Дождь, что разжигает Пламя

      Эймонд не вернулся сразу. Не потому, что не знал дороги к Красному Замку. Вхагар могла бы донести его туда за считанные часы, и каждый поворот её огромных крыльев будто сам предлагал это: обратно, к стенам, к приказам, к матери, к Совету, к тем лицам, которые уже научились бы смотреть на случившееся как на начало войны. Но первые сутки Эймонд не мог заставить себя повернуть к дому. Слишком скоро. Слишком просто. Слишком невыносимо было представить, как кровь в буре станет словами в зале.       Он держался побережья, потом ушёл вглубь земель, туда, где под крыльями тянулись пустоши, мокрые леса и редкие дороги. После шторма воздух оставался тяжёлым, но дождь уже не лил бесконечно: иногда небо прояснялось на несколько часов, открывая бледное солнце, иногда всё снова затягивалось серой влажной дымкой. Мир, к его почти злому удивлению, продолжал быть обычным. Внизу пахали поля, дымили деревни, на дорогах двигались повозки, и люди, наверное, ещё не знали, что в небе над ними уже началась война.       Эймонд почти не говорил даже с самим собой.       Он спал урывками, когда усталость становилась сильнее мысли. Ел то, что удавалось достать без лишних вопросов: чёрствый хлеб, холодное мясо, кислое вино из дорожной харчевни, где никто не поднял глаз достаточно высоко, чтобы узнать принца под капюшоном. Иногда он просто сидел рядом с Вхагар на камнях, пока драконица дремала, огромная, древняя, спокойная в своей нечеловеческой правоте.       В первые часы он пытался ненавидеть её.       На второй день понял, что это слишком удобно.       Вхагар была Вхагар. Драконом. Войной, получившей тело задолго до его рождения. Она ответила на огонь так, как отвечают существа её крови и века.              Он сам был виноват в этом.       Эта мысль больше не резала так, как в первые часы. К третьему дню она стала тупее, тяжелее, вошла глубже. Эймонд перестал возвращаться к каждому мгновению погони, словно мог найти там другую развязку, если посмотрит достаточно внимательно. Другой развязки не было. Не теперь. Люцерис Веларион был мёртв. Арракс — тоже. Рейнира узнает или уже узнала. Деймон, услышав, не станет искать различий между намерением и итогом. Мир тем более не станет.       К третьему дню он уже не повторял себе, что не хотел. Это оставалось правдой, но больше не спасало. Он смирился не с тем, что сделал, а с тем, что это теперь будет жить вместе с ним.       И всё же к Красному Замку он не летел.       Не из-за матери. Не из-за Совета. Не из-за Деймона и не из-за Рейниры, хотя мысль о них стояла где-то на краю сознания тяжёлой, неизбежной тенью.       Из-за Лианны.       Он не знал, как сказать ей.       Перед матерью можно было молчать. Перед Отто — стоять прямо. Перед Эйгоном — выдержать насмешку или угрозу, смотря что он выберет первым. Даже перед Рейнирой, если бы судьба вдруг поставила его перед ней, Эймонд знал бы, как держать лицо человека, который уже не имеет права просить милости.       Но перед Лианной он не знал, как быть.       За эти дни он выстроил разговор десятки раз. Не красивый — красивое было бы оскорблением. Просто правдивый. Он пытался начать с Штормового Предела, с Борроса, с появления Люка, с бури. Потом отбрасывал всё это, потому что в конце всё равно оставалась одна фраза, от которой не было укрытия: Люк мёртв, и я был там.       Иногда в воображении Лианна слушала молча. Иногда задавала вопрос, на который у него не находилось ответа. Иногда отступала на шаг — всего на один, но этого хватало, чтобы между ними снова вырос весь Красный Замок, весь мир, вся разница между человеком, которого она выбрала ночью, и тем, кем он стал в буре.       Страх её осуждения был странным. Не похожим на страх перед наказанием. Наказание он мог вынести. Ненависть семьи — тоже. Семья могла проклинать, обвинять, использовать, но их кровь всё равно держала их в одной клетке. Лианна же была не кровью и не долгом.       Она была выбором.       И потому могла уйти.       Эймонд понял, что именно это и держит его в небе: не вина перед мёртвым мальчиком — с ней он уже начинал учиться жить, как учатся жить с рубцом, — а ужас перед тем, что живая женщина, однажды посмотревшая на его шрам без отвращения, теперь может увидеть в нём не рану, а опасность.       На рассвете четвёртого дня он всё-таки повернул Вхагар к Королевской Гавани.       Не потому, что нашёл слова.       Потому что молчание уже стало трусостью.

***

      Красный Замок встретил его не облегчением, а напряжением, которое успело впитаться в камни.       Едва Вхагар опустилась за стенами, Эймонд понял: весть уже пришла. Не вся, возможно. Не точная. Но достаточно страшная, чтобы стража у драконьих дворов смотрела на него слишком быстро и тут же отводила глаза, чтобы слуги исчезали с пути ещё до того, как он успевал приблизиться, чтобы в коридорах возникала та особая тишина, в которой люди знают больше, чем им позволено произносить.       Его ждали.       Алисента была бледна так, словно за эти дни тоже не спала. Отто выглядел не разъярённым — хуже. Собранным. В его молчании уже шёл счёт: сколько времени до ответа Рейниры, сколько лордов дрогнет, сколько писем нужно отправить до полудня, как превратить катастрофу в линию обороны. Кристон стоял у стены, напряжённый, с лицом человека, который готов защищать его от всего мира и одновременно не знает, от чего именно теперь нужно защищать.       Эйгон сидел чуть в стороне.       В новом короле было что-то неуместно живое на фоне этой тяжёлой комнаты. Он не выглядел потрясённым так, как должен был бы. Не радовался, нет, не открыто. Но в его глазах скользило странное, почти жадное внимание — то самое, с которым он наблюдал за чужим падением, если падение обещало развлечь его дольше обычного.       Эймонд стоял прямо и отвечал только тогда, когда вопрос требовал ответа.       Да, Люк был в Штормовом Пределе.       Да, Боррос принял сторону короны.       Да, в небе была погоня.       Нет, он не приказывал Вхагар.       Нет, это не вернёт мальчика.       Последнее он не сказал вслух. Но, кажется, мать услышала именно это, потому что на миг её лицо дрогнуло не гневом, а тем ужасом, который приходит, когда женщина видит не политическое последствие, а собственного сына на краю пропасти, куда сама же жизнь его вела слишком долго.       Потом и это исчезло. Остались приказы. Письма. Охрана. Драконий Камень. Возможный ответ. Война, которая больше не была словом в будущем времени.       Эймонд принимал всё молча. Не оправдывался. Не просил понять. Не пытался сделать свою вину меньше, чем она была. Когда разговор наконец выдохся — не закончился, нет, такие разговоры не заканчиваются, они только уходят в стены и возвращаются новыми приказами, — он поклонился ровно настолько, насколько требовал долг.       И ушёл.       Путь к покоям Лианны он помнил слишком хорошо для человека, который никогда не должен был знать его наизусть.       В коридорах было светло, но ему всё равно казалось, что он идёт ночью. Каждый поворот приближал не к комнате, а к приговору, который он сам просил себе вынести. За эти дни он столько раз представлял этот миг, что теперь реальность казалась почти неловкой: камень под ногами, факел у арки, служанка, поспешно отступившая в сторону, собственная рука, которая на миг замерла перед дверью.       Он не постучал сразу.       Сначала стоял и слушал. Как будто мог услышать её дыхание сквозь дерево. Как будто за дверью могла быть она — живая, настоящая, сердитая, испуганная, какая угодно, только там. Если она здесь, подумал он, ещё не всё потеряно.       Он поднял руку.       Постучал один раз.       Тихо.       Ответа не было.       Эймонд толкнул дверь.       Комната встретила его пустотой.       Не той временной пустотой, когда человек вышел на прогулку или задержался у септы. Другой. Слишком аккуратной. Слишком вычищенной. Кровать была застелена так ровно, будто на ней давно никто не спал. Стол пустовал. На кресле не было оставленной наспех шали. Сундуки у стены были открыты — пустые, как вскрытые раковины.       Он вошёл медленно.       Сначала разум отказался понять.       Потом понял слишком быстро.       Её не было.       И её вещей не было.       Эймонд подошёл к столу, будто на нём могла остаться записка, шпилька, лента, хоть что-то, что докажет: она не исчезла полностью. Ничего. Только чистое дерево и слабый запах пыли, поднятой поспешной уборкой. Он открыл один сундук, хотя видел, что он пуст. Провёл рукой по внутренней стенке. Дерево было холодным.       Кто-то вошёл сюда.       Собрал её вещи.       Закрыл её жизнь в этом замке так быстро, как закрывают комнату после болезни.       Он вышел из покоев не сразу. Несколько мгновений ещё стоял у двери, чувствуя, как в груди поднимается не крик и не ярость — что-то хуже. Тишина. Такая же, как после смерти Люка. Только теперь в ней не было бури, которая могла бы взять часть звука на себя.       Потом он развернулся.       Первую служанку он остановил у поворота. Девушка побледнела прежде, чем он успел произнести хоть слово.       — Леди Аррен, — сказал он.       Служанка опустила глаза.       — Я не знаю, ваше высочество.       Ложь была такой тонкой, что её почти можно было пожалеть.       — Где она?       — Мне велели… я только…       Он сделал шаг ближе.       — Кто велел?       Служанка уже дрожала. Не от его гнева даже, а от того, что в Красном Замке иногда опаснее всего знать ответ.       — Королева, ваше высочество. Люди королевы. Её вещи собрали почти сразу после вашего отлёта.       Пока он летал над пустошами, репетируя разговор, которого боялся больше смерти, её уже не было.       — Куда?       Служанка покачала головой, почти плача.       — Не знаю. Клянусь.       Он отпустил её.       Не потому, что поверил в незнание, а потому что следующая секунда могла сделать его жестоким к человеку, который был всего лишь слабым звеном чужого приказа.       Он пошёл дальше быстро, но не побежал. Ещё нет. Ярость внутри поднималась, но после Штормового Предела она уже не казалась ему спасением. Она была опасностью. Он чувствовал её и от этого становился ещё холоднее.       У галереи, где свет падал из высоких окон на серый камень, его ждал Эйгон.       Или делал вид, что просто оказался там.       Король стоял у колонны с кубком в руке, хотя время было слишком ранним даже для него. На лице — усталость после дурных новостей, в глазах — то самое живое, почти насмешливое внимание. Он смотрел на Эймонда так, будто давно ждал, когда младший брат наконец дойдёт до нужной двери и найдёт за ней пустоту.       — Ты вернулся, — сказал Эйгон. — Как трогательно. Мы уже начали думать, что ты решил продолжить семейную традицию и исчезнуть в самый неудобный момент.       Эймонд остановился.       — Где она?       Эйгон сделал вид, что не понял.       — Кто?       Эймонд посмотрел на него. Просто посмотрел. Без движения к мечу, без шага вперёд. И от этого улыбка Эйгона стала тоньше.       — Ах, леди Аррен.       Он произнёс её имя почти легко. Слишком легко.       — Где она? — повторил Эймонд.       — Вероятно, там, где ей и следовало быть. Дома. Если, конечно, ничего не случилось в пути. Я не слежу за каждой рыжей девицей, которую ты пугаешь своей преданностью.       Пальцы Эймонда медленно сжались.       — Что ты сделал?       Эйгон откинул голову к каменной колонне и посмотрел на него с почти ленивым любопытством.       — Я? Ничего. Я король, брат. Мне теперь необязательно всё делать самому. Достаточно иногда сказать правильному человеку правильную вещь.       Эймонд сделал шаг.       Эйгон не отступил, но по его глазам было видно: он заметил движение и получил от него ровно то удовольствие, за которым пришёл.       — Ты убедил мать отослать её.       — Убедил? Нет. Матушка сама умеет бояться. Я лишь напомнил ей, чего именно стоит бояться.       — Лианна не имеет к этому отношения.       Эйгон усмехнулся.       — Нет? — он откинулся на колонну, всё ещё держа кубок так, будто разговор был забавой за столом. — Я знаю, как ты смотришь на людей, которых хочешь убить. И знаю, как ты смотришь на тех, кого хочешь оставить себе. Разница, признаться, небольшая. Но она есть.       Удар был точным.       Не потому, что Эйгон понимал любовь. Он, возможно, вообще не знал, что с ней делать, если она не приходила к нему в виде тела, вина или восхищения. Но он умел видеть жадность. Умел узнавать желание обладать. И то, что в Эймонде было не только этим, не делало его менее заметным для брата.       — Ты не знаешь, о чём говоришь, — сказал Эймонд.       — Разумеется. Я же всего лишь пьяный король, который случайно заметил, что его младший брат смотрит на заложницу из Долины так, будто готов перегрызть горло любому, кто поставит её не туда.       Эймонд оказался перед ним быстрее, чем Эйгон, вероятно, рассчитывал. Кубок дрогнул в его руке, вино плеснуло на камень.       — Не называй её так.       На миг в глазах Эйгона мелькнул страх. Настоящий, быстрый, почти детский. Потом он спрятал его за улыбкой — злой, жалкой и королевской только потому, что теперь никто не смел назвать её жалкой вслух.       — А как мне её произносить? Как твою тайну? Твою слабость? Твою маленькую бурю в красивом платье?       Рука Эймонда поднялась сама, но он остановил её раньше, чем пальцы сомкнулись на вороте брата.       Остановил. И эта остановка была почти болью.       Эйгон заметил. Улыбка стала шире.       — Вот видишь. Уже полезное влияние. Раньше ты бы ударил.       — Где она?       Теперь голос Эймонда был таким тихим, что Эйгон на миг перестал улыбаться.       — Я всего лишь посоветовал матери вернуть леди Аррен туда, где ей место. Разве не ты так любишь порядок?       Эймонд почувствовал, как мир на миг сузился до лица брата.       — Её место не тебе решать.       — А разве тебе? — Эйгон сделал шаг ближе сам, и в этом была не храбрость, а отчаянная королевская привычка путать власть с неуязвимостью. — Скажи мне, брат, когда именно ты получил право решать за женщин, которые волею случая подошли слишком близко? До или после того, как оставил девицу Баратеон рыдать о своей униженной чести?       Эймонд мог бы убить его.       Эта мысль пришла страшно спокойно. Один удар. Один неверный шаг. Один родственник уже мёртв в буре; другой стоит перед ним живой, пьяный, ядовитый, уверенный, что корона защитит его лучше всякой брони.       Эймонд медленно опустил руку.       Король смотрел на него с тем неприятным, почти трезвым вниманием, которое появлялось у него редко, но всегда в самые дурные минуты.       — Ты ведь хотел порядка, Эймонд. Вот он. Долина выбрала Рейниру. Леди Аррен больше не заложница, а сомнительная гостья. Матушка сделала то, что делают с сомнительными гостями в военное время. Убирают. Пока они не стали чьей-то причиной для глупостей.       Эймонд наконец понял всё до конца.       Не просто Алисента. Не просто политика. Не просто Аррены, вставшие не на ту сторону.       Эйгон увидел. Эйгон назвал. Эйгон направил материнский страх туда, где было больнее всего.       — Когда? — спросил Эймонд.       — Что?       — Когда её увезли?       Король чуть склонил голову, будто вспоминал не судьбу живого человека, а порядок блюд на вчерашнем ужине.       — Почти сразу после твоего вылета. Очень удачно, кстати. Вхагар только скрылась за тучами — и у матушки внезапно нашлись и решимость, и повод, и дракон поменьше.       Эймонд замер.       — Дракон?       — Дейрон прилетел утром. В честь твоей блистательной помолвки, если верить письмам. Бедняга, должно быть, рассчитывал на пир, а получил поручение отвезти чужую заложницу домой. Семья — это всегда праздник.       Кровь в висках ударила так сильно, что на миг Эймонд перестал слышать шум коридора.       — Дейрон увёз её?       — А кто ещё? Каретой до Долины было бы слишком долго, а матушка, как оказалось, очень торопилась проявить милость. Леди Аррен вернули под защиту её дома. Так это, кажется, называлось. Красиво, правда?       Эймонд сделал шаг ближе.       — Куда именно?       Эйгон наконец перестал улыбаться так широко. Вопрос был задан не о направлении. Это понял даже он.       — В Орлиное Гнездо, надо полагать. Или к Лунным Вратам, если погода в горах не позволила сесть выше. Не знаю, брат. Я не держал свечу над их полётом.       — Когда они вылетели?       — Я же сказал, у тебя рассудок помутился, или уши отказали? Почти сразу после тебя. К полудню она уже могла быть в Долине. К вечеру — дома.       Эймонд почувствовал, как внутри что-то холодеет.       Значит, пока он летел к Штормовому Пределу, пока говорил с Борросом, пока в буре ещё не случилось непоправимое, Лианну уже увозили из Красного Замка. Не после его исчезновения. Не из-за его молчания. Сразу. Быстро. Так, чтобы он не успел даже узнать.       Принц отступил от брата, резко развернулся, и уже успел сделать пару шагов, как насмешливый голос Эйгона остановил его:       — Она всё равно узнает.       — О мальчике, — продолжил Эйгон тише. — О драконе. О том, что ты сделал в буре. Можешь догнать её, можешь упасть на колени, можешь назвать это случайностью. Но она узнает. И тогда посмотрит на тебя так же, как все остальные.       Эймонд не повернулся.       Если бы повернулся, возможно, всё-таки ударил бы.

***

      Он не помнил, как оказался у драконьих дворов.       Путь распался на лестницы, коридоры, чьи-то испуганные лица, распахнутые двери, стражу, не решившуюся преградить ему дорогу. Внутри всё снова стало слишком ясным. Лианна ушла не потому, что узнала. Не потому, что отвернулась. Её отослали. Её снова переставили, как фигуру, пока его не было рядом, пока он боялся вернуться и сказать правду.       Эта мысль не избавляла от вины, но возвращала шанс. Он ещё мог найти её. Ещё мог сказать сам. Ещё мог услышать приговор из её уст, а не из ядовитого рта Эйгона.       Вхагар подняла голову, когда он приблизился. Древняя драконица ещё не успела как следует отдохнуть после предыдущих дней, но Эймонд уже тянулся к ремням, к седлу, к привычным движениям, которые тело знало лучше молитвы.       — Sōvēs.       Вхагар низко зарычала.       — Sir, Vhagar.       Через несколько минут Красный Замок остался под ними — холодный, каменный, полный людей, которые слишком легко называли чужую жизнь необходимостью. Впереди тянулась дорога на северо-восток, к Долине, к горам, к Орлиному Гнезду, к женщине, которую он боялся потерять сильнее, чем собственное имя.       На этот раз он летел не от вины.       Он летел к ней.

***

      Несколько дней назад       Эймонд вошёл к матери мокрый от дождя и грозы, принёс с собой запах Вхагар, ветра и неповиновения, а затем впервые сказал ей «нет» так, что это слово перестало быть вспышкой гнева и стало решением. После его ухода Алисента долго стояла в своих покоях, не двигаясь. На мраморе всё ещё темнели следы воды, оставленные его плащом. Они вели от двери к середине комнаты и обратно, будто сама буря вошла к ней, сказала всё, что собиралась, и вышла, не попросив дозволения.       Она смотрела на эти мокрые пятна почти с суеверной неприязнью.       Эймонд отказался.       Не просто возразил, не сорвался, не вспыхнул, как иногда бывало с юношами, которым кажется, будто воля — это громкий голос. Нет. Он отказался холодно, ясно, окончательно. Он говорил с ней не как сын, которого ещё можно убедить болью, долгом или материнским страхом, а как мужчина, уже нашедший точку опоры вне её власти.       Эйгон вошёл без стука.       Она даже не обернулась сразу. За последние дни в Красном Замке все двери открывались слишком часто и слишком резко; всякий раз за ними оказывались письма, вести, лица людей, которые ждали от неё решения. Но поступь старшего сына она узнала бы и среди шума битвы: слишком небрежная для короля, слишком уверенная для человека, который редко знал, куда идёт.       — Ты пьян? — спросила она, не глядя на него.       — Недостаточно для такого утра.       — Уходи, Эйгон.       — А я думал, королям не приказывают.       Только тогда Алисента повернулась. Усталость за эти дни сделала её лицо строже, тоньше, почти прозрачнее; зелёная ткань платья казалась слишком тяжёлой на плечах, но спина оставалась прямой. Эйгон заметил это, конечно. Он всегда замечал усталость других людей, если из неё можно было вытащить что-нибудь острое.       — Если ты пришёл забавляться, выбери другое время.       — Я пришёл помочь.       Он сказал это так небрежно, что она почти отказалась слушать. Эйгон умел быть особенно опасным именно тогда, когда казался пустым и праздным. Он прошёл к столу, взял один из пергаментов, даже не попытался прочесть, вернул на место и улыбнулся так, будто вся комната была устроена для его скуки.       — Что ты намерена делать с леди Аррен?       Алисента напряглась.       — С ней?       — С ней, с братцем, с его новым внезапным уважением к собственному выбору. Называй как хочешь.       — Леди Аррен не имеет отношения к помолвке с домом Баратеон.       Эйгон посмотрел на мать с почти ласковым удивлением.       — Правда? Забавно. Мне показалось, Эймонд думает иначе.       — Эймонд думает слишком многое, когда считает себя оскорблённым.       — Нет, матушка. Когда он оскорблён, он становится проще. Меч, глаз, долг, месть — всё это я понимаю. А вот сейчас он не проще. Сейчас он опаснее.       Алисента медленно выпрямилась.       — Ты ошибаешься.       Эйгон коротко усмехнулся и сел в кресло так свободно, будто не был королём в комнате королевы-матери, а всё ещё мальчишкой, пришедшим портить ей утро.       — Возможно, — легко согласился Эйгон. — Но ты ведь тоже видела.       Алисента не ответила.       — Он отказался от Баратеон не так, как отказываются от неудобной невесты, — продолжил он, и леность в его голосе стала почти неприятной. — Слишком лично. Слишком зло. Будто у него что-то отнимают, хотя формально ему как раз пытались что-то дать.       — Эймонд не любит, когда за него решают.       — Никто из нас не любит, матушка. Но не каждый после этого выглядит так, словно готов сжечь зал вместе с гостями. Я бы хотел ошибаться. Мне самому неприятно думать, что мой младший брат оказался романтичнее меня.       — Замолчи.       — Она была в его покоях?       Алисента резко обернулась.       Эйгон поднял обе руки, изображая невинность, но в глазах у него было слишком много удовольствия.       — Не смотри на меня так. Я не спрашиваю как септон. Мне всё равно, кто где проводит ночи, если это не моя постель и не моя жена. Хотя, учитывая наш дом, и это, наверное, спорно.       — Эйгон, — сказала Алисента почти угрожающе холодно.       Он усмехнулся, но отступил от шутки, будто на миг решил, что разговор всё-таки стоит довести до цели, а не испортить по дороге.       — Хорошо. Будем говорить как взрослые. Дом Аррен уже ответил?       Алисента не сразу произнесла:       — Долина склоняется к Рейнире.       — Склоняется? — Эйгон почти с жалостью посмотрел на неё. — Матушка, они уже выбрали. Просто сделали это достаточно благородно, чтобы ты могла ещё день называть это склонностью.       Она сжала пальцы на подоконнике.       — Лианна Аррен находится здесь как знак доброй воли.       — Нет. Заложник имеет смысл, когда кто-то боится его потерять. Аррены уже показали, что не боятся. Они выбрали Рейниру, хотя их драгоценная леди сидит у нас под носом. Значит, она не заложница.       Эйгон наклонился вперёд. Улыбка его стала тоньше.       — Она просто девушка из дома, который больше не наш.       Алисента молчала.       — И при этом, — мягко добавил он, — она становится чем-то для Эймонда.       Она ненавидела удовольствие, с которым он говорил. Ненавидела леность его позы, небрежность голоса, почти мальчишескую жестокость, с которой он ковырялся в чужой боли.       Но сильнее всего она ненавидела другое: в его словах был смысл.       Эймонд уже отказался от помолвки, которую Корона объявила перед всем двором. Он уже поставил свою волю выше решения Совета, выше осторожности, выше союза, который должен был удержать Штормовые земли. А если за этим решением стояла не только гордость, не только обида на мать, не только нежелание быть переданным Баратеонам как часть договора, а ещё и Лианна…       Тогда всё становилось опаснее.       После Мелеис Эймонд был нужен им как Вхагар.       После отказа от Флорис — тем более.       А человек, который нужен как оружие, не должен иметь место, куда может обернуться вместо приказа.       — Ты предлагаешь мне выгнать её? — спросила Алисента тихо.       — Я предлагаю вернуть её туда, где её дом наконец определился с верностью. Красиво. Законно. Почтительно. Скажи, что Корона не удерживает дочь Долины против воли её семьи. Скажи, что в нынешнем положении ей безопаснее дома. Ты же любишь такие слова.       Алисента резко повернулась к нему.       — Она невиновна.       Эйгон посмотрел на неё без улыбки. На один миг в нём проступило что-то почти взрослое, и оттого ещё более неприятное.       — В нашем доме это редко кого спасало.       Алисента побледнела.       Эйгон снова улыбнулся — уже тоньше, суше.       — К тому же, если она невиновна, тем лучше. Чистая совесть всегда красиво смотрится в приказах.       Он поднялся, будто разговор был окончен. Но у двери Алисента остановила его:       — Зачем ты это делаешь?       Эйгон не обернулся сразу. Когда всё же повернул голову, в его лице не было ни раскаяния, ни настоящего веселья. Только усталость, зависть и что-то испорченное, давно пустившее корни.       — Потому что он всегда получает лучшее от того, что нам обоим испортили, — сказал он. — Даже боль у него выглядит благороднее.       Алисента ничего не ответила.       Эйгон вышел, оставив после себя не запах вина даже, а ощущение прикосновения к чему-то липкому и холодному.       Некоторое время она стояла неподвижно. Потом медленно подошла к столу, где лежали письма. Дом Аррен больше не был рычагом. Лианна больше не была заложницей в полезном смысле этого слова. Но она могла стать причиной. А причин в Красном Замке боялись сильнее врагов.       Алисента велела пригласить к себе леди Флорис.       Дочь Борроса пришла быстро, но не слишком поспешно: с той осторожной надеждой в осанке, какую не скрыть даже хорошим воспитанием. Вероятно, она решила, что королева-мать зовёт её говорить о свадьбе.       Алисента приняла её мягко. Говорила о поспешности молодых мужчин, о тяжести долга, о том, что иногда даже принцы не сразу понимают, какой вред наносят не только себе, но и тем, чьё имя оказывается произнесено рядом с их именем при свидетелях. Она не диктовала письма. Не вкладывала Флорис перо в руку. Только сказала, что отец имеет право знать, в какое положение поставили его дочь, и что в такие дни молчание может быть принято за согласие с унижением.       Флорис слушала очень прямо.       Лишь однажды пальцы её дрогнули на складках платья.       — Вы считаете, мой отец должен узнать от меня?       — Я считаю, — ответила Алисента, — что дочь имеет право обратиться к отцу, когда её честь стала предметом придворных слухов.       Это было не приказом. Это было хуже: разрешением, данным так, чтобы девушка сама почувствовала необходимость воспользоваться им.       К вечеру ворон уже летел к Штормовому Пределу.       Ночью пришёл ответ Борроса.       Резкий. Оскорблённый. Именно такой, каким, должно быть, и должен был быть ответ отца, которому слишком тщательно объяснили, что его дочь унижена.       На рассвете Вхагар поднялась в небо.       Алисента смотрела из окна, как огромная тень уходит над городом, набирает высоту и исчезает в низких облаках. Её младший сын летел к Борросу Баратеону, к гордости Штормовых земель, к договору, который ещё можно было спасти. И вместе с ним из Красного Замка на несколько часов ушла единственная сила, способная остановить следующее распоряжение.       Когда Вхагар скрылась за тучами, Алисента долго не двигалась.       А потом ей сообщили, что принц Дейрон прибыл в Гавань.       Он прилетел чуть позже рассвета, на Тессарион, сияющей синей вспышкой на фоне серого неба. Дейрона ждали к празднеству, к объявленной помолвке, к семейному торжеству, которое должно было показать двору: дом короля сплочён, братья рядом, новый порядок крепнет. Но к тому часу от празднества остались только письмо Борроса, пустой зал для завтрака и помолвка, которую Эймонд отказался признавать.       Алисента услышала имя младшего сына — и на мгновение закрыла глаза.       Семеро редко посылали знаки ясно.       Этот был почти неприлично удобным.       К полудню распоряжение было отдано.       Леди Аррен следовало вернуть в Долину. Почтительно. С сопровождением принца крови, чтобы никто не посмел назвать это изгнанием. Без лишнего шума, без задержек, без возможности для Эймонда вернуться и превратить осторожность в очередное неповиновение.       Дейрон принял приказ с растерянностью юноши, который прилетел на семейный праздник и вдруг оказался в середине чужой семейной раны. Он не спорил. В их доме хорошие сыновья редко начинали с вопросов.       Лианне сообщили после того, как её вещи уже начали собирать.       Не грубо. Разумеется, не грубо. В Красном Замке самые жестокие распоряжения часто приходили с мягкими словами. Ей сказали, что в изменившихся обстоятельствах Корона считает правильным вернуть её под защиту родного дома; что путь будет безопасным; что принц Дейрон лично сопроводит её в Долину; что это не наказание, не подозрение, не опала, а лишь благоразумие в тревожное время.       Всё было сказано так учтиво, будто у неё был выбор.       К вечеру Лианна уже была далеко от Красного Замка.       Алисента смотрела в окно на небо, где давно не было ни Вхагар, ни Тессарион, и пыталась убедить себя, что поступила правильно. Дом Аррен выбрал Рейниру. Флорис написала отцу. Боррос требовал объяснений. Эймонд рвал цепи, которые сам же должен был держать ради Короны. Лианна становилась слишком большим вопросом в сердце человека, которого им нельзя было потерять.       Всё это было разумно.       Всё это было необходимо.       И всё же, когда дверь закрылась за последним слугой, Алисента осталась одна в комнате, где слишком явственно пахло холодным воском и чужими решениями.