Дождь, что разжигает Пламя

      Путь до Орлиного Гнезда оказался мучительным не из-за расстояния.       Вхагар несла его быстро, тяжело рассекая холодный воздух над Долиной, и горы под ними поднимались всё выше — серые, острые, равнодушные к человеческим страхам. Внизу лежали дороги, ущелья, крошечные башни, уступы, на которых жизнь казалась упрямой ошибкой среди камня и ветра. Чем ближе становилось Орлиное Гнездо, тем сильнее Эймонд чувствовал не облегчение, а злую, сжимающую грудь необходимость сдерживаться.       Он ненавидел это ещё до того, как увидел стены. Ненавидел, что не может просто опуститься во двор, ворваться внутрь и выкрикнуть её имя так, будто имеет на это право. Ненавидел трубы, которые должны были возвестить о прибытии принца, людей, которым требовалось время выстроиться, ворота, которые открывались не тогда, когда он хотел, а тогда, когда замок соизволял признать его гостем. Вся эта учтивая медлительность казалась издевательством: Лианна была где-то здесь — или должна была быть здесь, — а между ним и правдой снова вставали чужие правила.       Он должен был хотя бы попытаться сделать вид что, прибыл говорить о верности, о Долине, о клятвах, о выборе дома Аррен в надвигающейся войне. Позволить им думать, будто Вхагар появилась над их стенами из-за Рейниры, из-за политики, из-за страха Короны потерять ещё один великий дом. Всё это было правдой настолько, насколько ложью. Долина действительно имела значение. Аррены действительно сделали выбор. И всё же ни клятвы, ни письма, ни штандарты не были причиной, по которой он гнал драконицу сквозь утренний холод.       Причина имела рыжие волосы, серо-голубые глаза и россыпь акварельных веснушек на плечах.       Орлиное Гнездо встретило его не гостеприимством, а высотой.       Замок стоял над миром так, будто сам выбрал быть дальше от человеческого тепла. Камень был светлым, холодным, обманчиво чистым; ветер проходил по стенам с таким звуком, словно шептал предостережения тем, кто ещё не понял, куда попал. Когда Вхагар опустилась на площадку, гул прошёл по камню, и люди у ворот отступили почти одновременно. Они кланялись, как полагалось, но лица их оставались напряжёнными. Не от простого почтения. От страха, который уже успел узнать причину.              Аррены вышли навстречу быстро, даже слишком быстро. Все члены дома выглядели встревоженно, их взгляды то и дело косились на древнюю драконицу. Они явно думали о том, что легко было выбирать сторону, пока основной довод был далеко.       Эймонд обвёл взглядом всех присутствующих, но Лианны среди них не было.       Леди Джейн Аррен поклонилась ровно настолько, насколько требовало положение: не униженно, но достаточно глубоко, чтобы никто не мог назвать приём оскорблением.       — Ваше высочество, — произнесла она. — Орлиное Гнездо приветствует вас. Должна признать, ваше прибытие стало для нас неожиданностью.       Эймонд остановился на таком расстоянии, чтобы не выглядеть ни просителем, ни захватчиком. Ветер ещё трепал край его плаща, Вхагар за спиной дышала тяжело и глухо, и каждый человек у ворот, как бы старательно ни держал лицо, помнил о её присутствии.       — Я прибыл с официальным визитом, — произнёс он ровно. — И с личным вопросом.       Молчание получилось коротким, но слишком внимательным. Леди Аррен первой вернула лицу подобие спокойствия.       — Если Корона желает обсудить позицию Долины, я полагаю, подобные разговоры требуют писем, печатей и присутствия лорда-хранителя.       — Позиция Долины мне известна.       Эймонд сказал это без нажима, почти равнодушно, и именно это, кажется, смутило их сильнее прямой угрозы. Они ждали спора. Возмущения. Хотя бы намёка на то, что Вхагар прилетела подкреплять доводы Короны огнём. Но он не дал им привычного хода.       — Я не привёз письма с просьбой передумать, — продолжил он. — И не намерен обсуждать клятвы вашего дома у ворот.       Глава дома Аррен медленно прищурилась.       — Тогда официальный повод вашего визита?       — Леди Лианна Аррен была возвращена из Красного Замка под защитой принца Дейрона Таргариена, по распоряжению королевы. Пока она находилась при дворе, её безопасность считалась заботой Короны. Я хочу удостовериться, что она прибыла сюда живой, невредимой и принятой своим домом должным образом.       Вот теперь тишина изменилась.       Не резко. Не так, чтобы кто-то неопытный заметил. Но Эймонд заметил. Один из младших лордов слишком быстро отвёл взгляд. Женщина у дверей едва заметно сжала руки. Стражник у стены переставил пальцы на древке копья, будто ему вдруг стало некуда деть ладонь.       Леди Аррен ответила не сразу.       — Леди Лианна вернулась под защиту своего дома, ваше высочество.       — Это не ответ.       Ветер прошёл между ними резче, и несколько плащей дрогнули.       — Она прибыла сюда? — спросил Эймонд.       — Прибыла.       — Невредимой?       Новая пауза. Слишком малая для прямого обвинения, но достаточная для подозрения.       — После перелёта она была утомлена, — сказала леди Аррен. — Но здорова.       Эймонд смотрел на неё не мигая.       — Тогда я желаю её видеть.       Вот теперь официальный визит закончился, и начался личный вопрос.       Джейн Аррен медленно выпрямилась, будто только что поняла, что разговор обошёл её защиту и вошёл туда, куда она не собиралась пускать принца.       — Боюсь, это невозможно.       Эймонд не двинулся.       — Почему? — его голос был ровным, словно он говорит о чем-то действительно чисто формальном. Нельзя было дать им понять, насколько для него это важно.       — Леди Лианна не пожелала оставаться в Орлином Гнезде после возвращения.       Слова прозвучали достаточно гладко, чтобы быть подготовленными.       — Не пожелала?       — Она отбыла почти сразу. Не сочла нужным объяснить своё решение и не сообщила, куда направляется.       Слова были сказаны столь спокойно, что можно было бы легко поверить в их правдивость. Возможно, они даже оставили в ней достаточно пустот, чтобы потом назвать их правдой. Ложь была в том, как люди вокруг перестали дышать свободно. В том, как леди Аррен произнесла «не пожелала» слишком ровно, будто речь шла о капризной гостье, а не о девушке, которую совсем недавно вернули домой под королевским сопровождением.       Эймонд почувствовал, как ярость поднимается медленно, густо, почти сладко. И удержал её. Сейчас нельзя было жечь мост, пока он ещё не знал, куда тот ведёт.       — Леди из древнего дома возвращается домой на драконе принца крови, — произнёс он тихо. — И в тот же день исчезает из Орлиного Гнезда, не сказав никому, куда направляется.       Леди Аррен выдержала его взгляд, но кожа у её виска дрогнула.       — Так нам сообщили.       — Сообщили? Кто? — принц сыграл невероятно безобидное удивление.       — Её люди.       — У неё были люди?       Вопрос прозвучал почти мягко. Хищная улыбка на миг дёрнула уголки его губ. Вот теперь их ложь была настолько очевидна, что больше давить было бессмысленно.       Леди Аррен впервые не нашла ответа сразу.       — Я проделал долгий путь. Мне потребуются покои и отдых. Надеюсь, вы не откажете мне в долинском гостеприимстве?       Это была не просьба. И не совсем угроза. Пока.       Леди поклонилась после слишком долгой паузы.       — Разумеется, ваше высочество. Орлиное Гнездо окажет вам всё должное гостеприимство.       Эймонд посмотрел на неё ещё мгновение, затем перевёл взгляд на светлые стены замка.       — Я на это рассчитываю.       Его провели внутрь. Камень Орлиного Гнезда отзывался под шагами сухим эхом; коридоры были чистыми, светлыми и до странности пустыми, будто замок заранее убрал всё живое с его дороги. Покои, которые ему предоставили, оказались достойными, просторными, безупречно подготовленными. Но в них не было ничего нужного. Ни следа Лианны, ни её запаха, ни того едва уловимого чувства воды в воздухе, которое он начал замечать рядом с ней слишком поздно, чтобы назвать это фантазией.       Когда дверь закрылась, Эймонд остался один.       Он снял перчатки, положил их на стол и подошёл к окну. За ним облака клубились ниже стен, превращая пропасть в белое, беспокойное море. Где-то там, под этой пеленой, были дороги, тропы, тайные ходы, места, куда можно увезти человека и назвать это его собственным решением.       — Я найду тебя, — сказал он тихо в пустую комнату.       И отступать не собирался.

***

      Весь остаток вечера Эймонд вёл себя безупречно. Ровно настолько, чтобы никто не смог обвинить его в грубости, и ровно настолько, чтобы каждый рядом с ним чувствовал: эта безупречность держится на слишком тонкой грани. Он присутствовал за столом, принимал положенное гостеприимство, отвечал на вопросы коротко, почти вежливо. Позволял разговору идти вокруг себя и слушал не слова, а паузы.       Аррены держались плохо.       Не настолько, чтобы это бросалось в глаза каждому, но достаточно для него. Слишком быстро сменялись слуги. Слишком часто взгляд старшего лорда уходил к дверям. Слишком аккуратно обходили имя Лианны, словно само его звучание могло треснуть в воздухе и выдать то, что они прятали. За столом говорили о погоде в горах, о дорогах, о трудностях перелёта через Долину. О чём угодно, кроме девушки, ради которой он прилетел на крупнейшем драконе в мире и теперь сидел среди них так спокойно, будто не видел, как у них дрожит ложь под кожей.       К ночи замок начал уставать от собственного притворства.       Это было подходящее время.       Эймонд вышел из покоев без шума, в тёмном плаще, без сопровождения. Орлиное Гнездо ночью было другим: не гордым и светлым, а узким, гулким, полным сквозняков и шорохов. В таких местах правда часто жила не в залах и не у господских дверей. Правда пряталась там, где люди грели руки у очага, чистили ножи, перебирали бельё и говорили вполголоса, думая, что камень умеет хранить чужие тайны.       Кухня ещё не спала.       Там было тепло, пахло хлебом, травами, дымом и усталостью. Несколько слуг поспешно опустили глаза, увидев его у входа, но он не смотрел на них. Его внимание привлекла маленькая пожилая женщина у дальнего стола. На вид ей было под шестьдесят, седые волосы спрятаны под чепец, простое тёмное платье было заплатанным, но аккуратным. Она сидела в стороне, перебирая сухие листья дрожащими пальцами. Движение было привычным, почти машинальным: отделить стебель, отложить листья, стряхнуть крошево в маленькую глиняную миску. Но пальцы её дрожали. А по морщинистой щеке медленно скатилась слеза и упала прямо на россыпь шалфея.       Женщина тут же стёрла её тыльной стороной ладони.       Слишком поздно.       Эймонд остановился напротив.       Она не подняла головы, только сильнее сжала травы в пальцах, ломая сухие листья в пыль. Когда он произнёс имя Лианны — тихо, почти беззвучно, — женщина вздрогнула так, словно услышала не имя, а удар.       — Ты знала её.       Старуха долго молчала. Потом подняла глаза. Покрасневшие, влажные, полные того горя, которое слишком долго запрещали показывать.       — С самого детства, милорд.       Этого хватило.       Он сел напротив, хотя не собирался. Не как принц перед служанкой. Как человек, которому нужна была не формальная правда, а та, что остаётся у старых женщин, когда все остальные предпочитают удобную ложь.       — Где она?       Старуха сжала пальцы так крепко, что сухие травы рассыпались у неё на коленях.       — Не могу сказать.       Эймонд не двинулся.       — Не можешь или не хочешь?       — Если бы могла — сказала бы до того, как вы спросили.       Голос её сорвался, но взгляд не ушёл. И в этом было больше храбрости, чем во всём дневном приёме Арренов.       — Они забрали её быстро. Слишком быстро. Она едва успела войти в свою комнату после перелёта, а уже велели собираться. Никого к ней не пустили толком. Меня тоже… — старуха сглотнула, и лицо её болезненно сморщилось. — Я только руки ей успела поцеловать. Как девочке. Глупо, правда? Она уже леди, а я всё помню, как она маленькая сидела у окна и делала вид, что не плачет.       Эймонд почувствовал, как в нём что-то сжалось до боли.       — Кто приказал?       Старуха посмотрела в сторону коридора, будто даже кухня могла иметь уши.       — Здесь редко говорят одно имя, когда виноваты многие.              Он понял: семья. Дом.       Те, кто однажды уже отдали её как залог и теперь получили обратно как неудобное напоминание о собственном страхе.       — Она жива? — спросил он.       Вопрос вышел тише, чем он хотел.       Старуха закрыла глаза. И от этого в нём сразу стало холодно.       — Я не знаю, милорд.       На мгновение весь шум кухни исчез. Остался только огонь в очаге и сухой шорох трав под её пальцами.       — Но вы можете узнать больше, чем я, — добавила она едва слышно. — Только не у господ. Они скажут вам то, что уже сказали.       — У кого?       Старуха поднялась с трудом. Не ответила сразу, только жестом велела ему следовать. Они прошли узким коридором до маленькой комнаты в стороне от кухонь — такой скромной, что её можно было принять за кладовую, если не знать, что кто-то мог прожить здесь годы.             Кровать, стол, окно, несколько полок. Ничего лишнего. Всё на местах.       Комната Лианны.       Не та, что ей могли бы дать как дочери древнего дома. Та, в которой удобно держать человека, которому не положено занимать много пространства.       Эймонд стоял посреди неё молча.       Он не нашёл там её присутствия. Только отсутствие — ровное, вычищенное, привычное.       Такое, будто и в детстве её учили исчезать заранее, чтобы потом никому не пришлось убирать следы.       Старуха подошла к столу и провела ладонью по краю.       — Она всегда всё складывала аккуратно. Даже игрушки. Даже ленты. Будто боялась, что кто-нибудь скажет: слишком много.       Эймонд не ответил. Если бы ответил, голос мог выдать больше, чем следовало.       Старуха повернулась к нему.       — Послушайте в казармах, милорд.       Она сказала это почти беззвучно. Эймонд посмотрел на неё, не понимая.       — Почему там?       Старуха побледнела.       — Потому что господа умеют молчать. Солдаты — хуже.       И больше не сказала ничего, но этого оказалось достаточно.

***

      В казармы он пошёл не сразу. Сначала вернулся в предоставленные ему покои. Не потому, что сомневался, а потому что теперь каждое движение должно было быть точным. Орлиное Гнездо уже знало, что он ищет. Если он начнёт метаться, ему подставят новые ложные следы. Если сорвётся — спрячут тех, кто проговорился, и закроют все двери, кроме тех, которые ведут к приличным объяснениям.       Он ждал.       Час. Другой.       Когда замок окончательно провалился в ночь, а сторожа начали говорить между собой тише и грубее, Эймонд снова вышел. Даже в тёмном плаще он не мог стать незаметным до конца. Слишком высокий, слишком прямой, слишком не здешний. Но иногда людям достаточно не увидеть лица, чтобы убедить себя, будто они ничего не видели.       Казармы жили своей ночной жизнью: жар очага, запах пота, металла, кислого вина, грубый смех, от которого стены казались ниже. Эймонд остановился у входа в общий зал, в тени, где свет не доставал до лица, и стал слушать.       Сначала говорили о дороге. Потом о карауле. Потом о какой-то девке из деревни ниже по склону. Смех становился громче, слова — грязнее, и он уже почти решил, что пришёл слишком рано или слишком поздно, когда один из солдат произнёс имя не полностью, а так, как произносят имена тех, кого считают вправе уменьшать.       Леди Ли.       Кровь в нём стала холодной.       — Да что ты знаешь, — протянул другой. — Она всегда была гордая. Тихая, но гордая.       — Тихие ломаются легче, — отозвался третий, и за столом кто-то захохотал.       Эймонд не двинулся.       Даже когда следующее слово ударило так, что рука сама потянулась к рукояти меча.       Они говорили не прямо. Не так, чтобы каждый обрывок можно было положить перед судом и назвать доказательством. Солдаты редко говорят для суда. Они бросали грязные намёки, обрывки, смешки, чужие предположения, и в каждом было достаточно мерзости, чтобы понять: с Лианной случилось не просто возвращение домой. Не просто семейная ссора. Не просто новая клетка.       Кто-то за столом сказал о командире гарнизона.       Не с осуждением. С завистью.       Эймонд почувствовал, как мир сужается до одной точки.       Он видел их мёртвыми. Не образно, не в порыве. Ясно. Подробно. Знал, кому сначала сломать пальцы, кто первым заговорит, кто будет молить быстрее, кто попытается выторговать жизнь чужой правдой. Ярость поднималась так чисто, так правильно, что почти казалась облегчением. Почти.       Именно поэтому он не дал ей власти.       После Штормового Предела он слишком хорошо знал цену мгновению, когда хочешь только напугать, только заставить запомнить, только вернуть миру боль, которую он заслужил.       Лианна была где-то здесь.       Живая или раненая.       Спрятанная. Запертая. Испуганная.       И если он сейчас превратит казармы в бойню, правда утонет в крови раньше, чем приведёт его к ней.       Он заставил себя дышать.       Медленно.       Один вдох. Ещё один.       За столом снова рассмеялись.       — Такая красота без защитников, — сказал кто-то. — Грех было бы…       Дальше Эймонд слушать не стал.       Не потому, что не выдержал. Потому что уже знал достаточно. А может и то и другое.       Он вышел так тихо, как пришёл. Только в коридоре, где темнота скрывала лицо, позволил себе на мгновение упереться рукой в каменную стену. Камень был холоден. Хорошо. Холод помогал не убить первого встречного.       Командир гарнизона.       Теперь у правды появилось лицо.

***

      Долго искать его не пришлось. Такие люди редко прячутся. Они ходят открыто, уверенные в собственном праве занимать место, брать слово, касаться чужих судеб и не ждать за это расплаты. Эймонд видел его ещё днём: крепкий, широкоплечий, с прямой спиной и движениями человека, который получил свой пост не только родством. Хороший воин. Это было видно по тому, как он держал плечи, как стоял у стены, как смотрел на Вхагар не без страха, но и без трусливой суеты.       От этого Эймонду стало только холоднее.       Он ждал до глубокой ночи.       Капитан вышел на обход один — самоуверенно, почти вызывающе, как человек, привыкший доверять своим рукам и имени. Это было даже слишком удачно, словно сам Неведомый благоволил принцу в эту ночь. Галереи были пусты, факелы горели редко, ветер стонал где-то в узких прорезях стен. Эймонд позволил ему пройти мимо, затем шагнул из тени.       Мужчина обернулся сразу. Рука легла на рукоять меча быстро, правильно. По лицу его скользнуло узнавание, затем настороженность — быстрая, слишком живая, чтобы быть простым удивлением.       — Ваше высочество.       В голосе было уважение к титулу, но не к человеку. Уже этого хватило бы, чтобы понять: он слишком уверен в себе.       Эймонд смотрел на него молча.       Одной этой тишины оказалось достаточно, чтобы лорд-командующий понял: принц пришёл не случайно. Не заблудился. Не ищет беседы. Не нуждается в проводнике.       — Вы поздно вышли, — сказал мужчина, осторожно подбирая голос между почтением и вызовом.       Эймонд сделал шаг ближе.       — Где она?       Вопрос прозвучал тихо, но всё в лице командующего изменилось.       — Если вы говорите о леди Аррен, — начал он, — вам следует обратиться к её семье.       — Я не спрашивал, к кому мне обратиться.       Мужчина замолчал.       Эймонд сделал ещё один шаг. Между ними оставалось достаточно места для меча, но уже слишком мало для лжи.       — Ещё раз — где она?       Лорд-командующий усмехнулся. Неуверенно, почти зло — как человек, который ещё надеется превратить страх в дерзость. Потом сталь вышла из ножен.       В следующую секунду коридор наполнился звоном. Первый удар был проверкой, второй — уже намерением. Капитан бил хорошо: коротко, сильно, без лишней красоты. Он не был придворным мальчишкой, учившимся владеть мечом ради турниров. Он знал вес оружия, знал расстояние, знал, как заставить противника отступить туда, где каменная стена станет третьей рукой в бою.       Но Эймонд не отступал.       В нём не было той горячей ярости, которая ослепляет. После слов в казармах она стала другой — тихой, собранной, беспощадной. Он бил не для того, чтобы выплеснуть боль. Он бил, чтобы пройти дальше.       Клинки сходились слишком близко. Искры на миг освещали лица: сосредоточенное, напряжённое лицо капитана и лицо Эймонда, неподвижное настолько, что это было страшнее любого гнева. Один выпад противника оказался быстрее предыдущих; сталь скользнула по рукаву принца, почти задев кожу. Эймонд даже не взглянул на порез. Развернул кисть, отбил следующий удар вниз, шагнул внутрь защиты.       Капитан понял слишком поздно.       Удар по запястью. Подсечка. Глухой звук тела о камень.       Меч Эймонда лёг ему на горло.       На этот раз тишина была полной.       Капитан тяжело дышал, но попытался усмехнуться. Неплохая попытка. Упрямая. Почти достойная лучшего человека.       — Вот, значит, зачем принц Таргариен бродит по чужому замку ночью.       Лезвие чуть глубже прижалось к коже.       — Говори.       Он молчал. Секунду. Две.       Эймонд медленно наклонился, и теперь между ними не осталось ничего, кроме стали и дыхания.       — Я уже слышал достаточно, чтобы убить тебя, — сказал он тихо. — Не заставляй меня решать, сколько времени это займёт. Усмешка на лице капитана дрогнула. Мужчина сглотнул. Кровь выступила тонкой линией там, где меч касался кожи.       — Я знал её с детства. Все знали. Она ходила по этим коридорам так тихо, будто боялась разбудить сам камень. Никто на неё не смотрел. Или делал вид, что не смотрит. А я смотрел.       Эймонд не моргнул.       — Когда её вернули, я подумал… — капитан запнулся, и в этом запинании не было раскаяния. Только попытка подобрать слова, которые не сделают его мерзость слишком очевидной. — Её дом уже отдал её однажды. Потом принял обратно так, будто она принесла с собой чужую грязь. Никто не пришёл. Никто не спрашивал, хочет ли она есть, спит ли, плачет ли. Они все просто закрыли двери. Лезвие дрогнуло у его горла.       — И ты решил открыть свою?       Капитан посмотрел на него снизу вверх. В его взгляде наконец появилась не бравада, а страх.       — Я хотел её всегда.       Слова повисли между ними липко, тяжело, отвратительно спокойно.       Внутри Эймонда стало пусто.       Ни крика. Ни вспышки. Только ясность, такая холодная, что она почти не принадлежала живому телу.       — Где она?       Капитан закрыл глаза.       — Небесные камеры. Верхний ярус. Крайняя.       Небесные камеры.       Эймонд знал это название. Даже в Красном Замке слышали о красивой жестокости Долины: о комнатах без решёток, где вместо замка была высота, вместо цепей — пропасть.              Принц не сразу убрал меч. На мгновение капитан, кажется, решил, что выжил. Это была последняя ошибка. Внезапно, Эймонд наступил сапогом ему на рот, чтобы крик не привлек много внимания. И резко, точным движением вонзил клинок. Лезвие прошло точно межу нагрудником и наплечником. Он пригвоздил ублюдка к полу, как сделал бы с бегущим по столу тараканом. Мужчина закричал, но звук вышел глухой и булькающий, он закашлялся.       Кажется, Эймонд сломал ему зуб. Ой.       Принц убрал ногу, и стражник тут же отвернул голову вбок, его вырвало. Эймонд достал кинжал, отрезал часть плаща воина, и затолкал ему в кровоточащий рот, словно кляп.       Он не собирался убивать его быстро, нет-нет-нет. Командующий спасётся от мучений, только если он быстро отключится, но допустить такое было бы жаль. Первым Эймонд вонзил кинжал прямо в его мужскую суть, пощёчиной пытался удержать корчащееся насекомое от забвения. В целом принцу было всё равно, когда тот умрёт, но хотелось, чтобы перед этим он получил побольше возмездия. Следующей командующий лишился руки, и более не выдержал. Эймонд скинул его труп вниз с замковой стены, плюнув вдогонку.       Путь теперь был ясен — принц направился к Небесным Камерам.