Дождь, что разжигает Пламя

      Дождь снова падал как положено. Обычный, тяжёлый, холодный. Он бил по камню, стекал с листьев, разбивался о края луж, будто минуту назад не застывал вокруг них несколькими десятками крошечных сфер. Будто ничего невозможного не произошло. Будто вода не выдала её там, где Лианна всю жизнь пыталась молчать.       Эймонд медленно поднял взгляд к верхним галереям. Лианна проследила за его взглядом и только тогда мысли её вернулись в реальность, к осознанию, что они всё ещё стоят посреди открытого сада. За мокрыми арками темнели проходы. Высокие окна смотрели вниз тусклыми стёклами. Где-то за стеной могли быть слуги, стража, придворные дамы, те самые люди, которые умели превращать половину увиденного в целый донос, а целую правду — в приговор.       Эймонд опустил руку с её лица. Не резко. Просто так, будто вернул себе тело после мгновения, в котором позволил чувствам подойти слишком близко.       — Кто-нибудь мог видеть? — спросил он.       Голос снова стал тише. Жёстче. Не к ней — к миру вокруг.       Лианна моргнула, словно вопрос дошёл до неё с опозданием.       — Я… не знаю.       Он посмотрел на дальнюю арку, потом на окна, потом на мокрые следы в саду. Его лицо, ещё мгновение назад почти невыносимо открытое в своём принятии, снова собиралось в ту холодную внимательность, от которой люди обычно отступали к стенам. Лианна почувствовала, как внутри шевельнулся знакомый страх: вот он. Вот принц. Вот оружие, которое начинает считать расстояния.       Но Эймонд считал не её слабые места.       Он считал пути, по которым до неё могла добраться опасность.       — Нам нельзя оставаться здесь, — сказал он.       Слово «нам» прозвучало так просто, что Лианна не сразу нашла в нём опору. Ещё несколько минут назад ей казалось, что после правды она снова окажется одна — как всегда оказывалась одна с водой, страхом и тайной. А он произнёс «нам» так, будто уже включил её опасность в свой собственный расчёт и не счёл нужным спрашивать мир, имеет ли на это право.       — Я вернусь в свои покои, — сказала она быстро, слишком быстро.       Эймонд уловил это сразу.       — Нет.       Лианна выпрямилась, будто одно короткое слово задело старую рану.       Он заметил и это. На миг его челюсть напряглась — не от раздражения, скорее от усилия поправить то, что уже успело прозвучать приказом.       — Ваши покои сейчас худшее место, — произнёс он ровнее. — Там служанки. Стража. Дамы королевы, если моя мать уже решила что-то узнать. Вы промокли насквозь, дрожите, и если войдёте туда в таком состоянии, половина замка к вечеру будет обсуждать, почему леди Аррен вышла из сада так, будто за ней гнались призраки.       Лианна хотела возразить, но слова застряли.       Потому что он был прав.       — А ваши покои, конечно, не вызовут никаких вопросов, — сказала она тихо, почти сухо.       Принц посмотрел на неё, сузив единственный глаз. Он понял, чего именно она испугалась.       — Я зову вас туда не за тем, о чём вы подумали.       Фраза вышла сухой. Почти резкой. Будто сама необходимость произносить это вслух была для него неприятна. Но именно от этой неловкой прямоты Лианне стало немного легче дышать.       — Я зову вас…тебя туда, куда никто не войдёт без моего разрешения, — продолжил он. — Где можно закрыть дверь. Где ты сможешь согреться. И где мне не придётся думать, кто ещё смотрит на воду у твоих ног.       Она всё ещё колебалась.       Не из недоверия к нему — это было бы проще. Лианна уже понимала, что не он сейчас пугает её сильнее всего. Пугало то, как быстро его покои могли стать ещё одной чертой, за которой прежняя жизнь окончательно исчезнет. Ночь уже случилась. Утро уже случилось. Но ночь можно было спрятать, утро — закрыть дверью памяти. А сейчас он знал то, что нельзя было спрятать под простынями или объяснить внезапным безумием желания.       Он знал её всю.       И всё равно предлагал укрытие.       Эймонд снял мокрый плащ и набросил ей на плечи. Ткань была тяжёлой, холодной от дождя, почти бесполезной для тепла, но жест всё равно накрыл её сильнее любой защиты. Лианна машинально ухватилась за край плаща у груди.       — Он мокрый, — сказала она, потому что нужно было сказать хоть что-то.       — Я заметил.       В обычный день это прозвучало бы почти насмешливо. Сейчас — просто. Почти устало. Лианна впервые за всё время позволила себе короткий, неровный выдох, похожий на сломанный смешок. Эймонд взглянул на неё так, будто этот звук был важнее всей сцены с дождём, но ничего не сказал.       Он только протянул руку. Не схватил, не поторопил — просто оставил ладонь между ними.       Лианна посмотрела на эти длинные пальцы, на силу, которая могла замкнуться вокруг запястья и повести за собой без всякого разрешения. Он этого не сделал. После погони, после стены, после вопроса, после того, как вода сама выдала её перед ним, он снова поставил перед ней выбор в форме простого жеста.       Она вложила пальцы в его ладонь. Эймонд сжал их сразу — крепко, уверенно, но без боли. И повёл её не к центральной арке, где могли быть слуги, а вдоль стены, через узкий проход, почти скрытый мокрым плющом. Лианна раньше не замечала его. Красный Замок, как оказалось, имел не только клетки, но и щели между прутьями.       Они шли быстро. Камень в узком проходе пах сыростью, железом и старыми листьями. Лианна слышала только их шаги, собственное дыхание и гул крови в ушах. Несколько раз ей казалось, что за спиной раздаётся чей-то голос, но Эймонд не останавливался. Он знал путь слишком хорошо.       У служебной двери им попался мальчишка-слуга с корзиной белья. Он замер так резко, что чуть не выронил ношу.       Эймонд даже не повысил голос.       — Ты ничего не видел.       Слуга побледнел.       — Да, ваше высочество, — голос мальчика испуганно дрогнул.       — И никого здесь не было.       — Никого, ваше высочество.       Эймонд задержал на нём взгляд ещё на одно мгновение — ровно настолько, чтобы мальчик понял: это не просьба. Потом повёл Лианну дальше. Она не стала укорять его за угрозу ребёнку, спрятанную в этих тихих словах. Раньше, возможно, стала бы. Или хотя бы подумала, что именно так и выглядит власть: заставить маленького человека бояться за чужую тайну. Но сейчас всё было сложнее и страшнее. Этот страх был обращён не на неё. Он стоял между ней и тем, что могло её уничтожить. Эймонд не стал добрее от того, что выбрал её; мир не получил милосердного принца вместо опасного.       Просто его опасность в этот миг сменила направление.       От этой мысли Лианне стало холоднее, чем от дождя.       И теплее — тоже.       Они поднялись по узкой лестнице. На повороте Эймонд отпустил её руку только для того, чтобы первым открыть тяжёлую дверь и проверить коридор. Там было пусто. Дальше — ещё один переход, более широкий, уже знакомый по королевскому крылу. Лианна почувствовала, как плащ на её плечах становится всё тяжелее, как мокрая ткань платья липнет к коже, как дрожь возвращается, стоило опасности немного отступить.       У дверей его покоев стоял стражник. Эймонд остановился за поворотом, сказал девушке подождать и прошёл вперед первым.       — На сегодня свободен. До моего распоряжения у дверей никого не ставить. Если сир Кристон спросит — завтра я сам ему всё объясню.       Стражник не стал задавать лишних вопросов, поклонился и покинул пост.       Принц вернулся за Лианной и открыл ей дверь в свои покои, но девушка остановилась у порога, не решаясь пройти дальше. Эймонд с вопросом посмотрел на неё.       — Здесь нет никого, — сказал он.       — Я знаю.       — Тогда почему рискуете каждой минутой? Кто-то ведь может и пройти мимо.       Лианна посмотрела на него: мокрые волосы прилипли к лицу, с края его повязки ещё стекала вода, тёмная одежда тяжело облепляла плечи. Он выглядел почти так же опасно, как в саду. Может быть, опаснее — потому что теперь вокруг не было дождя, которым она могла хотя бы попытаться защититься. Она опустила взгляд на порог.       — Потому что это ваши покои.       Девушка почувствовала, как жар поднимается к лицу, совершенно нелепый после ливня, после страха, после всего, что уже произошло между ними. Но именно от этого стало хуже. В саду были гроза, боль, тайна, поцелуй, который можно было списать на отчаяние. А здесь — закрытая дверь, тишина, его комната и она сама, стоящая на пороге в мокром платье.       — Я понимаю, что это глупо, — сказала она тише.       Эймонд замер на долю секунды, глядя на неё — такую смущённую, без привычной горделивости.       — Входите, Лианна. Я понимаю вашу осторожность, но не съем же я вас.       Когда дверь закрылась за ними, тишина ударила почти сильнее дождя. Покои Эймонда были не такими, какими она невольно представляла их себе. Не роскошными в привычном придворном смысле. Просторные, строгие, слишком упорядоченные. Стол с картами и книгами. Стойка с оружием. Тяжёлые занавеси, сдерживающие серый свет. У стены — чёрный плащ, сухой, аккуратно сложенный. Воздух пах воском, кожей, металлом и чем-то слабым, дымным — возможно, драконьими дворами, возможно, им самим.       Эймонд повернул засов, просто как меру предосторожности, но щёки девушки стали алее ещё на тон. Снаружи остались стража, коридоры, замок, люди, которые могли войти, спросить, увидеть, решить. Здесь же пространство сузилось до его покоев, запаха мокрой ткани, воска, кожи, металла и дождя, который они принесли с собой. Эймонд задержал ладонь на засове.       — Моя мать не узнает, — сказал он, не оборачиваясь. — Десница не узнает. Кристон Коль не узнает. Даже моя сестра не узнает от меня то, что вы показали мне сегодня.       Сказав это, принц снял свой плащ с её плеч, отошёл в сторону, взял с кресла сухое льняное полотенце и протянул ей. Лианна сжала шершавую ткань в руках.       — Вы могли бы использовать это, — сказала она вдруг тихо.       — Мог бы, — он не стал лгать. Не стал делать вид, что мысль не существовала. И именно поэтому ответ ударил сильнее.       — Корона бы использовала, — продолжила Лианна. — Если бы узнала. Не то чтобы это действительно могло стать чем-то полезным. Разве что эффектно наполнять королю кубок.       — Корона использует всё, до чего может дотянуться, — сказал Эймонд, подходя ближе. — Но это не её.       Девушка подняла глаза.       — А чьё?       Он смотрел на неё долго. Единственный глаз был тёмным, внимательным, без тени страха после увиденного. И всё же в этом взгляде не было и жадного расчёта, которого Лианна боялась почти так же сильно.       — Ваше, — сказал он наконец. — Пока вы сами не решите иначе.       Лианна резко вдохнула.       В саду она ждала от него ужаса. Потом — вопросов. Потом, может быть, попытки назвать её иначе, не женщиной, а странностью, даром, угрозой, орудием. Но он сказал: ваше. Одним этим словом он сделал больше, чем все красивые обещания, которые могли бы последовать. Она опустила взгляд первой, потому что иначе он увидел бы слишком многое.       С её волос на пол упала капля. Потом ещё одна. Мокрое платье липло к коже, тянуло вниз тяжёлой тканью, холод всё глубже забирался под ворот и рукава. Лианна вдруг осознала себя до неловкости отчётливо: промокшая, дрожащая, в его покоях, под его взглядом, за закрытой дверью.       Эймонд тоже понял. Он отвёл глаза первым — резко, почти сердито, будто наказал себя за то, что заметил больше дозволенного.       — Вам нужно снять мокрое, — сказал он.       Лианна вспыхнула мгновенно, став ещё более пунцовой.       Он замер, потом добавил суше:       — Иначе вы заболеете.       — Да. Конечно.       Вышло слишком быстро. Слишком глупо. Ей тут же захотелось закрыть лицо и больше никогда не говорить.       Эймонд кивнул в сторону ширмы у дальней стены.       — Там. Я не буду смотреть, — и это было сказано так твердо, что спорить становилось почти неприлично.       Лианна кивнула, хотя он уже отвернулся, и прошла за ширму. Мокрые туфли тихо хлюпнули по камню. Пальцы не сразу справились с застёжками платья: ткань разбухла от воды, цеплялась, не слушалась, а руки дрожали то ли от холода, то ли от всего, что случилось раньше.              По другую сторону ширмы Эймонд тоже двигался — сдержанно, без лишнего шума. Лианна слышала, как тяжёлая ткань упала на пол, как скрипнул ремень, как он положил что-то на стол. Эти звуки были обычными, почти бытовыми, и от этого становились невыносимо интимными.       Она знала, что он не смотрит. Но в этом моменте это вдруг стало проблемой. Потому что какая-то совсем безрассудная часть её — та, что ночью не отступила, та, что утром не пожалела, та, что в саду слишком долго ждала его отвращения и не получила его, — хотела, чтобы он посмотрел. Не как мужчины в зале. Не как Эйгон. Не с оценкой, не с правом, не с грязным любопытством. А так, как смотрел утром: будто видит не лишнее, а настоящее. Будто видит что-то прекрасное.       От этой мысли лицо Лианны стало горячим.       И тут же с её плеч поднялось несколько тонких струек пара.       Она застыла.       Сначала решила, что показалось. Но нет: капли на коже исчезали слишком быстро, уходя лёгкой дымкой вверх, будто вода сама отступала от жара её смущения. На ключицах, на шее, у запястий. Не вся — только самая близкая, только та, что касалась кожи. Ткань платья всё ещё была мокрой и тяжёлой, но там, где пальцы Лианны невольно сжали ворот, вода собралась в мелкие дрожащие капли и потянулась к ладони.       — Лианна? — голос Эймонда прозвучал с той стороны ширмы. Он услышал, что она не двигается уже несколько мгновений.       Она поспешно закрыла глаза.       — Не смотрите.       Пауза.       — Я и не смотрю.       Это должно было помочь, но не помогло совсем.              Лианна медленно выдохнула, пытаясь вернуть себе тело, дыхание, силу, всё, что разом решило выдать её с головой. Вода на ткани послушалась хуже, чем вода на коже. Её было слишком много, и она не хотела исчезать одним повелением. Лианна осторожно коснулась мокрого рукава, не приказывая, а скорее уговаривая: стань мельче, тише, разойдись.       Влага дрогнула.       По ткани пробежала мелкая рябь, словно дождь продолжал падать уже изнутри. Капли, застрявшие в волокнах, выступили наружу тонким блеском, разбились на почти невидимую россыпь и начали исчезать в воздухе, смешиваясь с влажным теплом комнаты. Это не было быстрой магией из песен, где достаточно взмаха руки, чтобы высушить плащ. Скорее трудная, стыдливая работа с тем, что уже рядом: собрать, разделить, отпустить.       — Семеро… — слово вырвалось у неё тише, чем вздох, но Эймонд всё равно услышал.       — Что случилось?       — Ничего! — выпалила Лианна слишком быстро, слишком нервно, словно её поймали на преступлении.       Эймонд молчал ровно одно мгновение.       — Это прозвучало как ложь.       — Потому что вы слишком внимательно слушаете, — парировала Лианна, стараясь скрыть смущение за колкостью.       — Это редко бывает недостатком.       Лианна почти рассмеялась, но смех застрял где-то между смущением и растерянностью. На её запястье вода снова собралась слишком быстро, вспыхнула мелким серебристым блеском — и тут же исчезла облачком пара, когда она поняла, что Эймонд, возможно, слышит даже это.       — Я просто… — Она замолчала, потому что не знала, как объяснить это так, чтобы не стало ещё стыднее. — Иногда вода реагирует странным образом.       — Сейчас? — спросил он.       — Сейчас.       — Из-за страха?       Лианна закрыла глаза. Сказать «да» было бы легче. Страх был понятен, уместен. Безопасен для объяснений. Но после того, как он сказал «это ваше», солгать вдруг стало почти невозможным.       — Не совсем.       Пауза стала длиннее.       Лианна почувствовала, как жар снова поднимается к лицу. Вода на коже у горла исчезла лёгкой дымкой, и она резко прижала полотенце к груди, будто ткань могла спрятать не тело, а саму причину.       С той стороны ширмы послышался медленный вдох. Потом его голос стал ниже:       — Я могу отойти дальше.       Лианна сжала сухую ткань сильнее.       Разум велел согласиться. Приличие тоже. Даже страх, если бы он был честным, должен был ухватиться за это предложение как за спасение. Но Лианна услышала собственный голос раньше, чем успела выбрать безопасный ответ:       — Не уходите.       Слова вышли тихо, почти неразличимо. Но он услышал. Конечно, услышал.       Эймонд не ответил сразу. И в этой паузе было больше напряжения, чем если бы он подошёл к ширме. Потом тихо скрипнуло кресло — он сел. Не приблизился. Не ушёл. Просто остался там, где она могла слышать его дыхание и не видеть его взгляда.       Лианна медленно выдохнула, и это немного помогло ей взять себя в руки.       Она наконец освободилась от самой тяжёлой верхней ткани, завернулась в сухое льняное полотно, а поверх накинула длинную тёмную накидку, висевшую на ширме. Очевидно, его. Слишком длинная, широкая в плечах, пахнущая чистой тканью, дымом, кожей и чем-то трудноуловимо его. От этого стало не легче, а опаснее: мокрое платье хотя бы было её бронёй, пусть и промокшей насквозь; его накидка казалась признанием, к которому она ещё не успела подготовиться.       Когда Лианна вышла из-за ширмы, Эймонд действительно сидел боком и не смотрел в её сторону. Повязка лежала на столе, волосы у него всё ещё были мокрыми, тёмными от воды у висков. Он повернулся только когда услышал её шаги — и взгляд его замер.       Девушка почувствовала, как снова краснеет. Накидка была завязана, ткань скрывала всё, что должно было быть скрыто, но всё равно она ощущала себя очень уязвимо. Потому что это была его вещь. Его комната. Его взгляд, который сначала вспыхнул чем-то тёмным, а потом сразу же стал сдержаннее — не исчез, нет, но был взят под контроль.       И вот именно это она заметила.       Он хотел смотреть.       И всё же не позволял взгляду стать тем, от чего ей захотелось бы спрятаться.       — Так лучше? — спросил он.       Лианна кивнула.       — Теплее, — её голос выдал больше, чем она собиралась.       Эймонд поднялся и подошёл к ней, не слишком быстро, чтобы не спугнуть эту странную, хрупкую тишину.       — Можно? — тихо спросил он, не уточнив, что именно.       Лианна сначала не поняла, но потом увидела, что он смотрит на её волосы — всё ещё мокрые, тяжёлые, липнущие к шее. Она кивнула.       Эймонд взял край льняного полотенца и осторожно коснулся её волос. Неумело — в том смысле, что никогда, наверное, не делал этого для женщины без намерения превратить жест во что-то иное. Но аккуратно. Сосредоточенно. Слишком серьёзно для такой простой вещи. Лианна стояла неподвижно, позволяя ему промокать тканью рыжие пряди.       — Так вы сушите волосы? — спросила она наконец.       — Я не часто сушу чужие волосы.       — Это заметно.       Он замер. Потом его губы едва заметно дрогнули.       — Критикуете мой первый опыт? — спросил он с нарочитой серьёзностью.       — Скорее осторожно направляю, — парировала она, скрывая улыбку.       — Разумеется.       В этой маленькой, почти нелепой перепалке было столько жизни, что Лианна вдруг почувствовала, как напряжение в груди чуть ослабевает. Она подняла руку к его волосам. Эймонд перестал двигаться.       — Теперь вы, — сказала она.       Он посмотрел на неё с подозрением.       — Вы собираетесь критиковать и мои волосы?       — Я собираюсь помочь, — сказала девушка, мягко улыбнувшись.       Лианна коснулась мокрой пряди у его виска. Вода в ней была холодной, плотной после дождя. Она не стала собирать её в ладонь, как сделала бы ребёнком, когда ещё не понимала, почему мейстер бледнеет от одной дрожащей капли над её пальцами. Вместо этого сосредоточилась на малом: на влажности между волосами, на каплях у виска, на тонкой дорожке, скользнувшей к щеке.       Разойдись, попросила она без слов.       Не исчезни. Не подчинись.       Просто стань легче.       Влага послушалась медленно. Сначала серебряная дорожка на его виске распалась на мельчайшие искры-капли, потом они дрогнули и поднялись едва заметной дымкой, смешиваясь с влажным воздухом комнаты. Волосы под её пальцами стали чуть суше. Совсем немного. Так мало, что любой другой мог бы не заметить.       Эймонд заметил.       — Больно? — спросила она, сама не зная почему.       — Нет.       — Неприятно?       Он медленно перевёл взгляд на её лицо.       — Нет.       Лианна осторожно провела пальцами по ещё одной пряди. Вода снова разбежалась в тончайшую россыпь и растворилась почти сразу, как дыхание на холодном стекле. Никакой величественной силы. Никакого чуда, достойного песен. Несколько капель, послушавшихся её только потому, что были близко. Потому что касались. Потому что она попросила мягко, а не потянула силой.       — Вот и всё, — сказала она, опуская руку.       Эймонд ещё мгновение смотрел на собственные волосы, потом на влажный воздух между ними.       — Это не «всё».       Она хотела возразить, но он уже смотрел на неё так, что слова остановились.       — То, что мало, не делает это незначительным.       Лианна застыла.       Её всю жизнь учили обратному. Малое проявление надо задавить, пока оно не стало большим. Случайную каплю — спрятать. Дрогнувшую воду — объяснить сквозняком. Любой отклик — считать ошибкой тела, которую нужно наказать молчанием. А он стоял перед ней без повязки, с чуть подсохшей прядью у виска, и говорил так, будто несколько капель, растворившихся в воздухе, были не стыдом, а доказательством.       — Вы говорите так, будто это что-то хорошее, — прошептала она.       — Я говорю так, будто это ваше.       И снова это слово.       Ваше.       Не Короны. Не семьи. Не страха.       Лианна не заметила, как вода на её запястьях снова вспыхнула мелким паром.       Эймонд заметил.       Его взгляд опустился к её рукам, потом вернулся к лицу. На этот раз он не спросил, от страха ли это.       И правильно сделал. Потому что Лианна и сама уже знала ответ.              Она стояла перед ним в слишком длинной тёмной накидке, с ещё влажными волосами, с розовыми от смущения щеками и тонкой дымкой, почти невидимой, поднимающейся от щёк. Несколько капель дождя исчезали на её коже быстрее, чем должны были, не потому что она приказывала им, не потому что пыталась что-то показать, а потому что тело больше не успевало скрывать то, что чувствовало.       Эймонд смотрел на это молча.       Не с испугом. Не с жадным любопытством человека, увидевшего полезную тайну. Скорее с той напряжённой внимательностью, с какой он смотрел на всё, что имело силу и могло быть сломано неправильным прикосновением. Лианна уже начинала понимать: он не становился мягким, когда осторожничал. Он оставался тем же — острым, собранным, опасным. Просто рядом с ней эта опасность училась держать направление.       Он первым отвёл взгляд.       Не от неё — от собственной мысли.       — Подождите, — сказал он вдруг.       Лианна насторожилась, когда он отошёл к письменному столу. Сначала она решила, что он ищет письмо, карту, какую-то вещь, связанную с Штормовым Пределом или Баратеонами. На столе у него всё лежало слишком правильно: пергаменты, нож для писем, тяжёлый подсвечник, несколько книг, раскрытая карта с тонкими пометками у побережья. Но Эймонд не остановился у бумаг. Он открыл верхний ящик, тот самый, куда, судя по движению, давно не заглядывал, и на несколько мгновений замер.       Лианна не видела, что он держит.       Видела только его спину, мокрые ещё волосы у плеч, свет очага на тёмной рубахе, напряжение в руке. Странно было видеть его таким — не в бою, не в споре, не в коридоре, где каждый шаг становился частью придворной игры, а среди собственных вещей, рядом с ящиком письменного стола, будто он внезапно нашёл не предмет, а давно отложенное признание.       Эймонд повернулся.       В его ладони лежало ожерелье.       Сначала Лианна увидела серебро. Тонкое, холодное, искусно сплетённое так, что звенья казались почти гибкими нитями воды. Потом — сапфиры. Не крупные до неприличия, не кричащие богатством, небольшие. Но глубокие, ясные, синие так, что в них будто застыло небо после грозы. Камни ловили огонь очага и отдавали его не теплом, а холодным внутренним светом.       Лианна не сразу поняла, почему у неё перехватило дыхание.       Сапфиры.       — Я купил его не сегодня, — произнёс он.       Голос прозвучал ровно, почти сухо. Но именно эта сухость выдавала, что слова подобраны заранее — или, наоборот, слишком поздно.       Лианна подняла на него глаза.       — Когда?       Он на мгновение опустил взгляд на ожерелье, и его лицо стало темнее, закрытее. Не от сожаления. От воспоминания.       — После того вечера, когда вы увидели мой шрам.       Тишина стала другой.       Лианна вдруг снова почувствовала под пальцами край его повязки, старую неровную линию шрама, холодный блеск сапфира там, где должна была быть живая темнота глаза. Вспомнила собственные слова — неловкие, слишком честные: камень прекрасен, работа тонкая, хотя ей, наверное, не стоило говорить так о боли.       Тогда она думала, что сказала лишнее.       Теперь перед ней лежал ответ, который он не решился отдать сразу.       — Я думал, это будет благодарность, — сказал Эймонд, будто сам с трудом выносил это объяснение. — За то, что вы посмотрели и не отвернулись.       Лианна молчала.       Он усмехнулся коротко, без радости.       — Потом понял, что благодарность — слишком простое слово. И убрал.       — Почему?       — Потому что не знал, что именно хотел этим сказать.       Это признание вышло таким голым, что Лианна невольно сжала пальцы на краю накидки. Эймонд Таргариен мог произнести угрозу без тени сомнения, мог говорить о Вхагар, долге, войне и смерти так, будто считал расстояние на карте. Но сейчас, держа в ладони ожерелье, он казался раздражённым самим фактом, что вещь оказалась честнее его.       — А теперь знаете? — спросила она тихо.       Он посмотрел на неё.       Без повязки его лицо было резче, уязвимее, и сапфир в глазнице отвечал сапфирам в его руке так ясно, будто между ними существовала собственная тайная речь.       — Теперь да.       Лианна не протянула руку. Не потому что не хотела. Наоборот — желание коснуться камней было почти болезненным. Но вместе с ним пришла другая мысль: ночь, его покои, закрытая дверь, её мокрое платье за ширмой, его накидка на её плечах. Слишком легко было бы миру превратить этот дар во что-то грязное. В плату. В знак тайной женщины. В красивую вещь, которой принц закрывает то, что не может назвать честью.       Эймонд уловил перемену в её лице раньше, чем она успела спрятать её, и взгляд его мгновенно стал жёстче.       — Нет.       Одно слово, и всё. Лианна вздрогнула.       — Я ничего не сказала.       — Вы подумали, — сказал он строго, будто отчитав её.       Она опустила глаза.       Эймонд подошёл ближе, но остановился на расстоянии вытянутой руки. Не вложил ожерелье ей в ладонь сразу, не заставил принять.       — Не смейте думать об этом так, — сказал он ниже. — Не как о плате. Не как о возмещении. Не как о красивой вещи после ночи, которую я могу купить молчанием и камнями.       Лианна подняла взгляд. В его голосе не было обиды на неё. Была почти ярость — на саму возможность, что она способна поставить себя так низко рядом с ним. На мир, который научил её искать унижение даже там, где ей протягивали выбор.       — Я заказал его до всего этого, — продолжил он. — До сада. До помолвки. До того, как вы вошли в мои покои. Я заказал его после того, как вы посмотрели на то, что другие привыкли считать уродством, и назвали камень прекрасным.       Слова легли между ними медленно.       Лианна больше не могла отвести глаз.       — Тогда я ещё не знал, зачем он мне, — сказал Эймонд. — Теперь знаю.       Он протянул ожерелье.       Сапфиры легли ей на ладонь холодно и тяжело. Слишком реальные для того, что происходило. Лианна провела пальцем по серебряной оправе, почти боясь надавить сильнее. Камни казались живыми в свете очага: тёмная вода, небо, шрам, память, всё сразу.       — Это слишком, — сказала она.       — Нет.       — Принц Эймонд…       — Вы однажды увидели в моей боли не только потерю, — перебил он. — Сегодня я увидел в вашей силе не проклятие.       Она застыла.       Эймонд говорил негромко, но от каждого слова у неё внутри что-то сжималось и расправлялось одновременно.       — Пусть будет так, — сказал он. — Камень за камень. Тайна за тайну. Не долг. Не плата. Не благодарность.       Он сделал паузу.       — Знак.       Лианна посмотрела на ожерелье, потом на него.       — Знак чего?       Вопрос вышел почти беззвучным.       Эймонд усмехнулся — той самой кривой, опасной усмешкой, в которой никогда не было полной мягкости. Даже сейчас. Даже здесь.       — Того, что я плохо умею отпускать то, что выбрал.       Сердце Лианны ударило сильнее.       Ей следовало испугаться. Возможно, другая женщина испугалась бы: этой прямоты, этого собственничества, этой тёмной неизящной правды, которую он не пытался сделать приличной. Но Лианна уже знала цену словам, слишком красиво очищенным от опасности. Красный Замок был полон таких слов. Долг. Честь. Милость. Союз.       Эймонд не называл своё чувство безопасным.       Он только не делал из неё вещь.       И этого почему-то оказалось достаточно, чтобы она протянула ожерелье обратно.       — Тогда наденьте.       Он замер на один короткий миг.       Потом принял его из её рук.       Лианна повернулась к нему спиной и медленно отвела волосы в сторону. Жест был простой, но кожа на шее тут же стала слишком чувствительной к воздуху, к теплу очага, к его молчанию за спиной. Она слышала, как Эймонд сделал шаг ближе. Почувствовала его присутствие раньше прикосновения — как в саду, только теперь без дождя между ними.       Сапфиры коснулись её ключиц холодно.       Лианна задержала дыхание.       Эймонд застёгивал ожерелье не спеша. Его пальцы были точными, уверенными, но в этом движении было что-то непривычно медленное, будто он нарочно не позволял себе торопиться. Застёжка сомкнулась, и всё же он не отступил. Его рука задержалась у её волос, потом медленно скользнула ниже, к цепочке, проверяя, ровно ли легло серебро.       — Оно холодное, — сказала Лианна, потому что молчание стало слишком густым.       — Сапфиры редко бывают тёплыми.       Она почти улыбнулась.       — Вы невыносимы.       — Иногда.       Его голос прозвучал совсем близко, у самого уха.       Лианна опустила взгляд на камни у горла. Они лежали на её коже так, будто всегда должны были оказаться именно там. Слишком тёмные для простого украшения. Слишком личные для придворного дара.       — Я буду беречь его, — сказала она мягко.       Эймонд выдохнул коротко, неровно.       И тогда цепочка медленно затянулась на её шее.