Дождь, что разжигает Пламя

      Коридоры Орлиного Гнезда становились уже по мере того, как Эймонд уходил от жилых покоев и светлых галерей к той стороне замка, где камень уже не притворялся благородным. Здесь не пахло воском, травами и холодной чистотой горного воздуха. Здесь пахло сыростью, железом, старой древесиной и страхом, въевшимся в стены так давно, что его уже, вероятно, перестали замечать те, кто ходил этим путём каждый день.       К Небесным камерам не вели гостей.       Лестница не столько спускалась вниз, сколько уводила вглубь скалы — к внешнему ярусу, туда, где замок кончался и начиналась пропасть. С каждым поворотом ветер становился слышнее. Он пробирался сквозь щели в камне, тонко выл, будто где-то впереди сама высота дышала во тьме.       Сонный тюремщик у последней двери среагировал слишком поздно. Эймонд ударил рукоятью меча — коротко, точно, без лишней злости. Мужчина осел на камень, не успев вскрикнуть. Связка ключей упала рядом, звякнув глухо, почти буднично, и от этого звук показался ещё страшнее.       Эймонд поднял ключи, и вдруг замер.       Страх пришёл неожиданно.       Не тот, к которому он привык: не перед клинком, не перед кровью, не перед смертью. Этот страх был тише и глубже. Страх открыть дверь и увидеть то, чего уже нельзя будет исправить. Страх понять, что он опоздал не на часы и не на дни, а на ту невидимую грань, после которой человек остаётся жив, но уже не возвращается прежним.       Он сжал ключи так сильно, что металл больно врезался в ладонь. Медлить было опасно, и хоть принца нельзя было назвать набожным, перед следующим шагом мысли его обратились в молитву.              Замок поддался не сразу. Старое железо заскрежетало, и этот звук показался ему слишком громким. Наконец дверь открылась, и ветер ударил в лицо холодно, резко, почти враждебно.       Небесные камеры были не похожи на темницы Красного Замка. Здесь почти не было нужды в решётках. Стена обрывалась широким тёмным проёмом, и за ним лежала ночь, ветер, облака далеко внизу и пустота, которая сама была лучшим тюремщиком. Узкий пол уводил к краю под едва заметным наклоном, будто даже камень здесь медленно подталкивал заключённых туда, куда они всё равно рано или поздно начинали смотреть слишком долго.       Он шагнул внутрь.       Сначала ему показалось, что камера пуста, как вдруг где-то в дальнем углу, в тени, что-то сжалось, дёрнулось от звука, от света, от самого факта, что кто-то вошёл.       Принц поднял факел чуть выше, и от представшего ему вида всё внутри оборвалось.       Лианна сидела на полу, подтянув колени к груди и закрыв голову руками. Рыжие волосы спутались, упали на лицо, на плечи; ткань платья была смята, потемнела от сырости и грязи. Она казалась не спящей и не бодрствующей — скорее человеком, который слишком долго ждал следующего звука и теперь уже не мог поверить, что за ним может прийти не боль.       Эймонд сделал шаг — и она вздрогнула всем телом. Не сильно. Но достаточно, чтобы он остановился.       Это движение ударило хуже крови. Хуже любой раны, которую он мог бы увидеть. Потому что она не подняла головы, не позвала, не попыталась понять, кто вошёл. Она только сжалась ещё сильнее, будто сама его тень была угрозой.       От нахлынувших эмоций тело принца дрогнуло.       Не заметно для чужого глаза, может быть. Не так, чтобы это можно было назвать слабостью. Но внутри всё разом перемешалось: ужас, бессилие, ярость, страх. На мгновение он перестал быть человеком, который пришёл за ней по следу лжи, слухов и крови. Перестал быть принцем, всадником Вхагар, сыном дома, где боль привыкли прятать под прямой спиной. Осталось только это: она на полу, в тени, и вздрагивает от него так, будто мир уже доказал ей, что всякий входящий приносит боль.       Что-то в груди сжалось так резко, что он почти не смог вдохнуть.       Он видел мёртвых людей. Видел кровь, кости, огонь, страх в глазах тех, кто понимал, что следующий удар будет последним. Он думал, что видел ужас.       Но этот был другим.       Не острым, как клинок, и не горячим, как гнев. Он был тяжёлым, бесформенным, безвыходным. Таким, от которого хотелось не кричать даже, а разорвать саму каменную комнату, вырвать из стен каждое молчание, которым её здесь окружили, заставить Орлиное Гнездо ответить за каждый звук, после которого она научилась сжиматься.       Его пальцы сомкнулись на рукояти меча так крепко, что кожа под перчаткой заболела.       Ярость поднялась мгновенно, благодарно, почти с облегчением — вот она, понятная дорога. Назад. К дверям. К людям, которые знали. К тем, кто отвёл глаза. К тем, кто повернул ключ и ушёл. К тем, кто решил, что её можно убрать в камень и ветер, как семейный позор, как опасную вещь, как проблему, которую достаточно запереть, чтобы она перестала быть живой.       Он мог бы начать сейчас.       И хотел.       Так сильно, что на мгновение почти почувствовал под рукой не рукоять, а горло первого человека, который попадётся ему на пути.       Но Лианна снова едва заметно качнулась.       Маленькое движение. Почти ничего.       И оно остановило его там, где не остановила бы ни клятва, ни долг, ни страх последствий. Потому что если он сейчас даст ярости выйти наружу, если сталь снова станет первым языком, на котором заговорит мир вокруг неё, то она услышит не спасение. Услышит продолжение. Ещё один звук опасности. Ещё одно доказательство, что рядом с ней люди превращают боль в насилие быстрее, чем успевают назвать её по имени.       Эймонд медленно ослабил хватку на рукояти.       Это оказалось труднее, чем выиграть бой.       Он опустил меч не потому, что ярость ушла. Она никуда не ушла. Она стояла в нём плотная, белая, почти слепящая. Но теперь он держал её так же, как держал бы Вхагар на последнем пределе поводьев: не потому, что она стала меньше, а потому что если отпустить — погибнет не тот, кто должен.       Он осторожно положил клинок на камень у двери — достаточно близко, чтобы дотянуться, если понадобится, и достаточно далеко, чтобы сталь не была первым, что увидит Лианна, если поднимет голову. Сталь тихо звякнула об пол.       Лианна снова вздрогнула.       Эймонд едва не закрыл глаз от этого звука.       Не от стыда даже. От бессилия. От невозможности отменить даже этот маленький удар, этот жалкий металлический отклик, который для неё оказался слишком похож на всё остальное.       — Лианна, — произнёс он.       Голос вышел хриплым, слишком низким, почти чужим.       Она не ответила.       Только покачнулась вперёд-назад, едва заметно, как человек, который удерживает себя на краю последней тонкой нити.

***

      Четыре дня назад       Лианна стояла у окна и смотрела, как Вхагар уходит в серое утреннее небо. Сначала драконица ещё казалась огромной даже на высоте: тёмная древняя тень над городом, движение крыльев, от которого, должно быть, дрожал воздух под облаками, серебряная точка всадника в седле. Потом всё стало меньше. Дальше. Тоньше, словно небо постепенно забирало у неё очертания того, за что взгляд ещё мог держаться.       Эймонд летел к Штормовому Пределу.       Эта мысль должна была звучать сухо, политически, почти отстранённо. Там, за горизонтом, его ждали Боррос Баратеон, оскорблённая дочь, союз, который мог треснуть не хуже старого камня под драконьим пламенем. Но Лианна думала не о союзе. Не о Штормовых землях. Не о войне, которая уже проступала сквозь каждое утро, как кровь через ткань. Она думала о том, что он сейчас там, на спине Вхагар с прямой спиной, с лицом, которое не выдаст никому ни усталости, ни нежности, ни того, как недавно он держал её руку так, будто отпускать было больнее, чем признаться.       Вхагар растворилась в облаках.       И вместе с ней будто исчезло что-то хрупкое, едва обретённое, ещё не названное достаточно громко, чтобы иметь право на защиту.       Стук в дверь прозвучал резко.       Лианна вздрогнула, но не успела ответить. Дверь открылась почти сразу — не грубо, нет, в Красном Замке даже вторжение умели обставить приличием, — но без ожидания её дозволения.              Сир Кристон Коль вошёл первым. Сталь на нём звякнула негромко, но достаточно отчётливо, чтобы комната вдруг стала меньше. За ним появилась Алисента.       Королева-мать была безупречно собрана: бледная, прямая, с лицом женщины, которая уже приняла решение и пришла не обсуждать его, а произнести так, чтобы никто не мог назвать жестокость отсутствием формы.       Лианна медленно повернулась к ним.       — Леди Аррен, — сказала Алисента. — Боюсь, обстоятельства изменились.       В её голосе не было злости. Только холодная усталость и то особое благочестие, с которым люди оправдывают поступки, совершённые от страха.       — В свете последних событий, — продолжила Алисента, — и с учётом выбора, который сделал ваш дом, Корона более не считает ваше пребывание при дворе необходимым.       Лианна посмотрела на неё внимательно. Внутри что-то медленно опустилось, как камень в глубокую воду.       — Вы возвращаетесь под защиту своего дома. — это было сказано так ровно, что почти могло бы прозвучать милостью. Лианна поняла, что именно в этом и состояла жестокость: её снова передавали из рук в руки, но называли это защитой.       — Когда?       Алисента выдержала короткую паузу.       — Немедленно. У вас есть час.       Час       После всего — час.       Не день, не утро, не право написать письмо, не право дождаться того, кто ещё недавно сказал ей «это ненадолго».       Час       Лианна кивнула слишком спокойно.       Кристон Коль посмотрел на неё так, будто ожидал другой реакции: слёз, возмущения, просьбы о пощаде, чего угодно, что сделало бы приказ удобнее для тех, кто его исполнял. Но Лианна молчала. Она умела молчать. Этому её учили дольше, чем танцам, молитвам и правильному положению рук за столом.       — Принц Дейрон прибыл в Гавань этим утром, — добавила Алисента. — Он сопроводит вас до Долины. Путь будет безопасным и быстрым.       Безопасным. Лианна едва не усмехнулась, но удержалась.       — Я рассчитываю на ваше благоразумие, леди Аррен.       Вот теперь в словах прозвучало то, что до этого пряталось за учтивостью. Не просьба — предупреждение.       Лианна склонила голову.       — Разумеется, ваша милость.       Алисента задержала на ней взгляд ещё на несколько мгновений, и Лианна не знала, что именно та ищет: след неповиновения, след тайны, след слабости, за которую можно было бы ухватиться. Потом королева-мать отвернулась. Коль последовал за ней, и дверь закрылась мягко, почти вежливо, словно ничего непоправимого не случилось.       Лианна на мгновение задержалась у окна. В небе уже не было Вхагар. Только облака, серый свет и пустое место, куда она смотрела слишком долго.       Он улетел.       А теперь увозили её.       Она не заплакала. Не сейчас. Слёзы были бы слишком человеческой реакцией на распоряжение, в котором для её человечности не оставили места. Лианна лишь опустила руку с подоконника, медленно повернулась к комнате и начала собираться.

***

      Принц Дейрон оказался моложе, чем она ожидала.       Не мальчиком уже, но ещё не тем мужчиной, каким был Эймонд, — без этой резкой, выстраданной собранности, без привычки превращать каждое движение в предупреждение. Он держался учтиво, даже немного неловко, и, к её почти болезненному облегчению, не задавал лишних вопросов. Ему, вероятно, сказали только то, что требовалось: леди Аррен необходимо доставить домой быстро, почтительно и без лишних разговоров.       Он выполнил приказ.       Тессарион сияла под ним синеватым живым огнём, такой красивой, что в другой жизни Лианна, наверное, не смогла бы оторвать от неё взгляда. В этой она только крепче сжимала ремни, чувствуя под собой тепло драконицы, над собой пустое небо, а внутри странное оцепенение, не позволявшее ни бояться, ни думать слишком ясно.       У Лунных Врат Дейрон помог ей спуститься. Его лицо было серьёзным, почти виноватым, хотя он не сделал ей ничего плохого.       — Мне велели убедиться, что вы будете переданы людям вашего дома, миледи, — сказал он.       — Вы убедились, принц.       Он хотел сказать что-то ещё, но не нашёл слов. Только поклонился и более не стал задерживаться. Видимо, его собственный путь тоже был уже решён за него: Старомест, письма, армия, война, в которой даже младшие сыновья быстро переставали быть просто сыновьями.       Через несколько минут Тессарион снова поднялась в воздух, синяя вспышка на фоне горного неба, и Лианна осталась с людьми Долины.       Её не встретили как дочь дома.       Скорее как вещь, которую слишком долго держали в чужом месте и наконец вернули владельцу.       Подъём к Орлиному Гнезду прошёл в странной тишине. Слуги и стражники были вежливы, но никто не смотрел ей в глаза дольше необходимого. Чем выше они поднимались, тем холоднее становился воздух, и знакомые уступы, каменные повороты, белые стены, возникающие среди облаков, не приносили облегчения.       Дом не ждал её. Дом терпел её возвращение.       В большом зале ждала леди Джейн Аррен.       Она сидела не высокомерно, но прямо, как женщина, которая давно научилась занимать место, на которое другие слишком охотно посадили бы мужчину. На её лице не было ни радости, ни ненависти. Только внимательность. Холодная, цепкая, лишённая всякой семейной мягкости.       Леди Джейн не спешила отвечать. Она изучала Лианну долгим, пронзительным взглядом — так, словно пыталась прочесть её мысли сквозь маску вежливости.       — Красный Замок вернул тебя слишком поспешно, — наконец произнесла она, и в её голосе прозвучало не просто замечание, а скрытый вопрос.       — Таково было распоряжение королевы‑матери, — ответила Лианна без колебаний, её голос не дрогнул, хотя внутри всё сжалось.       — Королевы-матери зелёных, — уточнила Джейн.       Лианна не дрогнула.       — Да.       Кто-то из стоявших у стены тихо переступил с ноги на ногу. В зале было слишком много людей для семейного разговора, но слишком мало для суда.       — Что они спрашивали у тебя? — сказала Джейн.       — Ничего, что могло бы навредить Долине.       — Не тебе решать, что может навредить Долине, — отрезала Джейн, и в её взгляде сверкнула сталь.       Лианна приняла это молча. Спорить было бы бесполезно.       — Что ты видела? — продолжила Джейн, чеканя каждое слово. — Что слышала? Кто говорил с тобой? Почему тебя вернули именно теперь?       — Миледи, это допрос? Меня вернули сейчас, потому что мой дом сделал выбор.       — Мой дом, — ледяным тоном поправила Джейн.       Лианна подняла на неё глаза.       — Я тоже Аррен, — произнесла она тихо, но эти слова повисли в воздухе, как вызов.       На лице Джейн не изменилось ничего, но в зале стало холоднее.       — Аррен не возвращаются от врагов как от гостей, — процедила она.       — Меня не посылали к ним шпионкой.       — Но ты была там.       — Как залог, — уточнила Лианна.       — Залоги иногда узнают больше, чем шпионы.              Лианна почувствовала, как внутри поднимается усталость. Не та, что приходит после дороги, а другая — старая, знакомая с детства. Усталость от того, что каждое слово нужно взвешивать, каждое молчание объяснять, каждое движение доказывать как безвредное.       — Я не служу зелёным, — сказала она.       — Но и не служишь мне.       Лианна промолчала, лишь сжала пальцы, спрятанные в складках платья.       Леди Джейн чуть наклонила голову, изучая её, словно пытаясь прочесть скрытые мысли.       — Война не оставляет места для неопределённости.       — А человек оставляет? — почти шёпотом ответила Лианна, но в тишине зала её услышали.       Джейн посмотрела на неё уже иначе. Не как на уставшую девушку, только что вернувшуюся из чужого двора, а как на трещину в стене, сквозь которую может войти ветер.       — Осторожнее, Лианна, — предупредила она, понизив голос.       — Я всю жизнь была осторожна, миледи.       — Недостаточно, если вернулась от зелёных и всё ещё позволяешь себе говорить так, будто стоишь вне сторон.       — Я стою там, куда меня ставят другие, — ответила Лианна. — Сначала вы. Потом Корона. Теперь снова вы. Простите, если после этого мне трудно называть любую сторону своей.       Вода в серебряной чаше у кресла Джейн дрогнула.       Едва заметно.       Только круги пошли по поверхности, хотя никто не касался стола, а сквозняк не доставал так далеко.       Лианна увидела это первой и сразу замолчала, но было уже поздно.       Джейн тоже посмотрела на чашу. Потом на неё. В зале кто-то резко втянул воздух.       — Значит, это не исчезло, — сказала леди Джейн. Голос её стал ниже, а во взгляде появились отголоски ярости.       Лианна почувствовала, как кровь отхлынула от лица.       — Я никому не причинила вреда.       — Пока.       Одно слово.       Так часто вся жизнь Лианны сворачивалась в это «пока».       Пока она не сорвалась. Пока не стала опасной. Пока не опозорила дом. Пока не доказала, что страх перед ней был оправдан.       — Я умею держать себя, — сказала она.       Джейн встала.       — Нет. Тебя всю жизнь учили прятаться. Это не одно и то же.       На миг Лианна почти поверила, что сейчас услышит понимание. Что Джейн, женщина во главе древнего дома, знает цену чужому контролю. Что она увидит не проклятие, а девочку, которую всю жизнь заставляли бояться себя.       Но Джейн сказала:       — Принесите Лунный обруч.       Мир сузился.       Лианна даже не сразу поняла, что сделала шаг назад. Слово ударило раньше смысла. Лунный обруч. Детский шёпот за закрытыми дверями. Лицо бабушки, слишком бледное от гнева. Голос мейстера: «только если выйдет из-под контроля». Чьи-то руки, поспешно убирающие что-то тёмное обратно в ларец, когда маленькая Лианна заглянула не туда, куда следовало.       — Нет, — сказала она.       И в этом «нет» впервые за весь день не было учтивости, и это лишь подлило масла в огонь.       — Ты вернулась из Красного Замка вопросом, на который у меня нет безопасного ответа. Пока я не пойму, кому ты верна — Долине, себе или этой силе в твоей крови, — ты не выйдешь из-под надзора. Взять её.       Руки сомкнулись на запястьях Лианны сразу, будто все действительно были готовы. Она дёрнулась, но хватка была крепкой. Не жестокой в пылу — отработанной, уверенной, заранее оправданной приказом. Именно это испугало сильнее.       Лунный обруч принесли в узком деревянном ларце. Он был старым, не похожим на тюремное железо. Не грубо выкованным, не постыдным с виду. Почти красивым — и от этого отвратительным. Потемневшая бронза, тонкие чёрные прожилки железа, молочно-белые вставки, похожие на мёртвый свет луны. На внутренней стороне что-то было выгравировано так мелко, что Лианна не смогла разобрать знаков, но кожа на шее заболела ещё до прикосновения.       — Это не наказание, — сказала Джейн.       Лианна вдруг поняла, что сейчас будет хуже. Она попыталась вырваться, дёрнуться, сделать хоть что-то, но крепкие руки держали мёртвой хваткой.       Металл сомкнулся у горла с негромким щелчком, почти безобидным, но внутри у девушки что-то оборвалось так резко, что она едва не упала.       Это была не боль — это была тишина. Страшная, пустая, невозможная.       Вода не исчезла из мира. Где-то за окнами висели облака, в камне жила сырость, в её собственной крови бился пульс. Но всё это стало недоступным, как голос за толстой дверью. Она чувствовала, что мир есть, но не могла ответить ему. Не могла дотянуться. Не могла даже позвать.       Лианна замерла. Дыхание сбилось, пальцы перестали бороться в чужой хватке, а ноги словно перестали держать.              — Работает, — сказал кто-то с облегчением.       Слово ударило хуже металла. Она была не человеком в этот миг, а проблемой, для которой наконец нашли средство.       — Уведите её, — сказала Джейн. — В Небесную камеру. Посторонних не допускать. До моего распоряжения.       — Миледи, — тихо начал кто-то у стены, — Нанна…       — Особенно её, — отрезала Джейн. — Слухи рождаются там, где слуги плачут слишком громко.       Лианну не повели, а скорее потащили — обмякшую, опустошённую. Она не сопротивлялась. Не потому, что смирилась. Потому что вся сила вдруг ушла в то, чтобы просто сделать следующий вдох.       Небесная камера была почти красивой.       В этом и заключалась жестокость Долины: даже тюрьмы здесь умели выглядеть как часть легенды. Светлый камень, открытый проём вместо стены, пропасть за ним, облака внизу, ветер, который входил внутрь без спроса и уходил так же свободно, как не могли уходить люди.       Раньше Лианна любила высоту.       Теперь высота смотрела на неё пустыми глазами.       Обруч закрепили цепью к кольцу в стене. Движения осталось немного: встать, сделать несколько шагов, сесть, лечь у холодного камня. Достаточно, чтобы не назвать это пыткой.       Недостаточно, чтобы назвать это свободой.       У стены лежала постилка, набитая соломой, а поверх неё — тяжёлое меховое одеяло. Не милость, скорее расчёт: её родственники, по-видимому, не желали, чтобы она умерла от холода раньше, чем для неё найдут более удобное решение.       Когда дверь закрылась, Лианна долго стояла неподвижно. Потом медленно опустилась на пол.       Она попыталась позвать воду.       Не силой. Не приказом. Почти привычкой.       Ничего       Только ветер. Только камень. Только собственное дыхание, слишком громкое в пустой камере.       Связи больше не было.       И в этой тишине, лишённой даже шёпота воды, Лианна впервые по-настоящему осталась одна.

***

      Ночь в Орлином Гнезде всегда была особенной. Тишина здесь никогда не была полной: её наполняли ветер, далёкий свист в каменных щелях, дыхание высоты, шорох облаков где-то ниже, за краем мира. Раньше Лианна слышала в этом почти голос. Не человеческий, не ласковый, но живой.       Теперь звуки были пустыми.       Она не знала, сколько прошло времени. Час. Полдня. Ночь. С ошейником время перестало течь как вода; оно лежало на ней тяжёлым неподвижным камнем.       Еду ей оставили, но она к ней почти не притронулась. Кувшин с водой стоял рядом, насмешливо близко. Лианна долго смотрела на него, потом взяла обеими руками, поднесла к губам и заплакала прежде, чем сделала первый глоток.       Шаги она услышала не сразу. Тяжелые, сопровождаемые характерным лязгом доспеха. Девушка насторожилась — кто мог прийти в такой час? Вряд ли леди Джейн так быстро решила сменить гнев на милость.       Когда дверь открылась, внутрь камеры скользнул тусклый свет факелов и высветил высокую мужскую фигуру. Капитан стражи. Тот самый, чьи руки держали её запястья в зале. Тот самый, кто стоял рядом, когда Лунный обруч сомкнулся у неё на шее. Сейчас он был без шлема, и его темные волосы почти слились с ночью вокруг.       Лианна сразу поняла, что он явно не пришёл по поручению главы дома. Девушка отползла назад, но довольно быстро упёрлась спиной в холодный камень.       Мужчина сделал несколько шагов и остановился не слишком близко. Будто хотел, чтобы его осторожность что-то значила.       — Мне жаль. Я бы хотел, чтобы всё сложилось иначе.       Она не ответила.       — Я знал тебя с детства, — продолжил он. — Ты, наверное, не помнишь. Конечно, не помнишь. Ты никогда не смотрела на нас. Ходила по коридорам, как будто старалась не касаться пола. Тихая. Бледная. Такая…       Он запнулся.       — Такая недосягаемая.       Лианна почувствовала, как холод проходит по спине.       — Уходите, — сказала она. Слово вышло сухим, почти беззвучным.       Он будто не услышал.       — Я думал, что, когда тебя отправили в Красный Замок — всё. Думал, больше не увижу. А потом тебя вернули. И они… — он коротко усмехнулся, без радости. — Они снова сделали вид, что тебя нет. Заперли здесь, как вещь, которую стыдно держать в зале.       Лианна подняла глаза.       — Если вы понимаете это, откройте дверь, помогите сбежать.       На миг в его лице мелькнуло что-то похожее на боль.       Потом оно исчезло.       — Ты не понимаешь, — сказал он. — Я единственный, кто пришёл. Я буду глупцом, если… Теперь, может быть, леди Джейн наконец поймёт, что тебе нужен кто-то… кто сможет за тебя отвечать.       — Не надо, — сказала Лианна, и голос её надломился.       Он вздрогнул, словно она ударила его.       — Я не хочу причинить тебе вред.       Такие слова, наверное, должны были что-то значить, но не значили ничего.       Дальше память перестала быть прямой.       Она распалась на отдельные, мутные осколки: её крик, попытки отбиться, кровь под сломанными ногтями, камень под ладонью, тяжёлое дыхание, ветер в открытом проёме, чужой голос, который шептал что-то бессмысленное, словно слова могли сделать происходящее менее настоящим. Лианна пыталась удержаться за себя, за имя, не чувствовать собственное тело, но граница всё равно уходила куда-то далеко, за пределы комнаты, за пределы боли, туда, где её невозможно было достать.       В какой-то момент она перестала слышать даже ветер.       Когда дверь закрылась снова, тишина уже не была пустой.       Она стала глубже.       Тяжелее.       Как вода, в которой невозможно дышать.       Лианна не двигалась. Сидела там же, в том же углу, с руками, прижатыми к себе, с глазами, открытыми в темноту. Слёз не было. Крик больше тоже не пришёл.       Время для неё перестало существовать в привычном смысле. Краем сознания она понимала, что времени прошло не так много, как ей могла бы показаться — она видела, как меняется свет, но разум словно отказывался осознавать это. Всё слилось в одно длинное, вязкое состояние, в котором не было ни начала, ни конца, только череда одинаковых часов, наполненных пустотой. Мысли больше не складывались в связные цепочки, они распадались, едва возникнув, и растворялись, как капли дождя на камне, не оставляя после себя ничего, за что можно было бы зацепиться.       Он приходил ещё. Иногда — якобы проверить, жива ли она, иногда чтобы что-то сказать, иногда — чтобы трогать. Страх потерял форму ожидания и стал чем-то постоянным, тихо живущим внутри. Её тело словно отделилось от неё самой, стало чем-то внешним, чужим, на что она больше не могла влиять.       В какие-то моменты ей казалось, что она вообще перестала существовать. Она смотрела на свои пальцы и не сразу понимала, что они её. Слышала собственное дыхание и удивлялась, что оно продолжается.       Обруч оставался на шее.       Холодный. Неподвижный. Почти вежливый в своей жестокости.       Он не давал забыть, что всё это было не случайностью и не ночным срывом одного человека. Его принесли из семейного хранилища. Надели при свидетелях. Закрепили цепью. Оставили.       Иногда ей мерещился Эймонд.       Сначала — только движение в тени. Серебро волос на границе зрения. Тёмная фигура у двери. Она поднимала голову, и образ исчезал.       Потом видения стали яснее.       То он стоял у входа, неподвижный, то казалось, что он делает шаг к ней. Иногда — что смотрит и не может подойти. Иногда она слышала его голос: тихий, хриплый, невозможный.       Лианна знала, что это неправда. Это лишь её разум, отчаянно цепляющийся за последнее, что было светлым, подсовывающий ей призраков, чтобы она не утонула окончательно в темноте.       — Зачем… — в какой-то момент прошептала она.       Она не знала, к кому обращается. К Семерым, которые молчали. К горам, которые держали её. К воде, которую у неё отняли. К судьбе, если у судьбы хватало жестокости иметь лицо.       — Зачем вы дали мне это… если собирались отнять?       Ответа не было.       Ей показали счастье.       Не сказку. Не обещание вечного света. Просто несколько часов, где она была не вещью, не заложницей, не семейной тайной, а живой. Где её касались так, будто она не ошибка. Где её имя звучало не как обязанность, а как выбор.       И потом мир словно решил, что этого было слишком много.       В ту ночь, когда дверь снова открылась, Лианна даже не подняла головы.       Она уже знала этот звук. Знала, что за ним может последовать. Тело сжалось раньше мысли, но это было почти привычно теперь — не сопротивление, а память мышц.       Шаги.       Чужое присутствие.       Она закрыла глаза.       — Уходи, — прошептала она почти без голоса, одними губами. — Пожалуйста… просто уходи.       И тогда услышала голос — слишком знакомый, чтобы быть правдой.       — Лианна.       Она замерла.       Нет.       Не снова.       Сознание попыталось оттолкнуть звук, как отталкивают руку, прикоснувшуюся к ране. Это снова был призрак. Очередная жестокая милость измученного разума. Эймонд уже приходил к ней в тенях. Уже исчезал. Уже оставлял после себя только пустоту, ещё более невыносимую, чем до него.       Она медленно покачала головой.       — Нет… — выдохнула она, сжимаясь сильнее. — Не надо. Не сейчас.       Голос дрожал, но в нём не было истерики. Только усталость — такая глубокая, что даже страх звучал в ней почти тихо.       — Ты не настоящий, — прошептала Лианна. — Ты не можешь быть здесь.       Она не подняла взгляда.       Потому что если посмотрит — поверит.       А если поверит и он снова исчезнет, она уже не знала, что останется от неё после этого.