Дождь, что разжигает Пламя

      Сначала оставалось только дыхание — уже не сбивчивое, но всё ещё слишком глубокое, слишком живое. Потом в комнату постепенно вернулись другие звуки: тихое потрескивание огня, дождь за окном, шорох простыни, когда Лианна осторожно поднялась с постели, закутанная в шёлк так, будто в нём одном ещё можно было удержать хрупкость прошедшего мгновения. Она ступила босыми ногами на камень и замерла, прислушиваясь к холоду пола и к собственному сердцу.       За окном ночь уже давно вступила в свои права, и Лианна не смогла бы сказать, сколько времени прошло с тех пор, как за ними закрылась дверь. Вечер распался на отдельные мгновения: шёпот, дыхание, тёплый шёлк, снова и снова сорванную осторожность, пока силы окончательно не оставили их обоих. Они пропустили ужин; Эймонд лишь однажды вышел из покоев, чтобы отдать распоряжение, и слуг внутрь так и не пустил.       Сейчас же принц лежал на боку, опираясь на локоть, и смотрел на поднявшуюся с постели Лианну без привычной резкости во взгляде. Не мягко — мягкость была бы слишком чужим словом для его лица. Скорее открыто. Усталость их близостей оставила в нём странное спокойствие. Не беззащитность. Но отсутствие брони.       Лианна огляделась. Его покои не были похожи на гостевые комнаты, где красота существовала для чужого взгляда. Здесь всё имело назначение: карты, сложенные слишком ровно; книги с закладками; перчатки у края стола; клинок на стене; кресло, придвинутое к окну так, будто он часто сидел там один, глядя не на город, а поверх него. В этой комнате было мало лишнего и слишком много его самого.       Она подошла к столу, коснулась пальцами перчаток — и тут же обернулась.       — Можно?       Вопрос прозвучал почти шёпотом. Нелепо, возможно, после всего, что уже было между ними. Но Лианна вдруг поняла: открытое тело ещё не означает права прикасаться к чужому миру без спроса.       Эймонд не ответил сразу. Он смотрел на её руку у перчаток, на сапфиры у её горла, на шёлк, соскользнувший с плеча. На то как осторожно она прикасалась к его вещам, будто входила не в комнату, а в него самого. В его взгляде мелькнуло что-то такое, от чего ей стало теплее, чем от огня.       — Всё здесь, — сказал он наконец негромко, — можно.       Её губы дрогнули.       — Опасные слова от человека, который недавно уверял, что зовёт меня сюда вовсе не за тем, о чём я подумала.       Эймонд замер на долю мгновения. Потом уголок его губ чуть заметно поднялся.       — В тот миг это было правдой.       — В тот миг, — повторила Лианна с тихим недоверием.       — Обстоятельства изменились.       — Разумеется. Очень удобное объяснение для принца.       Он чуть приподнялся на локте, и в его взгляде мелькнуло то редкое, почти мальчишеское раздражение, которое появлялось в нём только тогда, когда его ловили слишком точно.       — Если я правильно помню, леди Аррен, вы не возражали против изменения обстоятельств.       Лианна вспыхнула так быстро и отвернулась, что принц уже не мог скрыть улыбки.       — Значит, не возражали, — заключил он.       — Вы невыносимы.       — Иногда, — ответил он, и уголок его губ снова дрогнул.       Лианна отвернулась к столу, делая вид, что изучает его вещи с величайшим вниманием, но улыбку спрятать уже не смогла.       Девушка двинулась дальше: к книгам, к спинке кресла, к карте, на которой чернилами были отмечены берега, дороги, замки. Она не трогала ничего надолго, только касалась, будто знакомилась не с вещами, а с теми частями Эймонда, которые он не произносил вслух.       Принц ловил себя на странном ощущении: ему никогда прежде не было так важно, как на него смотрят другие. Не со страхом. Не с восхищением. Лианна смотрела на его комнату с такой нежностью, что в его груди что-то кольнуло.              Когда она остановилась у окна, факельный свет выхватил её профиль: рыжие волосы, выбившиеся из шёлка, тонкую линию шеи, сапфиры, лежащие у горла так, будто всегда там были.       Эймонд смотрел на неё молча. Ему случалось хотеть многого — власти, признания, победы, тишины после унижения. Но сейчас желание было иным, почти пугающе простым: чтобы она осталась в его мире не как украденная ночь, не как тайна за закрытой дверью, а как часть каждого его дня.       — Ты смотришь так, будто боишься, что я что-нибудь сломаю, — сказала Лианна, смущенно убирая пальцы от очередного предмета.       — Нет.       Эймонд помолчал, словно сам не сразу решил, стоит ли говорить правду.       — Я боюсь, что всё сломается без тебя.       Между ними стало тихо.       Лианна вернулась к нему, всё ещё придерживая шёлк у груди. Села рядом, положила ладонь ему на грудь и почувствовала под пальцами спокойный, тяжёлый ритм сердца.       — Я здесь, — сказала она. — И если и исчезну, то не по своей воле.       Он накрыл её руку своей, но не сжал.       Только удержал.       Так они остались на несколько мгновений — без слов, без новых обещаний, без попытки назвать то, что и так уже изменилось. Потом Эймонд притянул её к себе, и она легла рядом, положив голову ему под подбородок. Его пальцы медленно прошли по её волосам, перебирая пряди с такой осторожностью, будто он всё ещё учился, как можно касаться, не превращая прикосновение в захват.       — Расскажи мне что-нибудь, — произнёс он.       — О чём?       — О себе. О детстве. О силе. О чём угодно. Мне… важно знать.       В этих словах не было приказа, не было нетерпения — только лёгкая, почти уязвимая обида, что она уже побывала в его мире, увидела его слабости, его темноту и жар, а он всё ещё стоит у порога её прошлого.       Лианна долго молчала.       Он уже решил, что она не ответит, и не стал бы требовать. Но потом её пальцы медленно вывели на его груди невидимый узор, и голос прозвучал тише, теплее.       — В Орлином Гнезде дожди не такие, как здесь.       Эймонд прислушался, прикрыв глаз, представляя то, что она рассказывает.       — Они приходят с гор. Иногда долго стоят над склонами, будто не решаются спуститься, а потом вдруг всё исчезает: тропы, башни, дальние пики. Остаётся только стекло, камень и вода. Когда я была маленькой, я могла часами сидеть у окна и смотреть, как капли ползут вниз.       Она улыбнулась — совсем чуть-чуть.       — Моя комната там… — она на мгновение усмехнулась. — Она почти такая же, как та, что мне выделили здесь. Камень, окно, кровать, стол. Ничего лишнего. Мне всегда говорили, что этого достаточно для леди моего положения.       Её пальцы медленно выводили узоры на его груди, и она не заметила, как его тело начало напрягаться — сначала едва уловимо, потом всё заметнее. Как дыхание стало глубже, резче.       — Со мной говорили… когда было нужно. Не больше. — Она пожала плечами. — Сёстрам позволяли больше. Смех, прогулки, яркие платья, лишние слова. Мне — нет. Мне говорили быть тише. Скромнее. Смиреннее. Пугали, что если я позволю себе лишнее, если не буду держать себя в узде, сила выйдет из-под контроля. Кому-нибудь станет больно. А я… — она запнулась и тихо добавила: — я очень не хотела, чтобы кому-то было плохо.       Эймонд сжал челюсть. Это движение было резким, почти болезненным, и Лианна почувствовала, как под её ладонью его мышцы налились напряжением. В нём поднималось что-то тёмное и горячее — не ярость даже, а глухое, тяжёлое негодование, обида за ту маленькую, одинокую девочку, которой пришлось быть «удобной», чтобы выжить.       Она почувствовала это сразу и поспешила приподняться, заглянуть ему в лицо, успокаивающе провести пальцами по его щеке. Принц посмотрел на неё, и всё, что он пытался удержать, на миг проступило во взгляде.       — Эй… — мягко сказала она. — Не смотрите…не смотри так. В данную секунду я даже благодарна этому.       Эймонд нахмурился, не понимая.       — Если бы всё было иначе, — продолжила она, уже тише, — сейчас в этом замке могла бы быть любая из моих сестёр. Любая. А не я. — Она улыбнулась — неуверенно, но искренне. — Благодаря этому… я встретила тебя. Вас… — она запнулась и почти шёпотом исправилась: — тебя, Эймонд.       Это имя, сказанное так просто и близко, словно сняло с него остатки напряжения. Он выдохнул, притянул её обратно, крепко, но бережно, прижал к себе, будто защищая — от прошлого, от чужих страхов, от всего мира разом. Его подбородок коснулся её виска, и на мгновение он снова закрыл глаз.              Лианна затаила дыхание, словно собираясь рассказать что-то особенно хрупкое и важное. Её голос стал мягче, теплее, в нём впервые за всё время зазвучала почти детская нотка.       — Но было и хорошее, — сказала она тихо. — Правда было.       Она на мгновение прикрыла глаза, и Эймонд почувствовал, как её дыхание выравнивается, будто она снова там, далеко, в прошлом.       — Мне было пять. Я сидела у окна в дождь.       Она улыбнулась едва заметно.       — И вдруг несколько капель… десятков, наверное… слились вместе. Прямо на стекле. — В её голосе зазвенел восторг, давно спрятанный, но не забытый. — Они приняли форму. Маленький рыцарь. На коне. Я помню, как он будто поднял меч, а конь встал на дыбы. Это длилось всего миг… но для меня это было настоящее чудо.       Её пальцы всё так же лениво выводили узоры на его груди, но теперь движения стали более уверенными, словно она рисовала ту самую картину. Эймонд не смог сдержать улыбку. Она появилась сама собой — тёплая, тихая, совсем не та, что он показывал миру. Он ясно представил это: маленькую девочку с рыжими кудрями, прижавшуюся к холодному каменному подоконнику, и крошечные фигурки из воды, танцующие под её взглядом.       — Я была в восторге, — продолжила Лианна. — Смеялась, шептала им что-то, как будто они меня слышали. — Она на секунду замолчала. — А потом это заметила тётушка.       Эймонд представил её маленькой: рыжие волосы, холодный подоконник, серьёзные глаза, крошечный рыцарь из дождя. И вдруг мысль о том, что кто-то мог войти и заставить её стыдиться этого, вызвала в нём тёмное, тяжёлое раздражение. Но он удержал его при себе. Сейчас она подарила ему не рану. Воспоминание. И он не хотел пачкать его своей яростью.       — В дождь я никогда не чувствовала себя одиноко, — добавила Лианна. — Будто вода была рядом. Понимала лучше людей.       Эймонд коснулся губами её виска.       — Тогда я рад дождю.       Она подняла на него глаза.       — Правда?       — Если он был рядом, когда больше никого не было, — сказал он, — значит, он заслужил благодарность.       Лианна смотрела на него так, будто эти слова почему-то оказались важнее любой красивой клятвы.       Потом спросила:       — А у тебя есть такое воспоминание? По-настоящему счастливое?       Он напрягся не сразу. Сперва взгляд ушёл в сторону, к потолку, к теням от огня. Лианна тут же пожалела.       — Ты можешь не отвечать, — поспешно добавила она.       — Нет, — сказал он негромко. — Я просто ищу.       Это оказалось правдой. Ему действительно пришлось искать. Счастливые воспоминания не исчезали, но со временем поверх них ложилось столько боли, стыда, злости и сравнений, что они казались чужими, будто принадлежали мальчику, которого он давно перерос и почти предал.       — Мне было семь. Или восемь, — начал он наконец. — Мы ещё были детьми. Просто детьми.       Слова дались медленнее, чем он ожидал.       — Эйгон тогда уже был невыносим, но ещё не так. Он таскал меня за собой по двору и представлял всем как своего рыцаря. Хелейна привязала к палке ленточку и сказала, что это знамя нашего ордена. Кажется, она дала ему имя. Совершенно нелепое.       Лианна улыбнулась.       — Разумеется.       — Мать смотрела на нас с балкона, — продолжил Эймонд. — И улыбалась. Не как королева. Просто… как мать.       Он замолчал на мгновение.       — Было солнце. И хлеб с мёдом. Липкий. Эйгон испачкал рукав, Хелейна сказала, что муравьи теперь признают его своим королём. Я помню, что смеялся. И мне было спокойно.       Сказав это, он словно сам удивился.       Лианна чуть приподнялась на локте. В её глазах появилась мягкая, почти озорная задумчивость.       — Представляешь, если бы в тот день вы пошли со мной к окну? Ты, Эйгон, Хелейна… Я показала бы вам своих водяных рыцарей. Коней, знамёна, маленькие битвы из дождя.       Эймонд посмотрел на неё.       — Эйгон попытался бы командовать ими, — сказала она.       — Несомненно.       — Хелейна дала бы им имена.       — Очень странные, — кивнул принц.       — А ты…       Она задумалась, изучая его лицо.       — Ты бы стоял молча и смотрел так, будто хочешь запомнить каждую деталь.       В его взгляде что-то дрогнуло.       — Возможно, — сказал он медленно, — тогда всё сложилось бы иначе.       Лианна не стала отвечать «нет» или «да». Не стала утешать. Она просто легла обратно, ближе, и уткнулась лбом ему в плечо. Иногда этого было достаточно: не спорить с невозможным прошлым, а позволить ему на миг стать добрее в воображении.       Стук в дверь раздался так резко, что Лианна вздрогнула всем телом. Секунду назад комната была наполнена дождём из воспоминаний, детским смехом, хлебом с мёдом и водяными рыцарями. Теперь всё это схлопнулось в один звук: чужая рука по дереву.       Стук повторился, ещё нетерпеливее, чем прежде.              Эймонд сел одним движением, оказываясь между ней и дверью раньше, чем сам успел подумать. Его лицо изменилось сразу: тепло ушло, черты заострились, тело снова собрало себя в принца, которому нельзя позволить миру увидеть ни беспорядка, ни уязвимости, ни женщины в его постели.       — Ваше высочество, — раздался за дверью голос Кристона Коля. — Срочное дело. Не терпит отлагательств.       Лианна побледнела.       И это ударило по Эймонду хуже самого стука.       Не потому, что она была испугана. А потому, что этот страх снова возвращал её туда, откуда он только что пытался вывести: в место, где она должна прятаться, исчезать, становиться тише, меньше, удобнее для чужого порядка.       Он стиснул челюсть.       Ему хотелось распахнуть дверь сразу. Сказать Колю, Совету, матери, всему замку, что она здесь. Что она не ошибка. Не тайная слабость. Не постыдная часть его утра. Но желание было роскошью, а роскошь в Красном Замке слишком часто стоила крови тем, кто не мог защититься сам.       Он повернулся к Лианне.       В его взгляде было извинение, которое он не умел произнести красиво.       За ширмой, у дальней стены, была довольно широкая гардеробная ниша с резной дверцей — не шкаф, не смешная тайная клетка, а всё равно укрытие. И потому мысль о ней была почти невыносима.       Лианна поняла сразу.       Без упрёка. Без вопроса. Только с той взрослой, болезненной ясностью, которая иногда ранила сильнее слёз. Она поднялась, быстро завернулась в шёлк, схватила отброшенную накидку и на миг задержалась рядом с ним. Их пальцы коснулись — коротко, едва заметно.       Не утешение.       Поддержка.       Потом она скрылась за резной дверцей.       Эймонд остался один в комнате, которая ещё мгновение назад была их.       Теперь в ней были смятая постель, сапфировое ожерелье на её шее за деревянной дверцей, высохшая одежда у ширмы и голос мира снаружи, требующий, чтобы он снова стал тем, кем его назначили.       Он наспех оделся, не застёгивая рубаху до конца, и подошёл к двери.       — Что? — спросил он, распахнув её.       Кристон Коль стоял ровно, с каменным лицом человека, который умеет видеть достаточно и не произносить лишнего. Его взгляд на мгновение скользнул внутрь комнаты — к беспорядку, к столу, к огню, — и вернулся к принцу.       — Королева требует вас немедленно. В Совете. Речь идёт о Штормовом Пределе.       Эймонд медленно выдохнул.       Вот оно.       То, что стояло за дверью всё это время.       — Я приду, — сказал он и уже потянул дверь на себя.       Но Кристон не сдвинулся с места. Не вошёл, не заглянул внутрь снова — просто остался на пороге с тем каменным терпением, которое яснее слов говорило: он уйдёт только вместе с принцем.       — Семеро, сир Кристон, — произнёс Эймонд сквозь зубы. — Дайте мне хотя бы накинуть плащ.       Принц вернулся в покои, и в груди его всё сжалось от ярости на всю эту ситуацию.       — Надеюсь, это ненадолго? — бросил он достаточно громко, чтобы Кристон услышал именно раздражение принца, вызванного среди ночи. Но взгляд его на миг скользнул к резной дверце, и смысл был обращён туда. Эймонд не знал, поняла ли она, что он постарается вернуться как можно скорее.       Он бросил последний взгляд в сторону ширмы, и вышел.       За дверью его уже ждали Совет, мать, Баратеоны, письма и долг. Всё то, что умело забирать у людей их собственные мгновения и называть это необходимостью.       Но теперь Эймонд нёс с собой не только злость принца, которого снова вырвали из собственного мгновения. Он нёс причину, ради которой больше не собирался позволять чужим рукам спокойно двигать его по доске.

***

      За резной дверцей было темно и тесно. Не настолько, чтобы задохнуться. Это была всего лишь гардеробная ниша, пахнущая деревом, сухой тканью, кожей и слабым следом дыма, въевшимся в его вещи. Лианна стояла в ней неподвижно, завернувшись в шёлк и длинную тёмную накидку, и чувствовала себя так, словно Красный Замок снова нашёл для неё точное место: не в комнате, не рядом с ним, не на свету — за дверцей, где можно не дышать слишком громко.       Она слышала всё.       Голос Кристона Коля. Короткий ответ Эймонда. Скрип двери. Пауза, в которой, казалось, даже камень задержал дыхание. Потом его шаги — уже за порогом, удаляющиеся по коридору вместе с тем, что ещё минуту назад было их собственным миром.       Это ненадолго       Лианна закрыла глаза.       Она поверила ему. Не словам даже — нет. Словам она всё ещё не умела доверять без оглядки. Она поверила тому, как он произнёс их: глухо, почти зло, будто сама необходимость оставить её там, за резной дверью, была для него унижением. Будто он не просил её исчезнуть, а ненавидел весь порядок, который снова заставлял её исчезать.       Но коридор стих, а комната осталась без него.       Сначала Лианна ждала. Стояла неподвижно, прислушиваясь к каждому отдалённому звуку: шагам, голосам, хлопку двери где-то дальше, скрипу кожи, едва различимому гулу просыпающегося крыла. Но время тянулось слишком долго, и дальше ждать уже было бы опасно. Когда Лианна наконец осторожно коснулась дверцы изнутри и приоткрыла её на узкую щель, покои Эймонда были всё ещё пусты, и от этого всё вокруг казалось неправильным, почти неприлично открытым. Комната хранила следы их близости так честно, как люди никогда бы не позволили себе.       Лианна вышла из ниши.       На шее под тканью лежали сапфиры. Холодные, уже согретые кожей. Она машинально коснулась их пальцами — не затем, чтобы проверить, на месте ли они, а чтобы убедиться: случившееся не рассыпалось вместе с его уходом. Камни были настоящими. Тяжёлыми. Её.       И всё же оставаться здесь было нельзя.       Если Эймонд задержится, если Коль вернётся, если служанка войдёт с водой или свежими свечами, если кто-то из людей королевы решит передать новое распоряжение — Лианну найдут не просто в мужских покоях. Её найдут в покоях принца, объявленного женихом Флорис Баратеон, в королевском крыле, куда ей не полагалось ступать без сопровождения. И тогда всё, что между ними было выбором, сразу станет чужим оружием.       Нужно было действовать. Лианна быстро разгладила постель, подобрала упавшие ткани у ширмы, вернула комнате хотя бы видимость порядка, и тут взгляд её упал на зеркало. Девушка подошла ближе, увидела бледное лицо, слишком яркие глаза и губы, на которых ещё оставалась память его поцелуев. Но хуже всего была её шея, которая была похожа на поле битвы: следы от ожерелья, следы от укусов, следы от поцелуев. Они были разбросаны хаотично, но кое-что у них было общее. Лианна удивлённо посмотрела ещё раз, проверила, и действительно. Все отметки были ниже линии ворота её платья. Принц всё просчитал, и даже следы своей любви оставил так, чтобы у леди не возникло проблем. Уголки глаз почему-то защипало, и Лианна поспешила отвернуться от зеркала.       Стыда не было, и это её и беспокоило. С детства её учили, что стыд должен приходить первым: прежде желания, прежде радости, прежде мысли о себе самой. Но сейчас первым пришло не это. Пришла тёплая, тяжёлая усталость. Пришла боль от того, что его уже отняли у неё делом, Советом, Штормовым Пределом, очередной дверью, за которой мужчины называли чужие судьбы необходимостью. И ещё — тихое, почти упрямое чувство, от которого Лианна не смогла бы отказаться, даже если бы захотела.       Она не жалела. Ни о прошлой ночи, ни об этом дне. Ни о том, что вошла в эти покои сама.       Девушка быстро оделась. Пальцы путались в застёжках, ткань всё ещё хранила влажность дождя, волосы не слушались, но Лианна заставила себя действовать спокойно. Шёлк, платье, накидка поверх, волосы ниже, чтобы скрыть шею и сапфиры.       У дальней стены, за той самой гардеробной нишей, обнаружилась низкая служебная дверца. Лианна заметила её ещё изнутри, когда стояла в темноте и пыталась не слышать собственное дыхание. Не тайный ход из сказаний — всего лишь узкий проход для слуг, которым не полагалось появляться у парадной двери, когда принцу требовались вода, чистая одежда или незаметность.       Красный Замок был полон таких щелей.       Лианна открыла дверцу и проскользнула внутрь.       Проход встретил её сыростью и темнотой. Камень здесь был грубее, чем в королевских галереях, ступени — уже, воздух — холоднее. Она шла почти на ощупь, придерживая накидку у груди, стараясь не задеть стену плечом. Где-то впереди слышалось глухое движение замка: ведро поставили на пол, кто-то тихо кашлянул, дверь скрипнула и тут же закрылась. Жизнь начиналась ещё до света, но в этих узких жилах крепости люди смотрели меньше. Здесь важнее было не поднимать глаз.       Один раз Лианна едва не столкнулась с девочкой-служанкой, несущей связку чистого белья. Та подняла голову, увидела перед собой женскую фигуру в тёмной накидке, побледнела — и тут же опустила взгляд.       Лианна не сказала ничего.       Девочка тоже.       И в этом молчании было больше понимания, чем во многих разговорах при дворе.       До своих покоев Лианна добралась окружным путём, через боковую галерею. Только у самой двери она остановилась и позволила себе один глубокий вдох. За порогом начнётся прежняя роль: леди Аррен, гостья при дворе, девушка, которая, конечно, провела ночь у себя, потому что приличные женщины не исчезают в королевском крыле и не возвращаются оттуда с сапфирами у горла.       Она вошла тихо.       И лишь когда дверь закрылась за её спиной, Лианна наконец опустила ладонь на ожерелье.       Если счастье — грех, подумала она, то этой ночью я согрешила по собственному выбору.

***

      Совет собрали до рассвета.       В Красном Замке такие часы редко принадлежали добрым новостям. Ранний свет ещё не успел лечь на окна, свечи горели слишком ярко, лица за столом казались вырезанными из воска, и даже тишина была деловой — не сонной, а натянутой, как струна перед ударом.              Эймонд вошёл последним.       На нём уже была застёгнутая рубаха, тёмный камзол, повязка, аккуратно возвращённая на место, и то выражение лица, при котором люди обычно начинали вспоминать, не сказали ли лишнего. Он не сел. Сразу увидел ворона на столе — чёрного, мокрого от ночного перелёта, с остатками тяжёлой печати дома Баратеон.       Олень на воске был смят там, где письмо вскрыли чужие руки.       — От лорда Борроса, — сухо произнёс один из лордов.       Эймонд протянул руку.       Никто не стал спорить.       Строки были короткими и грубыми, как удар кулаком по столу. Боррос Баратеон был оскорблён. Его дочь, представленная двору как будущая жена принца Эймонда, оказалась унижена. Дом Баратеон требовал объяснений. Союз, который ещё вчера называли почти решённым, теперь зависел от того, сумеет ли Корона достаточно быстро и достаточно убедительно исправить нанесённое оскорбление.       С каждым прочитанным словом лицо Эймонда становилось спокойнее, а за столом становились всё тише.       — Он не должен был узнать так, — произнёс он.       Голос был тихим. Почти ровным. Но в этой ровности уже лежало лезвие.       Он поднял взгляд на мать. Алисента сидела прямо, сцепив пальцы перед собой. Лицо её было бледным, усталым, но не удивлённым. Слишком не удивлённым.       — Я собирался говорить с ним лично, — сказал Эймонд.       Это не было упрёком — это было обвинение.       Алисента не отвела глаз.       — Леди Флорис имела право известить отца о положении, в которое её поставили.       Эймонд чуть склонил голову.       — Разумеется. Конечно, вы успели сообщить ей о моём решении. И, несомненно, она сама догадалась, насколько быстро должен лететь ворон и какие именно слова заставят Борроса встретить меня уже не как принца, предлагающего иной договор, а как мужчину, унизившего его дочь.       Отто Хайтауэр молчал, наблюдая за ними с тем видом, с каким опытный игрок следит не за фигурой, а за рукой, которая её двигает. Кристон Коль стоял у стены. Его лицо не выражало ничего, но Эймонд знал: рыцарь видел достаточно утром у его двери, чтобы понять — это дело уже вышло за пределы простого брачного спора.       — Ты сам осложнил положение, — сказала Алисента холодно. — Ты публично отверг объявленный союз.       — Я отказался от решения, принятого без меня.       — А теперь твоё несогласие стало оскорблением дома, без которого нам не удержать Штормовые земли.       Вот оно. Эймонд понял её ход окончательно.       Мать не пыталась победить его в той комнате, когда он пришёл к ней мокрый от дождя и злой настолько, что даже свечи, казалось, горели осторожнее. Она сделала иначе: позволила Флорис написать. Подсказала, как именно следует понять отказ. Дала ворону взлететь раньше, чем он успел добраться до Борроса сам.       Она ослабила его позицию не потому, что не понимала последствий.       А потому, что понимала слишком хорошо.       Если Баратеоны будут оскорблены, ему придётся выбирать не между браком и иным договором, а между браком и риском потерять союз. Между собственной волей и пользой Короны. Между тем, что он выбрал ночью, и тем, что от него снова потребуют утром.       — Ты должна была дать мне время, — сказал он.       В этой фразе впервые за весь разговор прозвучало что-то почти личное. Алисента сжала губы, но сдержанно ответила:       — Времени у нас нет.       Эймонд посмотрел на письмо в своей руке.       — Теперь нет.              Совет молчал.       За окнами начинало сереть. Свечи догорали неровно, воск стекал по серебряным подсвечникам, и каждый человек за столом, кажется, делал вид, что перед ним обычная политическая трудность, а не семейная рана, вскрытая при свидетелях.       — Ты полетишь сам, — сказал Отто наконец. — С первыми лучами.       Эймонд перевёл на него взгляд.       — Я и собирался.       — Ты извинишься и сохранишь помолвку, — с каменным лицом произнёс Отто.       — Нет.       Ответ прозвучал так резко, что лицо Алисенты стала на тон бледнее.       Отто закрыл глаза, явно считая в своей голове все возможные риски, и проклиная вспыльчивость своего внука.       — Хорошо. Ты предложишь лорду Борросу иной путь сохранения союза, — продолжил Десница. — Весомый. Достаточно весомый, чтобы его гордость получила удовлетворение.       — И достаточно осторожный, — добавила Алисента, — чтобы не превратить обиду в разрыв.       Эймонд сложил письмо и положил его обратно на стол.       — Осторожность, кажется, больше не в чести.       Никто не ответил.       Он не стал спорить дальше. Спорить имело смысл там, где кто-то ещё был готов слышать. Здесь же каждый уже выбрал свою необходимость и теперь просто ждал, кто первым заплатит за неё.              Когда Совет распустили, Эймонд вернулся в свои покои.       На миг ему показалось, что она всё ещё там. Не разумом — телом. В комнате ещё хранилось тепло, хотя огонь почти догорел. На ширме висело полотенце. У кресла лежала мокрая ткань. Воздух всё ещё пах дождём, воском и Лианной.       Но её не было.       Гардеробная дверца была прикрыта не до конца.       Эймонд остановился посреди комнаты, и странная, глухая злость поднялась в нём снова — не на неё. На себя. На Коля. На письмо. На мать. На весь замок, где даже обещание «ненадолго» могло быть отнято и превращено в ложь до того, как человек успевал выполнить его.       Принц подошёл к столу и внимательно оглядел его. Ожерелья там не было.       И это принесло ему крошечное облегчение.       Она взяла его с собой. Сапфиры были на ней. Его знак — на ней. Не как цепь и не как плата. Как доказательство, что она не отреклась от случившегося, даже если вынуждена была уйти одна, через тёмные ходы, как тайна, которую снова нельзя произнести вслух.       Эймонд медленно выдохнул.       — Я вернусь, — сказал он в пустую комнату.       Снаружи рассвет уже поднимал над Гаванью серый свет.       Штормовой Предел ждал за горизонтом: камень, ветер, упрямство и лорд, которому позволили разозлиться раньше, чем Эймонд успел заговорить с ним сам. Боррос Баратеон будет ждать извинений. Может быть — уступок. Возможно, даже готовности вернуться к первоначальному договору, если Корона достаточно убедительно склонит голову.       Эймонд не собирался склонять голову.       Он хотел по-хорошему.       Теперь будет иначе.       С первыми лучами Вхагар поднимется в небо, и Штормовой Предел увидит не отвергнутого жениха, явившегося просить прощения. Он увидит принца Таргариена, который прилетел напомнить, что союз можно скрепить не только браком.              И где-то под этой собранной злостью, под расчётом, под предстоящим полётом, жила мысль о Лианне — не как отвлечение, не как слабость, а как единственная точка, ради которой собственный выбор всё ещё имел смысл.