Дождь, что разжигает Пламя

      Сознание возвращалось медленно.       Сначала это было не мыслью и не образом, а только смутным ощущением собственного существования — тяжёлым, вязким, неуверенным, будто Лианна поднималась откуда-то со дна слишком глубокой воды и ещё не знала, стоит ли открывать глаза. Там, где она была прежде, не было ни боли, ни страха, ни воспоминаний. Только мягкость под телом, тепло у лица и странная неподвижность конечностей, словно тело провело слишком долго в холоде и теперь не верило, что ему снова позволено согреться.       Потом пришли звуки.       Тихий треск поленьев. Неровное дыхание огня. Где-то дальше — приглушённые шаги, осторожные голоса, скрип старого дерева. Ничего из этого не было похоже на Небесную камеру. Там звуки всегда приходили острыми: ветер, железо, шаги, замок в двери, цепь, случайный удар металла о камень. Здесь всё звучало ниже, мягче, будто пространство вокруг старалось не делать резких движений.       Лианна вдохнула. Лёгкие отозвались с трудом, будто она не пользовалась ими очень долго, и это простое движение отозвалось странной слабостью во всём теле. Воздух пах старым камнем, сухой древесиной, травами и дымом. На губах чувствовался горьковатый травяной вкус. Она не сразу поняла, что лежит на постели. Не сразу поняла, что укрыта. Что под щекой не камень, а подушка.       Когда веки дрогнули и приоткрылись, мир сначала оказался расплывчатым. Потолочные балки плыли в золотистом свете, стены теряли очертания, пламя в камине растекалось пятнами, которые не хотели становиться формой. Лианна моргнула. Потом ещё раз. Постепенно комната собралась вокруг неё: тяжёлая деревянная мебель, потемневшие от времени стены, закрытые ставни, большой камин и медный чан у ширмы.       Место было незнакомым. Старым, почти забытым, но не мёртвым. Скорее домом, который давно не ждал гостей и теперь, разбуженный слишком внезапно, торопливо вспоминал, как давать тепло.       Она перевела взгляд, и увидела знакомый силуэт, на котором играли отблески огня. Эймонд сидел у камина. Без брони, без камзола, без той чёрной собранности, с которой он входил в залы и заставлял людей вспоминать осторожность. На нём была простая тёмная рубаха с закатанными рукавами, волосы были распущены и небрежно лежали на плечах. Повязки не было. Лицо казалось слишком открытым, почти непривычным, будто вместе с кожей он снял часть той защиты, за которой прятался от мира.       Он не спал, просто сидел чуть наклонившись вперёд, локтем опираясь на колено, и смотрел не в огонь, а куда-то рядом с ним, слишком неподвижно для человека, который отдыхает.       Лианна чуть шевельнулась, и ткань зашелестела от движения. Девушка не успела даже моргнуть, как принц уже оказался на ногах. Движение было резким, почти испуганным, но он остановил себя на полпути к постели. Лианна увидела, как он сжал руку в кулак, заставляя себя не приблизиться быстрее, чем она могла выдержать.       — Лианна, — произнёс он.       В голосе было столько напряжения, что одно её имя прозвучало почти как вопрос.       Она смотрела на него, всё ещё не до конца веря в происходящее. В груди было странное ощущение — не страх, не радость, а что-то между, как если бы её чувства только начинали возвращаться и ещё не знали, во что им оформиться. Часть её хотела поверить сразу. Другая часть, более новая и более страшная, ждала, что он исчезнет, если она моргнёт.       — Где мы? — спросила она.       Голос оказался хриплым, сухим, но уже не таким сорванным, как в камере. Слова дались трудно, будто горло забыло, для чего оно нужно.       Эймонд сделал ещё один осторожный шаг и остановился у края постели, не садясь без разрешения.       — В старом малом охотничьем замке на краю Королевского леса, — сказал он тихо. — До Гавани недалеко. Для Вхагар — несколько минут. Хотя замок это, конечно, сильно сказано. Он почти не используется теперь, хотя раньше отец любил бывать здесь.              Лианна медленно оглядела комнату снова.       — Почему… не Красный Замок?       В его лице мелькнуло что-то тёмное, но голос остался ровным.       — Потому что там слишком много людей, которым я больше не доверяю. И слишком много глаз.       Он помолчал, словно решая, сколько правды она сейчас выдержит.       — Мы прибыли на рассвете. Сейчас уже вечер. Ты была без сознания почти весь день.       Лианна попыталась поднять руку, но движение вышло слабым. Тело отозвалось тяжестью, будто оно всё ещё не принадлежало ей полностью. Она прислушалась к себе — осторожно, как к чужой комнате за закрытой дверью. Боль была, но не такая, как прежде. Приглушённая. Разлитая под кожей. Слабость держала её крепче одеяла, но в ней уже не было прежней пустоты.       И где-то глубже, почти на границе ощущения, снова жила вода. Не бурей. Не потоком. Не тем страшным возвращением, которое разорвало её в камере изнутри. Теперь это была тонкая, едва слышная нить. Слабая, почти робкая, но настоящая.       Лианна закрыла глаза на мгновение, а потом снова посмотрела на принца.       — Как мы тут?.. Я не помню, что случилось.       Эймонд не ответил сразу. Взгляд его опустился к её рукам на одеяле, потом вернулся к лицу. — Когда я снял… — его челюсть едва заметно напряглась от воспоминания о холодном металле на её шее. — Ты закричала и я… Я думал…       Он остановился.       Не потому, что не хотел говорить правду. Скорее потому, что сама фраза не подчинялась голосу.       — Я думал, что потеряю тебя.       Лианна смотрела на него молча.       Ей следовало что-то почувствовать яснее: ужас, благодарность, стыд, облегчение. Но внутри всё шло медленно. Слишком медленно. Как весенняя вода под последним льдом. Она понимала слова, но смысл доходил не сразу, осторожно, будто боялся разбудить то, что ещё не готово было проснуться.       — Как ты себя чувствуешь? — спросил Эймонд.       Вопрос был простым, но в нём слышалось то, что он пытался удержать под ровностью: страх перед любым ответом, который окажется хуже, чем он может исправить.       Лианна прислушалась к своим ощущениям, но была не в силах осознать в полной мере своё состояние.       — Не знаю, — сказала она честно.       Принц кивнул так, будто этот ответ был важнее любой попытки успокоить его.       — Что болит?       Она хотела сказать «ничего». Так было проще. Так от неё обычно ждали. Но теперь слово застряло.       Потому что болело многое. Не всегда телом. Не всегда в местах, которые можно было показать.       — Всё немного, — прошептала она. — Но… терпимо.       Эймонд медленно вдохнул. Взгляд его скользнул по её лицу, по рукам, по одеялу, которым она была укрыта до подбородка. Не оценивающе. Не пристально. Осторожно — так, как смотрят на рану, к которой нельзя прикасаться, пока не узнаешь, насколько глубоко она уходит.       — Я обработал шею и запястья, — сказал он. — Только там, где мог, не тревожа тебя. Всё остальное оставил до твоего пробуждения.       Лианна не сразу поняла, почему от этих слов у неё сжалось горло. Не потому, что они были страшными. Потому что в них был выбор. Или хотя бы попытка оставить ей то немногое, что ещё можно было оставить.       — Никто больше не входил? — спросила она почти беззвучно.       — Нет.       Ответ прозвучал сразу. Твёрдо.       — Слуги внизу. Воду, чистые ткани, мази и еду оставляли за дверью. К тебе никто не подходил.       Он сказал это просто, без самодовольства, без просьбы оценить его осторожность. Но для Лианны эти слова почему-то оказались важнее, чем она ожидала. Мир не стал безопасным. Не мог стать. Но хотя бы эта комната, пока он был здесь, имела границы.       Её пальцы на одеяле дрогнули. Она посмотрела на руку Эймонда, лежавшую у края кровати. Сильную, неподвижную, слишком сдержанную. Он не касался её, и непрошенная мысль мерзким червём влезла ей в голову: а что если он не хочет больше её касаться?       Почти не думая, Лианна протянула свою руку. Словно желала проверить. Коснулась его пальцев едва-едва.       Эймонд замер.       Не отстранился. Не перехватил её ладонь, не сжал, не сделал это прикосновение своим. Просто позволил ему быть таким, каким она смогла его дать. Но во взгляде его, в том, как напряглись плечи, как сам он едва заметно подался вперед, было видно столько отчаянного желания коснуться её, что внутри Лианны что-то болезненно сжалось.       Она сама не поняла, почему испугалась. Прикосновение было её. Выбор был её. Но тело всё равно вспомнило чужие руки раньше, чем разум успел сказать, что это Эймонд.       Пальцы резко дрогнули, и она убрала руку.       — Прости, — выдохнула она.       Эймонд посмотрел на неё так, словно это слово причинило ему боль.       — Тебе не за что просить прощения.       Лианна сжала край одеяла.       Слова поднялись изнутри не сразу. Они были тяжёлыми, стыдными, почти невозможными. Ей не хотелось произносить их вслух — будто, пока они оставались внутри, можно было сделать вид, что их нет. Но Эймонд ждал. Не торопил, не спрашивал снова, и это ожидание почему-то оказалось страшнее любых вопросов.       — Ты смотришь на меня иначе, — сказала она наконец.       Голос вышел тихим, почти бесцветным.       Эймонд чуть нахмурился.       — Нет.       Ответ прозвучал сразу, но Лианна покачала головой, не глядя на него.       — Смотришь. Осторожнее. Как будто… — она запнулась, пальцы сильнее вцепились в ткань, — как будто я могу рассыпаться, если ты скажешь что-то не так.       Он не возразил сразу, потому что это было правдой.       Он и правда смотрел осторожнее. Дышал осторожнее. Держал руки так, будто они могли стать оружием, если он забудет о них хоть на мгновение. Но она слышала в этой осторожности другое — не заботу, а перемену. Не страх за неё, а страх перед ней. Перед тем, какой она стала.       — Я боюсь, — сказала Лианна, и это признание далось ей тяжелее предыдущего. — Я боюсь, что ты будешь рядом потому, что будешь считать, что должен. Потому что нашёл меня такой. Потому что теперь… — она закрыла глаза, словно от одного продолжения становилось физически больно, — теперь меня нужно чинить.       Эймонд очень медленно выдохнул.       — Лианна…       — Не надо, — перебила она почти сразу, но без силы. — Пожалуйста. Не говори сразу, что это неправда. Я знаю, что ты скажешь. Я даже хочу тебе поверить, но я не знаю как.       Она подняла на него взгляд, и в глазах её навернулись слёзы.       — Ты ведь помнишь меня другой, — прошептала она. — До этого.       В комнате стало очень тихо.       Эймонд не двинулся, не потянулся к ней, хотя всё в нём требовало этого — взять её руки, прижать к губам, доказать прикосновением то, что словами казалось слишком слабым. Но сейчас любое доказательство могло стать давлением. Любая близость — просьбой, на которую она согласится не потому, что хочет, а потому что боится потерять его окончательно.       Поэтому он остался на месте.       — Я помню тебя, — сказал он наконец. — Не «другой». Тебя.       Лианна смотрела на него, не моргая.       — Ты говоришь так из жалости.       Что-то болезненно дрогнуло в его лице. Совсем немного, но она заметила.       — Нет. Я боюсь за тебя. Это правда. Я боюсь, что ты закроешь глаза и снова мыслями уйдёшь туда, куда я не смогу войти. Боюсь сделать неверное движение. Боюсь, что мой голос будет звучать для тебя как чужой шаг за дверью. Боюсь, что пришёл слишком поздно.       Он сжал пальцы.       — Но я не смотрю на тебя хуже.       Лианна отвернулась первой.       Эти слова не могли сразу вытащить её из того места, куда она провалилась. Они не стирали память тела, не возвращали прежнюю лёгкость, не отменяли того, как она сама теперь боялась собственной кожи. Но в них не было той мягкой лжи, которой утешают больных и детей. Эймонд говорил слишком неровно для утешения и слишком прямо для жалости.       — Я не знаю, что со мной будет, — сказала она. — Я не знаю, смогу ли… быть прежней.       — Не надо быть прежней.       И только теперь, когда эти слова уже сорвались с его губ, внутри него что-то больно повернулось. Потому что он сам не знал, кем стал после Штормового Предела. После Люка. После Орлиного Гнезда. Он хотел сказать ей, что прежнее не имеет значения, что она жива, что она здесь, что этого достаточно, — но собственная вина стояла слишком близко, чтобы он мог притвориться чистым человеком рядом с её болью.       Если бы я не смотрел на неё слишком долго.       Если бы не отказался от Флорис так явно.       Если бы Эйгон не заметил.       Если бы Алисента не испугалась.       Если бы он вернулся раньше.       Эти мысли прошли через него быстро, беззвучно, как нож под рёбра.       — Многое изменилось, — сказал он наконец. — Но не то, что я к тебе чувствую.       Лианна моргнула, и слёзы снова сорвались по щекам.       — Ты не обязан…       — Обязан — нет, — сказал он почти резко, но тут же смягчил голос. — Я рядом не из долга. И не потому, что нашёл тебя такой. Я рядом потому, что это ты.       Эймонд не двинулся. Не потянулся к ней, хотя всё в нём требовало доказать прикосновением то, что словами казалось слишком слабым. Но сейчас прикосновение было бы просьбой, а он не имел права просить у неё ничего.       — Если кто-то здесь и должен просить права остаться рядом, — произнёс он тише, — то не ты. А я.       Лианна посмотрела на него с вопросом, в собственном страхе она не понимала, что он имеет в виду.       — Я пришёл поздно, — сказал он. — Я не уберёг тебя от этого. И если однажды ты не захочешь видеть меня рядом, я уйду.       Слова дались ему так тяжело, что Лианна услышала это даже сквозь собственную усталость. Девушка слишком хорошо поняла, что он говорит это всерьёз. Не как красивое обещание. Не чтобы выглядеть благородным. Он действительно уйдёт, если решит, что причиняет ей боль.       — Нет, — сказала Лианна чуть резче, чем собиралась, и сама вздрогнула от собственного голоса. Потом тише добавила: — Не надо.       Она отвела взгляд, дрогнув ресницами, потому что смотреть на него сейчас было слишком трудно. Не из-за страха. Из-за того, как сильно он был ей нужен — и как невыносимо было не знать, сможет ли она принять это без боли.       — Мне страшно, что однажды ты устанешь ждать. Что будешь смотреть на меня и помнить… не меня, а то, что со мной случилось.       Тишина между ними стала густой, почти болезненной.       А потом Лианна очень медленно протянула руку — неуверенно, словно всё ещё боялась, что не имеет на это права.       — Но если ты уйдёшь… — шёпот сорвался. — Мне будет гораздо страшнее, чем если останешься. Но я не знаю, как быть рядом с тобой теперь. Не потому что не хочу. Я хочу. Я просто…ещё не понимаю, где я сама.       — Тогда мы не будем спешить.       — Ты умеешь не спешить? — вопрос вырвался сам, слабый, почти бесцветный, но в нём мелькнуло что-то прежнее — не шутка даже, а её тень.       Эймонд посмотрел на неё, и уголок его губ едва заметно дрогнул. Не улыбка. Почти боль.       — Научусь.       Снизу снова послышались шаги. Лианна напряглась прежде, чем поняла, что это не здесь. Не за этой дверью. Но тело уже знало свою дорогу: плечи поднялись, пальцы сжались, дыхание стало короче.       — Никто не войдёт, — сказал принц, сразу заметив её движение. — Пока сама не попросишь.       Слова были простыми, почти деловыми, но именно это помогло. Не обещание «не бойся» — бесполезное, невозможное, слишком лёгкое. А порядок. Граница. Дверь, которая теперь не откроется чужой рукой.       Лианна медленно выдохнула.       Эймонд проследил взглядом за этим выдохом, как за маленькой победой, которой нельзя радоваться вслух.       — Из меня не очень хорошая сиделка, — сказал он после долгой паузы.       Уголок его губ едва заметно дрогнул, будто он попытался сделать эти слова легче, чем они были. Ему нужно было увести разговор хоть куда-то в более безопасное русло, отвлечь её от тяжелых мыслей.       — Я умею держать меч, дракона и лицо на Совете. С остальным, как видишь, хуже.       Затем голос стал ниже, осторожнее:       — Но я научусь, если ты скажешь, что нужно. Вода или еда. Может тишина. Мазь или лекарства? Что угодно, только скажи.       Он чуть помолчал, подбирая слова так, будто каждое могло задеть больное место.              — Здесь есть купальня. Я согрею и принесу воду, но ты не обязана сейчас. Не обязана вообще. Если понадобится — скажи. Я всё сделаю.       Она посмотрела на старую медную ванну у ширмы.       Мысль о воде отозвалась в ней сразу двумя чувствами. Первое было почти детским желанием: смыть с себя камень, железо, чужие запахи, память прикосновений, всё, что прилипло к коже и не исчезло вместе с камерой. Второе — страх. Не перед водой. Перед тем, что придётся увидеть своё тело. Позволить кому-то увидеть. Снова стать видимой там, где она хотела бы исчезнуть.       — Я не знаю, смогу ли, — сказала девушка, прикрыв на секунду глаза.       Вода была рядом. Тёплая. Настоящая. Её стихия, её убежище, её первое слово к миру. И всё же теперь даже к ней нужно было возвращаться осторожно.       — Я хочу, — произнесла Лианна после долгой паузы. — Но…       Она не договорила, но Эймонд понял.       — Я отвернусь. Если скажешь выйти — выйду. Если скажешь остаться — останусь. Если скажешь не смотреть — не посмотрю.       — Я бы хотела, только… не смотри.       — Не буду.       Эймонд не стал тянуть время.       Он поднялся, и в его движениях снова появилась та самая собранность, но теперь направленная не на бой, а на заботу. Из соседней комнаты он приносил воду — ведро за ведром, и с каждым разом в воздух поднимался густой, тёплый пар, постепенно вытесняя сырость и холод, наполняя пространство мягким, почти домашним теплом.       Он не поручил это слугам.       Сделал сам.       Затем вернулся с небольшим свёртком — травы, масла, всё, что удалось найти в такой спешке. Он не знал, что именно она предпочитает, но выбрал лучшее из того, что было доступно, не позволяя себе даже мысли о том, что этого может быть недостаточно.       Когда закончил, то сделал то, что обещал: повернулся к камину, опустил взгляд и замер так неподвижно, будто сам стал частью старой мебели, тенью у огня, которой можно доверить не видеть.       Лианна выбиралась из постели медленно.       Тело слушалось плохо. Ноги дрожали, пол под ступнями казался слишком далёким, слишком настоящим. Она держалась за спинку кровати, потом за край стола, потом за ширму, и каждый шаг требовал больше усилий, чем должен был. Эймонд не повернулся, но она знала, что он слышит всё: сбившееся дыхание, шорох ткани, короткую паузу, когда она почти потеряла равновесие и ухватилась за край чана.       — Лианна? — спросил он тихо, не оборачиваясь.       — Не смотри.       — Не смотрю.       Она сама не знала, почему от этого захотелось плакать.       Вода коснулась кожи, и Лианна вздрогнула так сильно, что едва не ударилась коленом о медный край. Не от боли — от внезапности тепла после всего холода, от того, что тело слишком быстро вспомнило, каково это: чувствовать не только страх.       Она опустилась ниже. Сначала вода казалась чем-то чужим, слишком горячим для её тела. Потом тепло начало обволакивать, осторожно, не торопясь, проникая под кожу, туда, где холод держался особенно упрямо. Пар касался лица. Травы пахли терпко, чуть горько, но чисто. Лианна закрыла глаза и позволила себе потеряться в этих ощущениях, но расслабить тело так и не смогла. Долгое время она просто сидела, обеими руками держась за край ванны. И девушка начала бояться, что не сможет справиться с этим сама.       — Эймонд, — позвала она наконец тихонько.       Принц сразу поднял голову, но не обернулся.       — Я здесь.       — Можешь… помочь? — слова вышли почти неслышными, слишком робкими.       — Конечно, что мне сделать?       Лианна с трудом сглотнула.       — Волосы. И… — она замолчала, потому что дальше было труднее. — Я не хочу смотреть на себя. Не сейчас.       Несколько мгновений он молчал, словно подбирая правильную тактику, а затем произнёс:       — Хорошо. Я подойду сбоку. Буду видеть только твоё лицо и волосы. Если захочешь, чтобы я остановился, скажешь.       Она кивнула, хотя понимала, что он не мог этого видеть.       — Да.              Эймонд подошёл медленно, заранее обозначая каждый шаг. Остановился у внешней стороны чаши, там, где ширма и край ванны закрывали её тело. Его взгляд задержался на её лице — не ниже. Он взял из стоящей неподалёку корзины мягкую губку и небольшой гребень, которые слуги оставили вместе с тканями.       Рыжие локоны спутались в тяжёлые узлы. В них застряли пыль, крошки соломы, засохшая грязь, запах камеры. Эймонд коснулся первой пряди так осторожно, будто держал не волосы, а тонкую нить, которая могла порваться от нетерпения. Он не тянул. Не торопился. Разбирал узел пальцами, потом проводил гребнем на самый короткий участок, останавливался, если Лианна морщилась, и начинал снова.       Вода темнела от грязи.       И от вида этой мутной воды Лианну вдруг немного затрясло, и она ещё сильнее сжала пальцами край ванны, от чего её костяшки побелели.       Эймонд мгновенно остановился и убрал руку.       — Больно? — вопрос прозвучал почти испуганно.       — Нет. Просто… я думала, если смою, станет легче.       Лианна смотрела на воду, не моргая, а Эймонд молчал, чувствуя, что любое поспешное утешение сейчас прозвучит ложью; только спустя несколько мгновений он сказал очень тихо:       — Станет. Но не сразу.       Почему-то именно эта честность помогла больше, чем утешение.       Эймонд предложил сменить часть воды, и Лианна кивнула, обнимая себя руками, пока он осторожно вычерпывал потемневшую воду и доливал чистую, тёплую, не позволяя холоду вернуться. После он снова взял губку, выжал и осторожно провёл по её плечу — там, где она сама позволяла. Движение было лёгким, почти невесомым. Не прикосновение ради близости. Забота. Работа. Терпение.       — Можно? — спросил он, прежде чем коснуться шеи.              Девушка неуверенно кивнула, стала смотреть перед собой, побоявшись закрыть глаза.       На коже ещё горел след от обруча. Красный, неровный, унизительный в своей форме. Лианна почувствовала, как губка прошла по этому месту, как тёплая вода смыла остатки мази, пота, страха.       Его дыхание стало тяжелее, и Лианна услышала это прежде, чем успела осознать: он снова был уже не совсем здесь. Рядом с ней был тот же человек, осторожно державший в руках влажные пряди её волос, но взгляд его потемнел, ушёл куда-то дальше этой комнаты — туда, где за каждым синяком, каждой красной полосой на коже уже возникали лица, горло под пальцами, кровь на камне. Она чуть повернула голову, не настолько, чтобы нарушить его движение, но достаточно, чтобы он услышал её ближе, и тихо сказала:       — Не уходи в это.       Эймонд замер, и в его молчании она почувствовала вопрос раньше, чем он прозвучал.       — В эту мысль о мести, — пояснила она так же тихо.              Он не ответил сразу. Не мог пообещать, что не думает о крови; не стал бы лгать, будто ярость исчезла. Но через несколько мгновений его взгляд вернулся к ней — тяжёлый, тёмный, всё ещё полный того, чему пока нельзя было дать выход, — и Эймонд коротко кивнул. Не как человек, отказавшийся от мести. Как человек, который на этот миг выбрал остаться рядом.       — Я здесь, — сказал он.       И на этот раз это было правдой.       Когда волосы наконец удалось распутать, они тяжёлыми мокрыми прядями легли на край ванны. Эймонд промывал их медленно, ладонью направляя воду так, чтобы она не попадала ей в глаза. На какой-то миг всё тепло, что её окружало, позволило ей на время забыть о холоде камеры: тёплая вода, треск огня, его руки, которые касались её волос с такой нежностью, что у неё защемило в груди.       Но ощущение это не продлилось долго, вода постепенно остывала.       Лианна почувствовала это плечами. Тело снова сжалось, почти машинально, как будто вместе с теплом уходила тонкая защита, которую они выстроили вокруг неё за этот час. Эймонд заметил это сразу. Он не стал говорить резко, хотя первая мысль прозвучала в нём почти приказом: довольно, ей нужно лечь. Вместо этого он опустил губку в воду и произнёс тише:       — Вода остывает. Подожди минутку, я подам полотенце.       Он снова отвернулся, протянув лишь в сторону руку с тканью. Он стоял неподвижно, пока она поднималась из воды, пока брала и заворачивалась в большое тёплое полотно. Лианна двигалась медленно, с трудом; ноги дрожали так, что от чана до постели расстояние показалось невозможным.       — Ты позволишь мне помочь тебе? — спросил он, всё ещё не оборачиваясь.       — Да, — ответ прозвучал неуверенно, но после воды тело было таким тяжёлым, что девушка понимала, что не дойдет сама.       Принц подошёл и взял её на руки.       На этот раз она не вздрогнула. Или почти не вздрогнула. Только пальцы на миг сжались на ткани у его плеча.       Он почувствовал и сделал вид, что не заметил.       Лианна была такой тёплой, но такой хрупкой и такой лёгкой, что он невольно сжал её чуть крепче, чем собирался, словно боялся, что это тепло рассеется, если он ослабит хватку.       Эймонд уложил её осторожно, укрыл, потом сел рядом с мазями и чистыми повязками. Теперь, когда она была завернута в полотно и одеяло, он мог обработать то, что она сама позволяла показать: шею, запястья, ссадины на руках, плечо, где кожа была темнее от старого синяка. Каждый раз он спрашивал. Каждый раз ждал ответа. И каждый раз, когда Лианна кивала, внутри неё что-то крошечное, почти забытое, возвращалось на место.       Не исцеление, нет, ещё нет. Но это была первая граница. Её «да» снова что-то значило. И её «нет», если оно прозвучит, тоже.       — Не смотри так, — прошептала она, когда Эймонд слишком долго молчал над следом на её запястье.       Принц не сразу понял, что она обращается к нему; часть его всё ещё была там, в тёмной, безмолвной стороне мысли, где мир становился проще, если делить его на виновных и тех, кого ещё не успел наказать. Лишь спустя несколько мгновений он поднял взгляд к её лицу.       — Как?       Лианна сжала край одеяла, словно ей нужно было удержаться за что-то настоящее, прежде чем произнести:       — Будто собираешься убить весь мир.       Эймонд долго молчал.       — Не весь, — сказал он наконец.       Лианна закрыла глаза. Ей не хватило сил спросить. Возможно, она не хотела знать сейчас. Не сегодня. Не в первый вечер, когда чистая вода ещё не успела высохнуть на коже, а тепло постели казалось чудом, которое нельзя тревожить правдой.       Он не стал продолжать.       Только закончил с повязками, отложил мазь и поднял с маленького стола чашу с бульоном.       — Нужно выпить хоть немного.       Лианна хотела отказаться.       Потом увидела, как он держит чашу — терпеливо, внимательно, будто в этом и заключалась вся война, которую он обязан выиграть, — и взяла несколько глотков. Бульон был тёплым, слабым, солёным. После третьего глотка желудок болезненно сжался, но не отверг пищу. После пятого она отвернулась.       Эймонд не настаивал, только отставил чашу и поправил одеяло у её плеча.       Комната снова стала тихой.       В камине потрескивали поленья. За ставнями дышал ветер. Где-то далеко, может быть во дворе, низко вздохнула Вхагар, и этот звук отозвался в стенах, как напоминание: мир снаружи всё ещё огромен, опасен и полон огня.              Эймонд сидел рядом.       Не на краю постели, не слишком близко. На стуле, который сам придвинул так, чтобы Лианна видела его, если откроет глаза. Он выглядел так, будто собирался сидеть так всю ночь, не двигаясь, если это будет нужно.       Девушка долго смотрела на него сквозь тяжёлую усталость и вопрос, который наконец сорвался с губ, оказался тише, чем шёпот:       — Ты уйдёшь?       Эймонд ответил слишком быстро, почти резко, будто само предположение было тем, что нужно немедленно отсечь:       — Нет.       И только потом, заметив, как она вздрогнула от этой резкости, смягчил голос:       — Не сегодня.       Эймонд встал медленно, чтобы не напугать её движением, и лёг поверх покрывала рядом с ней, оставив между ними достаточно места, чтобы она не почувствовала себя пойманной.       — Я буду здесь, — сказал он. — Если захочешь — ближе. Если нет — так.       Лианна долго смотрела на его ладонь.       Потом придвинулась сама.       Движение было слабым, неловким. Она не легла к нему сразу, не прижалась так, как, возможно, сделала бы раньше. Только коснулась лбом его плеча через ткань и замерла, проверяя себя.       Эймонд не двинулся, и это значило для неё больше, чем она могла подумать. Лианна выдохнула и позволила себе лечь ближе. Его рука осторожно поднялась и легла поверх одеяла у её спины — не удерживая, не запирая, только обозначая границу, внутри которой ничто не должно было войти без спроса.       Тепло вернулось. Не такое, как в воде. Другое. Живое. Ровное. Достаточно близкое, чтобы за него можно было зацепиться, но не требующее ничего взамен.       Лианна закрыла глаза.       Сначала темнота за веками испугала. На мгновение ей снова показалось, что сейчас придут шаги. Что дверь откроется. Что тепло исчезнет, а на коже останется только камень и чужой воздух.       Её пальцы сжались на его рубахе.       Эймонд накрыл её руку своей — очень осторожно.       — Я здесь.       Она услышала.       И в этот раз слова не растворились, не стали призраком, не исчезли.       Камин потрескивал. Ветер касался стен. Вхагар где-то снаружи снова низко выдохнула, и старая охотничья крепость, разбуженный на рассвете чужой бедой, держал их в своём тёплом, неровном, хрупком молчании.