой силы, которую пытался вернуть.       — Лианна!              Она не слышала. Или слышала так, как слышат голос сквозь шторм.       Её тело выгнулось, и она опасно качнулась в сторону наклонного пола, туда, где камень уходил к открытому проёму и пропасть ждала без всякого нетерпения — ей не нужно было спешить, чтобы быть окончательной.       Эймонд поймал её. На этот раз не спрашивая.       Он схватил её за плечи, удержал, прижал к себе достаточно крепко, чтобы она не сорвалась, и впервые за всё время позволил прикосновению стать не вопросом, а необходимостью.       — Дыши, — сказал он низко, почти в её волосы. — Слышишь меня? Дыши. Камень под тобой. Я держу тебя. Ты здесь.       Она дрожала всем телом. Пальцы судорожно сжимали воздух, ткань, его рукав — всё, за что могли ухватиться. Влага собиралась на её ресницах, на коже, на спутанных волосах, выступала из воздуха мелкой дрожащей россыпью и снова падала, не находя формы.       Постепенно это начало стихать.       Не сразу, не по его воле, не по её. Просто тело, измученное страхом, холодом и внезапным возвращением силы, больше не могло выдерживать напор. Дрожь стала слабее. Дыхание, рваное и частое, начало выравниваться. Вода опала на камень, туман отступил, ветер снова стал просто ветром.       Лианна обмякла в его руках, и Эймонд замер от охватившего его страха.       — Лианна?       Ответа не было.       Он резко прижал пальцы к её шее — осторожно, но уже без прежнего ужаса перед касанием. Сердце билось. Слабее, чем хотелось бы, но ровно. Дыхание было глубоким, почти спокойным; веки едва заметно дрогнули, будто внутри неё ещё продолжался какой-то свой, недоступный ему процесс.       Она не умерла.       Эта мысль пришла так резко, что он почти не сразу понял, как сильно боялся обратного.       Эймонд осторожно уложил её на меховую постилку, лишь на мгновение, чтобы освободить руки. Обруч лежал рядом на камне, раскрытый, безжизненный, всё ещё мерзкий в своей почти красивой древности. Он поднял его и сжал так крепко, что край металла впился в ладонь. Он уничтожит эту штуку позже, нельзя было оставлять это здесь.       Потом завернул Лианну в меховое одеяло и поднял на руки. Она оказалась слишком лёгкой. Это снова ударило по нему — тихо, глубоко, без вспышки. Он прижал её бережнее, чем держал что-либо в своей жизни, и вышел из Небесной камеры, не оглядываясь.       Коридоры замка встретили его той же тишиной, что и раньше, но теперь в ней было что-то напряжённое, будто сами стены чувствовали, что здесь произошло нечто, что не должно было произойти. Он шёл быстро, уверенно, не скрываясь, потому что в этот момент ему было всё равно, кто его увидит.       У ворот его остановил патруль. Вернее, попытался остановить.       Стражники шагнули вперёд, но замерли, едва подняв глаза. Взгляд Эймонда, тёмный, холодный, пропитанный тем, что нельзя было назвать просто гневом, заставил их остановиться на полушаге. Никто не произнёс ни слова. Никто не посмел даже задать вопрос.       Они расступились.       И он прошёл мимо, как проходит буря, которую не пытаются остановить. Ярость горела в нём — он хотел уничтожить их на месте, но сейчас, с Лианной на руках это было невозможно.       У нижнего перехода, там, где холодный воздух уже доносил запах открытого двора, его окликнул тихий голос:       — Милорд…       Эймонд обернулся.       Пожилая служанка с кухни стояла у стены, прижимая к груди небольшой свёрток. Маленькая, седая, с лицом, которое за последние часы словно стало старше на годы. В её глазах были страх и решимость — такая хрупкая, почти смешная на вид, но именно она, кажется, и позволила ей стоять здесь, когда все остальные предпочли опустить глаза.       Она подошла ближе.       — Я знала, что вы найдёте её, — прошептала она.       Эймонд ничего не сказал, только взгляд предупреждающе скосился на неё — любая задержка была лишним риском. Старушка поняла, и кинулась развязывать ткань свёртка дрожащими пальцами. Там внутри лежало ожерелье. Сапфиры мягко мерцали даже в тусклом свете, холодным, чистым сиянием, которое он узнал сразу.       На мгновение воздух будто исчез из груди.       — Одна из её сестёр забрала его, — произнесла женщина. — Сказала, что такой вещи не место у… — она запнулась и не договорила. — Я забрала обратно. Не могла оставить.       Эймонд долго смотрел на ожерелье.       Потом осторожно взял его, сжал в ладони, чувствуя холод камней, и впервые за эту ночь позволил себе закрыть глаз на один короткий миг.       — Спасибо, — сказал он.       Служанка кивнула, но не отошла. Её взгляд снова упал на Лианну, и лицо старой женщины дрогнуло так, будто она увидела не леди, а маленькую девочку, которую когда-то укладывала спать во время грозы.       — Я пойду с ней, — сказала она.       Это прозвучало не как просьба, и принц почти рассмеялся такой безрассудности. Но затем посмотрел на неё внимательнее. Эймонд понимал, что Лианне нужна будет помощь. Незнакомые слуги, мейстеры, которые сначала будут задавать вопросы, а потом делать вид, что знают ответ — все они могли сделать только хуже. Ей будет нужен кто-то, кого она сможет к себе подпустить. Он не знал, как сама Лианна относится к этой женщине. Но та решимость, с которой старушка пошла на преступление ради неё говорила о многом.       — Пойдёшь, — сказал он.       Женщина выдохнула так, будто только этого и ждала, и без тени колебания двинулась за ним, даже не собрав никаких вещей.       Снаружи их встретил ветер.       Свежий, холодный, настоящий — не тот застоявшийся воздух Небесных камер, пропитанный железом и страхом. На дворе было ещё темно, но край неба уже начинал сереть. Где-то ниже лежала Долина, скрытая облаками, а над ними, огромная и тёмная, опустилась Вхагар.       Земля дрогнула под её тяжестью.       Драконица склонила голову, и её дыхание прошло по двору горячей волной. Она смотрела не на старуху, не на стражников, застывших у стен, и даже не на самого Эймонда. Её огромный глаз остановился на Лианне, укрытой мехом в его руках.       Вхагар низко зарокотала.       В этом звуке не было ласки. Драконы не знали ласки так, как её понимают люди. Но и угрозы в нём не было. Скорее внимание, изучение чужой слабости рядом с яростью своего всадника.       Эймонд поднял голову к древней драконице.       — Lykiri, Vhagar, — сказал он низко. — Спокойно.       Вхагар выдохнула, и пар смешался с утренним холодом.       Эймонд помог служанке подняться первой, затем осторожно устроил Лианну перед собой так, чтобы удерживать её одной рукой и не позволить ни ремням, ни ветру причинить ей новой боли. Каждый жест требовал терпения, а терпение сейчас было для него почти пыткой. Когда всё было готово, он обернулся к замку.       Орлиное Гнездо поднималось над ними светлым холодным камнем, прекрасное, гордое, почти невинное в первых признаках рассвета. Окна ещё темнели. Где-то за этими стенами спали люди, которые знали. Люди, которые не знали. Люди, которые отворачивались. Люди, которые называли страх благоразумием, а жестокость — необходимостью.       Сжечь их было бы слишком просто.       Эта мысль пришла не как милосердие — наоборот. Милосердия в нём сейчас не было. Оно осталось где-то далеко, в другой жизни, до Небесной камеры, до Лунного обруча, до Лианны, вздрагивающей от каждого звука. Эймонд смотрел на светлые башни Орлиного Гнезда и видел не дом, не древний род, не гордость Долины. Он видел замок, который умел быть чистым снаружи и гнилым внутри. Камень, где решения принимались сухими голосами, а последствия отдавали тишине, стражникам и запертым дверям.       Огонь Вхагар мог закончить всё за несколько мгновений. Драконье пламя умело превращать камень, плоть и крик в один ослепительный миг. Харренхолл знал это. Вестерос помнил это.       Одно слово — и башни вспыхнут. Камень раскалится. Люди, спавшие в покоях, проснутся в крике. Леди Джейн Аррен, если боги окажутся к ней достаточно жестоки, успеет понять, что высота не спасает от дракона. Всё станет пеплом, дымом, легендой о том, как Чёрный принц сжёг Орлиное Гнездо за женщину, которую в нём сломали.       Он хотел этого. Так сильно, что желание казалось почти спокойным.              Но чем дольше он смотрел на замок, тем яснее становилось: пламя было бы слишком быстрой правдой для людей, которые не умели быть быстрыми в жестокости. Лианну не убили одним ударом. Её не казнили открыто, не вызвали на суд, не дали даже права ненавидеть одного врага вместо целого дома. Её заперли. Отрезали. Оставили ждать. Лишили голоса, силы, имени. Слишком многие здесь не сделали ничего — и именно это «ничего» оказалось достаточно тяжёлым, чтобы раздавить человека.       Он не хотел для них быстрого правосудия — нет. Он уже пожалел, что подонок понёс слишком быструю кару, которая его не удовлетворила.       Эймонд опустил взгляд на мост — тонкую каменную жилу, соединявшую Орлиное Гнездо с остальным миром. По нему шли приказы, пища, стража, письма, ложь. По нему Лианну привели обратно в дом, который назвал себя защитой. По нему её можно было бы снова куда-нибудь увести, спрятать глубже, передать дальше, если бы он опоздал ещё на один день.       Мост был не просто дорогой — он был горлом замка.       А принц хотел зажать это горло в кулаке. Как хотел бы зажать горло леди Джейн Аррен, выдавливая из него жизнь.       Он хотел видеть страх в её глазах. Он хотел заставить её страдать — долго. Бесконечно долго. Хотел убить её лично, своей рукой. Он хотел, чтобы она молила о смерти, видя в ней единственное избавление.       Решение родилось само. Лианна лежала перед ним, укрытая мехом, слишком тихая, слишком лёгкая, её дыхание едва ощущалось под его рукой. Если бы она была в сознании, возможно, она попросила бы его остановиться. Возможно, сказала бы, что не все виновны одинаково. Возможно, назвала бы слуг, детей, тех, кто боялся не меньше, чем она.       Но Лианна молчала. И за неё в эту минуту говорила Небесная камера.       — Они оставили её ждать, — сказал Эймонд так тихо, что слова почти растворились в ветре. — Теперь будут ждать они.       Вхагар зарычала низко, нетерпеливо. Она чувствовала ярость всадника, но не понимала человеческой тонкости мести. Для неё была добыча, был враг, был огонь.       Эймонд наклонился вперёд.       — Vhagar, — произнёс он, и голос его стал твёрдым, как сталь. — Дорогу.       Драконица взмыла.       Крылья ударили по воздуху с такой силой, что двор под ними взревел ветром. Где-то внизу закричали люди; факелы метнулись по стенам, как испуганные светляки. Орлиное Гнездо просыпалось. Поздно. Слишком поздно.              Вхагар развернулась над замком, огромная, древняя, заслонившая собой сереющее небо. На миг её тень легла на башни так, будто ночь сгустилась в одной точке. Стражники на стенах заметались, но ни один арбалет не поднялся достаточно уверенно. Слишком высоко. Слишком близко. Слишком поздно для мужества.       Эймонд смотрел вниз без жалости.       Не потому, что каждый человек под ним был одинаково виновен. А потому, что сейчас он не хотел разбирать вину по крупицам. В этом доме слишком долго разбирали Лианну на удобные части: кровь Арренов, залог, опасность, тайна, проблема. Теперь он видел дом так же цельно, как они увидели её тогда.       Виновным.       — Drakarys.       Пламя Вхагар ударило не по жилым башням. Оно легло на мост.       Ослепительная полоса жара рассекла утренний воздух, и древний камень взвыл. Именно взвыл — не треснул, не раскрошился, а будто издал низкий, невозможный звук, когда огонь вошёл в кладку, в швы, в железные скобы, державшие дорогу над пропастью. Камень раскалился до белизны. Пыль взлетела клубами. Потом мост просел, будто на мгновение сам не поверил в собственную гибель.       И рухнул.       Грохот ушёл вниз, в облака, долго катился по скалам, возвращался эхом, будто сама Долина повторяла приговор. Обломки исчезали в белой глубине один за другим, унося с собой дорогу, по которой замок привык дышать.       Внизу закричали громче.       Эймонд не закончил.       Вхагар сделала новый круг, и второй удар пришёлся по подъёмным лебёдкам и деревянным площадкам у внешнего яруса. Канаты вспыхнули мгновенно, как сухие травы. Железные цепи застонали, сорвались, ударили о скалы с таким звоном, словно кто-то огромный рвал кандалы. Огонь прошёл по механизмам, по балкам, по складу канатов и корзин, по всему, что могло бы стать быстрым выходом, быстрым спасением, быстрым возвращением привычного порядка.       Быстрого у них больше не будет.       Потом Вхагар повернула к Вороней башне.       На этот раз старушка сзади тихо всхлипнула.       Эймонд услышал, но ему было всё равно.       Вороны рванулись в небо чёрной испуганной стаей, когда пламя коснулось верхних деревянных клетей и крыши. Некоторым удалось вырваться. Некоторым — нет. Дым поднялся густой, едкий, и вместе с ним в серое утро ушёл последний быстрый голос Орлиного Гнезда.       Теперь, чтобы позвать помощь, им придётся спускать человека. Искать тропу. Рисковать шеей на скалах. Писать ложь руками, которые ещё дрожат от правды.       Эймонд смотрел, пока башня не просела внутрь себя, и отправил драконицу дальше, вдоль внешнего яруса. Пламя ворвалось в открытые Небесные камеры, вылизало камень, где ещё недавно лежала цепь, проглотило солому, мех, тени у стен — всё, что могло помнить её там.       После Вхагар прошла вдоль водосборных желобов и наружных цистерн. Не всех. Эймонд не хотел подарить им смерть через три дня. Нет. Он хотел, чтобы вода стала счётом. Чтобы каждый глоток помнили. Чтобы каждый кубок, поднятый к губам, напоминал: высота больше не служит им.       Затем принц пустил древнюю силу к последней точке, к последнему замку на клетке. Пока он был внутри, он успел изучить замок достаточно, чтобы вбить последний решающий гвоздь. Не по залам, не по спальням, не по месту, где смерть была бы быстрой и громкой. Пламя обратилось к хранилищам, сжигая все припасы, которые сделали бы клетку просто временной неудобной изоляцией. Он нанёс удар по тому, что сделало бы изоляцию терпимой. По бочкам, мешкам, солонине, зерну, сухому дереву, запасам канатов и инструментов. По тому, чем можно было кормить страх, пока камень вокруг притворялся защитой.       Огонь ел всё жадно. Дерево трещало. Бочки лопались. Зерно вспыхивало короткими тусклыми вспышками, больше похожими на пыль, чем на пламя. Эймонд смотрел, как исчезает не жизнь Орлиного Гнезда, а его способность ждать удобно. Теперь их будет ждать голод.       А после он отправит им предупреждение. Он сможет вернуться в любой момент. Сжечь всё уже окончательно в любой момент. Когда захочет. Пусть боятся каждой тени от облаков, пусть вздрагивают, пусть думают, что это он вернулся закончить начатое.       И когда-нибудь он действительно вернётся. Но только после того как решит, что они страдали удовлетворительное количество времени.       Только после этого Вхагар снова поднялась выше.       Орлиное Гнездо осталось стоять.       Белое. Прекрасное. Почти нетронутое, если смотреть издалека.       И оттого ещё страшнее.       Не пепелище. Не Харренхолл. Не мёртвый памятник мгновенному гневу дракона.       Клетка.              Высота, которой Аррены гордились веками, сомкнулась вокруг них так же холодно, как Лунный обруч сомкнулся вокруг горла Лианны. Внизу были облака, скалы, разбитый путь и нижние укрепления, откуда люди рано или поздно увидят дым и поймут, что верхний замок зовёт их без голоса. Но между ними теперь лежала не дорога, а пропасть. Без моста. Без канатов. Без подъёмников. Без припасов, которые позволили бы спокойно переждать. Они осознают, что неприступность может быть не защитой, а приговором.       Эймонд опустил взгляд на Лианну.       Она не проснулась.       Хорошо.       Он не хотел, чтобы она видела это сейчас. Не потому, что стыдился. Нет. Сейчас в нём было только ясное, тяжёлое удовлетворение человека, который не простил и не собирался прощать. Но новая жестокость, даже против её обидчиков, могла сделать ей только хуже.       А потом, если спросит, он скажет.       Не всё, возможно. Но достаточно.       Вхагар несла их прочь от Орлиного Гнезда, и за спиной медленно поднимался дым. Не огромный столб пожара, не алое зарево уничтоженного дома — только тёмные полосы над мостовой раной, над сожжёнными лебёдками, над мёртвыми башнями.       Эймонд не оглянулся.       — Пусть узнают, — произнёс он почти беззвучно, — каково это, когда дверь есть, а выхода нет.