Дождь, что разжигает Пламя

      Гроза шла на Королевскую Гавань с моря. С самого утра город изнывал от гнетущей духоты, воздух был липким от жара, дыма и соли. Ещё час назад над городом держалось тяжёлое летнее небо, но теперь у горизонта сгустились тучи. Они поднимались медленно, неотвратимо, как войско без знамён, отвоёвывая у синевы всё больше пространства. Ветер изменился первым: стал влажным, резким, принёс в открытое окно запах моря, мокрого камня и далёкого дождя.       Эймонд Таргариен стоял у окна своих покоев и смотрел на это небо с холодной неподвижностью человека, который давно отучил лицо выдавать раздражение раньше, чем оно станет полезным.       Сегодня он хотел улететь.       Не для охоты, не для тренировочного полета. Ему просто нужно было небо. Высота. Ветер. Мощное тело древней драконицы под ним, в котором не было ни придворных просьб, ни материнских распоряжений, ни пьяного смеха брата, ни осторожных взглядов людей, которые либо слишком жадно искали его повязку, либо слишком усердно делали вид, что не замечают её.       На земле в каком-то смысле у каждого было право на него. В небе — только у Вхагар.       Но гроза шла быстро. Старая драконица могла бы подняться и в такую погоду, если бы захотела, но Эймонд знал её достаточно хорошо, чтобы понимать: она сочтёт человеческое желание развеяться жалкой причиной для полёта навстречу шторму. Вхагар была слишком древней, чтобы уважать чужое нетерпение. Иногда ему казалось, что она уважает только огонь, кровь и собственное раздражение.       Он медленно провёл большим пальцем по краю подоконника. Камень уже холодел от сырости. Внизу, во дворе, готовились к прибытию «дорогой гостьи». Так сказала мать.       Эймонд почти услышал металл цепей в её голосе: ровном, правильном, облечённом в долг. Дорогая гостья. Почётная придворная. Леди из древнего дома, которой следует оказать внимание, показать замок, дать понять, что корона умеет быть милостивой к тем, кто помнит своё место.       В Королевской Гавани ложь редко произносили грубо. Её одевали в шёлк, усаживали за стол, учили кланяться и называли приличием.       Леди Лианна Аррен не была гостьей. Она была залогом.       Дом Аррен слишком прямо смотрел в сторону Рейниры Таргариен. Слишком много крови, памяти и старых симпатий связывало Долину с женщиной, которую одни уже называли наследницей, а другие — угрозой. Корона не стала ждать, пока сомнение превратится в открытый выбор. Хотя Корона это слишком сильно сказано, скорее это было решение Отто Хайтауэра, замаскированное для короля в действительно вежливое приглашение. Но в Долину отправили не просьбу, а требование. Достаточно гостеприимное для пергамента, и достаточно ясное для любого, кто умел читать между строк.       Одна из дочерей дома Аррен должна прибыть ко двору, им даже не важно было какая из. Она должна была прибыть не как личность, а как знак верности, как украшение свиты. Как напоминание.       Если Долина вдруг решит забыть, где находится её долг, у короны будет юная леди с лицом, именем и горлом, на котором слишком легко представить крепкую хватку чужих пальцев.       Эймонд не испытывал жалости к этой девушке. Политика редко оставляла место жалости, а великие дома выращивали дочерей не только для песен, браков и вышивки. Их выращивали ещё и для договоров, угроз, обменов, залогов. В этом не было ничего нового.       И всё же мысль о том, что мать приказала ему показать замок человеку, которого этот же замок должен был удерживать, казалась ему почти оскорбительно нелепой. Если уж это обязательно должен был быть кто-то из королевской семьи, то Эйгон подошел бы куда лучше, да и куда охотнее к такой обязанности. Его брат умел видеть в любой прибывшей леди прежде всего возможность развеять скуку. Эймонд видел в этой его привычке только пошлость и расточительство: Эйгон тратил на женщин золото и вино, слова и обещания. И совершенно не задумывался, останется ли от них что-то утром.       Матери это было известно не хуже, чем ему. Именно поэтому она выбрала Эймонда.       Надёжный сын.       Собранный сын.       Сын, которого можно послать туда, где другой опозорит дом.       Сын, который слишком редко спрашивает, чего хочет сам.       Внизу зазвонил колокол. Глашатаи возвестили о прибытии гостей к воротам. Звук поднялся по стенам Красного Замка, смешался с первым раскатом грома и стал почти торжественным. Эймонд задержался у окна ещё на несколько мгновений, позволяя себе последнюю неподвижность перед обязанностью, затем развернулся и вышел.       Коридоры замка встретили его прохладой. Лето держалось за город снаружи, в переулках, на рынках, над раскалёнными крышами, но камень Красного Замка хранил собственную погоду. Здесь всегда было немного сыро, немного сумрачно, будто стены впитывали не только морской воздух, но и шёпот, кровь, молитвы, страхи, которыми поколениями наполняли эти проходы. Когда над городом собиралась гроза, коридоры начинали пахнуть железом.       Эймонд шёл быстро, но не спешил. Слуги отступали к стенам, стражники кланялись. Несколько придворных дам опустили глаза ещё до того, как он приблизился. Всё было привычно, выверено, почти скучно.       В тронном зале уже собрались те, кому полагалось встречать представительницу Долины. Не то что бы такой торжественности требовала необходимость, скорее это была личная прихоть короля. Как бы он не хотел признавать, тень его первой жены все еще висела за его плечом.       Король Визерис сидел, укутанный в ткани и усталость, с лицом человека, который всё ещё хотел верить в силу добрых слов, даже когда весь дом вокруг него давно говорил языком скрытых ножей. Рядом стояла Алисента — прямая, спокойная, безупречная. Её зелёное платье казалось темнее в предгрозовом свете, а пальцы, сложенные перед собой, не выдавали ни раздражения, ни тревоги. Отто Хайтауэр расположился чуть поодаль, неподвижный, внимательный, уже наверняка просчитавший, какие письма последуют за этим прибытием и кому следует напомнить о нём первым.       Эйгон выглядел так, будто аудиенция оскорбляла саму природу его времени. Хелейна стояла у окна и смотрела не на вход, а на тучи за стеклом. В её руках была маленькая вышивка — тёмная бабочка с неровными крыльями, — и игла застыла над тканью, будто она забыла, что собиралась сделать следующий стежок. Эймонд же занял своё место чуть в стороне, считая проходящие бесполезные секунды его потраченного времени.       Массивные двери открылись, впуская в зал поток уличного воздуха. Сначала вошли сопровождающие: арренские рыцари в дорожных плащах, несколько слуг. Свита была скромнее, чем следовало, но достаточной, чтобы не назвать это оскорблением. И это не укрылось от расчетов второго принца. Рыцари держались прямо, как подобает людям, прибывшим от великого дома, но в их неподвижности было больше бессилия, чем гордости. Они привезли дочь Долины в Красный Замок и уже, должно быть, понимали: у ворот вместе с дорожной пылью оставили большую часть права её защищать. За ними вошла Лианна Аррен.       Первое, что отметил Эймонд, — она не выглядела так, как должна была выглядеть заложница.       Не потому, что улыбалась или пыталась казаться смелой. Нет, ничего подобного. Она не бросала вызов залу, не оглядывала собравшихся с высокомерной дерзостью, не изображала непринуждённость, которой в её положении никто бы не поверил. Не было сломленности, благоговения, страха в конце концов. В ней было нечто иное: собранность без покорности.              Лианна шла ровно, не ускоряя шага и не замедляя его там, где чужой взгляд становился тяжелее. На ней было платье холодного голубого оттенка, почти серого в тени, с тонкой серебряной вышивкой у рукавов. Рыжие волосы с медным отблеском, были уложены по-долинному строго, но несколько прядей выбились у висков после дороги, и эта маленькая непокорность делала её живее всего зала. Бледная кожа, веснушки, тонкие черты лица, серо-голубые глаза, ясные и внимательные.       В ее положении она должна была казаться хрупкой стеклянной фигуркой, но шла она с видом горного хрусталя.       Она поклонилась королю безупречно: достаточно низко, чтобы соблюсти долг, и достаточно ровно, чтобы не превратить долг в унижение. Потом королеве, лорду Отто, принцам и принцессе. Эйгон оживился ровно настолько, чтобы рассмотреть её с ленивым интересом мужчины, которому редко приходило в голову, что взгляд тоже может быть грязным. Лианна заметила это. Эймонд увидел, что заметила. Она не покраснела, не опустила глаз, не сделала вид, что не поняла, а лишь перенесла внимание обратно на короля с такой спокойной точностью, будто отдала Эйгону ровно то количество внимания, которого тот заслуживал.       Ни каплей больше.       Эймонд почувствовал странное удовлетворение и тут же отстранил его от себя, как ненужную вещь.       Визерис заговорил слабо, хрипло, голосом человека, к которому смерть уже тянула свои руки, но уверенно, насколько это было возможно. Он сказал о дружбе домов, о чести принять дочь Долины при дворе, о надежде, что Красный Замок станет для неё вторым домом. Лианна слушала внимательно. Не с благодарным трепетом и не с обидой, а так, словно пыталась понять — король искренне не знает, почему ей приходится быть здесь, или за годы правления ложь его стала столь искусна. Когда пришло время ответить, она снова поклонилась.       — Для меня честь находиться при дворе, ваше величество, — сказала она.       Голос у неё был спокойный и чистый, без придворной сладости. В нём не было ни дрожи, ни вызова, и именно поэтому его хотелось слушать внимательнее.              Для завершения церемонии гостья обратилась с поклонами каждому члену королевской семьи перед ней. Она поблагодарила короля, королеву, лорда Отто. «Принцесса Хелейна» прозвучало из ее уст при поклоне с неожиданной мягкостью, будто она увидела в ней не часть официальной церемонии, а человека, стоящего немного в стороне от неё. К Эйгону она обратилась «ваше высочество» с такой безукоризненной вежливостью, что та стала почти стеной.       Когда очередь дошла до Эймонда, она повернулась к нему, поклонилась, и с ее губ сорвалось только сдержанное:       — Принц.       Не «принц Эймонд». Не «ваше высочество». Не ошибка — этикет был соблюдён достаточно, чтобы придраться оказалось невозможно. Но из всех присутствующих только ему она оставила титул без имени, как закрытую дверь без ручки. Лианна сама не знала, зачем отстранила именно его так внезапно. Просто в моменте ей показалось, что от него лучше держаться на почтительном расстоянии титула. Эймонд запомнил это сразу.       Мелочь, почти нелепость, но мелочи при дворе редко бывают невинными. Он привык замечать то, что другие считали слишком малым: лишнюю паузу, неверно подобранное обращение, взгляд, задержавшийся на повязке на долю мгновения дольше, чем следовало. Лианна Аррен не посмотрела на его повязку прямо, не задержала взгляд, но и не отвела его слишком поспешно. Не сделала вид, что его увечье не существует. Она просто не дала ему имени.       Алисента заметила это тоже.       Эймонд уловил короткое напряжение в лице матери, прежде чем она снова стала безупречной. Это было не раздражение ещё, не осуждение, скорее настороженность. Что-то в леди Аррен уже не укладывалось в ту роль, которую ей назначили. И королева, всю жизнь прожившая среди назначенных ролей, почувствовала это раньше остальных. Снаружи ударил гром. На этот раз ближе. Хелейна подняла глаза к окнам и тихо, почти беззвучно произнесла: — Дождь пришёл раньше птиц.       Никто не ответил. Никто, кроме Лианны, кажется, даже не услышал по-настоящему.       Но второй принц увидел, как взгляд арренской леди на мгновение изменился. Не испугался, не смутился — стал внимательнее.       Словно странная фраза Хелейны не показалась ей пустым бормотанием.       И это он тоже запомнил.       Когда аудиенция была завершена, Алисента подошла к младшему сыну.       — Эймонд, покажи леди Аррен замок, — сказала она достаточно громко. — Септу, галереи, внутренний двор, покои. Развернувшись, как бы невзначай, тихо сказала уже только для его ушей:       — Обозначь, где ей дозволено бывать. Ей следует сразу понять порядок.       «Границы», — перевёл Эймонд мысленно. Это слово было честнее.              Он посмотрел на мать. Алисента, как всегда, держалась так, будто распоряжение родилось исключительно из заботы о приличиях. Но Эймонд знал её достаточно хорошо, чтобы слышать другое. Лианна Аррен должна была почувствовать себя принятой ровно настолько, чтобы не назвать своё положение пленом, и ограниченной ровно настолько, чтобы никогда о нём не забыть.       — Разумеется, матушка, — ответил он.       — Эймонд, — Алисента задержала на нём взгляд.       В одном имени было и предупреждение, и просьба, и привычка всё ещё считать его сыном, которого можно направить нужным движением руки.       — Я понял, — сказал он, и направился к гостье с таким тяжелым взглядом, словно сам был надвигавшейся грозой.       Лианна ждала у колонны рядом с двумя арренскими рыцарями и служанками. Рыцари поклонились Эймонду, когда он приблизился. Один из них сделал было шаг следом за госпожой, но стражник у стены едва заметно подался вперёд, явно давая понять, что их следование нежелательно.       Лианна заметила это. Не возразила. Только на мгновение опустила ресницы — так быстро, что большинство сочло бы это случайным движением. Эймонд же был чуть более наблюдателен: она только что приняла ещё одну границу своей новой клетки.       — Леди Аррен, — сказал он.       Девушка аккуратно повернулась к нему, словно не решаясь дать себе миллиметр лишнего движения, чуть наклонила голову.       — Принц.       Опять. Теперь это уже нельзя было считать случайностью.       — Королева поручила мне показать вам замок, — младший наследник даже не потрудился изобразить радушие.       — Очень любезно с её стороны.       Она произнесла это без насмешки, но и без благодарного тепла, которое многие на её месте поспешили бы добавить. Эймонд отметил, что она не сказала «с вашей». Не дала ему ни малейшего повода решить, будто принимает это сопровождение как личную услугу.       — А с моей? — спросил он.       Вопрос прозвучал ровнее, чем был задуман. Почти лениво. Но взгляд его оставался на ней.       Лианна не ответила сразу. Она позволила себе рассмотреть его вблизи — не нахально, не робко, а спокойно, будто собирала черты человека, с которым ей придётся делить пространство замка. Единственный глаз. Повязка. Белые волосы. Слишком прямая осанка. Руки, неподвижные у боков, словно даже покой был для него упражнением в контроле.       — Я не знаю, было ли это вашим желанием, — сказала она наконец.       Она сказала это без придворной осторожности, и ответ прозвучал почти вызывающе, хотя в нём не было ни дерзости, ни попытки понравиться. Эймонд чуть наклонил голову, впервые посмотрев на неё не как на поручение матери, а как на человека, который осмелился не украсить правду лишним поклоном.       — Желание редко имеет значение при исполнении поручений королевы.       — Тогда я благодарю вас за исполнение.       В этом было что-то почти невыносимо аккуратное. Она не отказывалась от правил. Наоборот, знала их, держала в руках и расставляла между ними слова, как тонкие стеклянные перегородки. Прозрачные, вежливые, острые.       Эймонд повёл её через галерею. Они шли вдоль высоких окон, по которым уже начинал бить дождь. Он называл помещения сухо и точно: здесь галерея, ведущая к септе; дальше внутренний двор; эти лестницы не следует использовать без сопровождения; та часть замка предназначена для королевской семьи; сады доступны в дневные часы; библиотека — по разрешению; башни — не для прогулок. Он говорил как человек, перечисляющий не красоты дома, а карту дозволенного.       Лианна слушала внимательно. И слишком мало смотрела на то, что полагалось бы рассматривать гостье. Она не задерживалась взглядом на гобеленах, не изучала гербы, не искала золотой отделки на дверях. Её внимание скользило по замкáм, поворотам, окнам, расстояниям между постами стражи. Она замечала, где коридор сужается, где шаги звучат глуше, где можно увидеть двор, не выходя на него, где ветер тянет из щели в камне. Она изучала не дворец. Она изучала клетку.       Эймонд остановился у окна, и Лианна, сделав ещё один шаг, тоже остановилась.       — Вас не впечатляют красоты Красного Замка? Не похоже, чтобы вы любовались видами, — сказал он, не оборачиваясь сразу.       — А должна?       — Большинство гостей это делают.       — Большинство гостей приезжают потому, что хотят быть здесь.       Ответ был мягким, но мягкость не смягчила смысла. Скорее сделала его точнее. Эймонд повернулся к ней. За окном дождь уже размывал очертания двора, превращая красный камень в тёмные пятна.       — Вам оказана честь.       — Конечно.       В ее словах не было едкого сарказма, это прозвучало просто как подтверждение факта, слишком сухое и выверенное. Очевидно, что она так не думала.       — Вы не согласны?       — Я согласна с тем, что моё положение теперь следует называть честью.              Эймонд почувствовал, как внутри него поднимается не вспышка, а холодный, неприятный интерес. Она не бросала вызов. Вызов проще: его можно наказать, поставить на место, заставить замолчать. Лианна делала другое. Она отказывалась принимать придворную ложь за единственную возможную речь.              — Осторожнее с формулировками, леди Аррен.       — Я стараюсь быть точной, принц.              Она снова оставила между ними только титул, и это безупречно правильное слово раздражало сильнее открытой дерзости. Эймонд внимательно посмотрел на неё, уже не сомневаясь, что пропуск имени был намеренным.       — Вы назвали короля по имени и титулу, королеву — как подобает, моего брата — даже щедрее, чем он заслуживает, — произнёс он спокойно. — А мне оставляете один титул. Осторожно. Почти незаметно. Но намеренно.       Лианна выдержала его взгляд.       — Имена открывают двери.       — А вы предпочитаете держать их закрытыми?       — В замке, где мне уже показали слишком много закрытых дверей, это кажется разумным.              Дождь ударил по стеклу сильнее, и на мгновение между ними стало слышно только его. Эймонд отметил, что она не отвела глаз. Снова не смотрела только на повязку, и наоборот не избегала ее. Не притворялась, что видит перед собой обычного принца. Она видела его достаточно ясно, чтобы не нуждаться в притворстве.       — Вы здесь по милости короны, — сказал он.       Фраза была холодной, выверенной, но в ней всё же появилось больше металла, чем он собирался дать.       — По воле короны, — поправила Лианна. — Милость предполагает выбор.              Он сделал шаг ближе. Не резко. Не как мальчишка, которого задели. Скорее как человек, который привык проверять, где у другого предел. Лианна осталась на месте. Между её плечом и стеной было достаточно пространства, чтобы отступить, но она не воспользовалась им. Эймонд положил ладонь на камень рядом с ней, закрывая этот путь не столько телом, сколько присутствием.       — Не забывайтесь, — сказал он тихо.              Девушка смотрела на него снизу вверх, и в её спокойствии не было ни вызова, ни покорности.       — Я помню, где нахожусь.       — Тогда ведите себя соответственно.       — И как же мне следует себя вести?       Эймонд позволил себе холодную усмешку.              — Как и положено леди, которую привезли сюда как гарантию.              Он ожидал, что попадёт в гордость. И попал.       Но под ней оказалось не то, что он думал. В лице Лианны что-то дрогнуло — едва заметно, быстро убранное, но настоящее. Не страх. Не стыд. Боль, которую она уже умела прятать прежде, чем кто-то успеет назвать её слабостью.       — Да, — сказала она уже тише. — Гарантию. Залог. Напоминание. Какое бы слово ни выбрали ваши мейстеры для письма в Долину, смысл останется тем же.              Эймонд молчал. За окном дождь шёл всё плотнее, стекал по стеклу неровными дорожками, и её лицо в этом сером свете стало почти прозрачным. Она впервые за весь день показалась ему не свободной, а удерживающей себя от падения в несвободу. И разница между этим была важнее, чем он хотел бы признать.              — Но, если я опущу голову только потому, что меня назвали вещью, — продолжила Лианна тише, — мне станет трудно дышать.       Принц отступил. Не потому, что она победила. Не потому, что он пожалел ее. Он отступил потому, что на одно мгновение увидел перед собой не арренскую девицу, не политический залог и не новую обязанность, навязанную матерью. Он увидел человека, поставленного у стены, который всё равно не согласился стать меньше.       Это было неприятно.       Слишком близко.       Слишком знакомо.       Лианна не улыбнулась. И это почему-то было важнее любой улыбки. Она только смотрела на него, и в её глазах не было торжества. Было усталое знание: он понял больше, чем собирался.       Эймонд выпрямился.       — Вам следует вернуться в свои покои.       — Разумеется, принц.       Снова титул. Теперь он прозвучал уже не только стеной. Скорее кинжалом, который она держала в руке, не позволяя ему подойти ближе, чем сама решит. Он повёл её обратно. Шёл впереди, не оглядываясь, но слышал её шаги за спиной: ровные, не торопливые, не покорные. За дверьми ее новых покоев ее ждала девушка-служанка. Эймонд остановился.       — Завтра вам представят порядок посещения септы, садов и библиотеки. Не покидайте отведённые покои без сопровождения.       — Потому что это запрещено?       Он посмотрел на неё.       — Потому что этот замок не любит тех, кто думает, что умеет дышать свободно в его стенах.       Лианна впервые взглянула на него почти мягко.       — Вы говорите по опыту?       Ему следовало уйти сразу. Вместо этого он задержался на один удар сердца, и взгляд его глаза прошелся по ней внимательнее положенного.       — Хорошего дня, леди Аррен.       — Хорошего дня, принц.       Эймонд ушёл, и только за поворотом, где её уже не было видно, остановился у окна. Дождь бил по стеклу так упорно, будто пытался отмыть Красный Замок от самого себя. Внизу двор расплывался в сером свете. Люди бежали под навесы, слуги торопились закрывать створки, стража меняла посты. И весь замок на мгновение показался не крепостью, а клеткой. Слишком большой, чтобы её узники сразу видели прутья.       Эймонд коснулся пальцами холодного подоконника.       Леди Аррен не была соколом.       Соколы покорно возвращаются на перчатку.       Она была чем-то другим — ещё не названным вслух, но уже поселившимся в нём как раздражение, вопрос и опасность.       Орлица.