Дождь, что разжигает Пламя

      Лианна не сразу пошла в покои. Сейчас ей точно не стоило туда идти. В покоях её ждало слишком много воспоминаний о ночи, об утре, зеркало, в котором пришлось бы увидеть собственное лицо и решить, что именно на нём осталось после его холодного прохода мимо. Там было бы слишком тихо. Слишком тесно.       В галереях было не лучше. Там каждое движение могло стать чужим наблюдением, каждая пауза — поводом для вопроса. Красный Замок умел смотреть даже камнем, и Лианна вдруг поняла, что если ещё один человек заговорит с ней о королеве, грозе, завтраке или приличиях, она не выдержит. Не закричит — нет. Этого она себе не позволила бы. Просто что-то в ней надломится так тихо, что никто даже не поймёт, что произошло.       А дождь уже стучал за арками — тяжёлый, ровный, беспощадный. В этом звуке было что-то старое, почти родное. В Орлином Гнезде дождь всегда находил её у окна, когда люди не находили; он не спрашивал, почему она молчит, не требовал быть благоразумной, не напоминал, что девочки из древних домов должны уметь держать лицо. Дождь просто был. И если под ним дрогнут губы, если глаза всё-таки выдадут её, никто не отличит слёз от воды.       Лианна свернула к выходу прежде, чем успела приказать себе остановиться. Сопровождавшая её дама, кажется, отстала на несколько шагов — то ли задержалась у поворота, то ли решила, что леди Аррен просто хочет пройти к крытой галерее. Лианна не стала уточнять. Ей нужно было не разрешение. Ей нужно было место, где её боль перестанет быть видимой.       И потому, когда весь замок укрылся от дождя внутри крепких стен, Лианна, напротив, ушла туда, где дождь бил сильнее, где между небом и землёй не оставалось ничего, кроме воды, ветра и камня. Ливень обрушивался тяжёлыми, холодными струями, мгновенно промачивая платье насквозь, прилипая к плечам, к шее, к спине, и от этого беспощадного холода вдруг становилось легче дышать. Будто небо делало за неё то, чего она сама не могла: смывало с кожи не ночь — нет, её она не хотела смывать, — а утреннее унижение, этот холодный проход мимо, этот стыд за то, что она успела поверить.       Гром прокатился над замком низко и тяжело, так что камни под ногами отозвались едва заметной дрожью. Этот звук всегда находил в ней отклик. Не пугающий — слишком глубокий для простого страха. Он отдавался где-то под рёбрами, в самом центре, там, где чувства и сила сплетались в узел, который Лианна привыкла держать затянутым. Она закрыла глаза и позволила дождю касаться себя без сопротивления, позволила воде быть всюду — на коже, в волосах, на ресницах, на губах. Вода не требовала объяснений. Не ждала правильных слов. Не спрашивала, почему ей больно от одного чужого взгляда.       Но сегодня этого было мало.       Вода не просто успокаивала её. Она отзывалась.       Сначала Лианна почти не заметила перемены. Только почувствовала, что дождь вокруг будто сбился с привычного ритма: капли стали тяжелее, ближе, как если бы воздух в нескольких шагах от неё сделался плотнее. Потом лужи у её ног задрожали мелкой, нервной рябью, хотя ветер в этом углу двора почти стих. Потоки, стекавшие с карнизов, на мгновение изменили рисунок, закручиваясь странно, неестественно, словно вода забыла о земле и на короткий миг решила подчиниться чему-то другому.       Лианна открыла глаза.       По запястьям скользнул холод, слишком явственный, чтобы списать его на ливень. У щиколоток вода собиралась плотнее, чем должна была, касаясь кожи почти осмысленно, как будто искала пульс. Она застыла, чувствуя, как внутри всё сжимается ещё сильнее. Боль от его прохода мимо, горечь, стыд за собственную надежду, страх, что она опять ошиблась в самом главном, — всё это смешалось в ней слишком резко, слишком полно, и сила, всегда настороженно слушавшая её изнутри, потянулась к этой трещине.       Лианна медленно втянула воздух, но это не помогло. Напротив, в груди стало теснее. Ей вдруг ясно представилось его лицо в галерее — мокрые волосы, холодная линия рта, то короткое мгновение, когда он всё понял и всё равно отвернулся. Этого оказалось достаточно. Вода вокруг дрогнула сильнее, а одна из струй, падавших с карниза, неожиданно сорвалась в сторону, будто буря решила приблизиться к ней ближе, чем позволено природе.       Лианна резко повернулась и упёрлась ладонью в холодный камень стены.       Сердце билось слишком быстро. Под кожей, в кончиках пальцев, в самом дыхании пульсировало что-то древнее, слишком большое для человеческой грусти. Иногда ей казалось, что вода понимает её лучше людей. Сейчас это понимание пугало.       — Тише, — прошептала она, и сама не знала, к кому обращается — к дождю или к себе.       Гром расколол небо снова, ярче и ближе. На миг ей показалось, что всё вокруг откликнулось на этот звук вместе с ней: вода, камень, ветер, собственная кровь. По коже прошла дрожь, уже не от холода. Если бы она позволила себе ещё один шаг вниз, ещё одну уступку боли, стихия, наверное, пошла бы дальше. Не спросив. Не пожалев.       Эта мысль отрезвила её сильнее страха.       Лианна закрыла глаза и заставила себя дышать медленно, глубоко, ровно, как когда-то училась в детстве, когда нужно было не дать силе выйти наружу слишком явно. Один вдох. Ещё один. Она считала про себя удары сердца, цеплялась за собственное тело, за холод камня под ладонью, за вес мокрой ткани на плечах. Постепенно дрожь в лужах стала слабее. Вода у её ног перестала сгущаться. Потоки, стекавшие с крыши, снова нашли привычную дорогу вниз.       Буря не ушла. Но отступила на шаг.       Лианна ещё долго стояла под дождём, промокшая насквозь, с дрожащими пальцами и слишком живым сердцем — растерянная, запутавшаяся. Она не плакала. Или, может быть, плакала — под таким дождём это уже не имело значения. Вода забирала всё, что она не могла позволить увидеть людям, и оттого становилась опасно похожей на милость.

***

      После разговора с матерью Эймонд не сразу понял, что вернулся к тому самому месту, откуда пытался уйти всё утро.       Не к покоям Лианны. Не к двери, за которой осталась ночь. К самому выбору.       С Алисентой всё было ясно. Грубо, опасно, но ясно. Он отказался. Принял на себя последствия. Согласился лететь в Штормовой Предел и говорить с Борросом Баратеоном не как провинившийся жених, а как принц, который принесёт иной договор — достаточно выгодный, чтобы его приняли, и достаточно грозный, чтобы отказ стал неразумным. Это была задача. Задачи имели форму. Их можно было разобрать на ходы, риски, угрозы и нужные слова.       С Лианной всё было хуже.       В галерее он видел её лицо.       Не всю боль, конечно. Лианна слишком хорошо умела закрываться. Но тот первый испуг за него, слишком быстрый, чтобы быть сыгранным, и то, как он сам отрезал её одним проходом мимо, остались в памяти точнее, чем слова матери. Он сделал это намеренно. Тогда ему нужна была вся холодность, какая ещё держалась в нём после полёта. Если бы задержался, если бы позволил себе ответить на её взгляд хотя бы крошечным знаком, он, возможно, не дошёл бы до Алисенты с той же ясностью.       Так было необходимо.       Эймонд ненавидел, как часто в их семье этим словом оправдывали жестокость.              Когда он вышел в сад, дождь всё ещё лил. Уже не стеной, как в разгар грозы, но плотно, тяжело, будто небо не могло остановиться, начав. Двор блестел мокрым камнем, вода стекала с карнизов длинными струями, листья и цветы дрожали от капель. В этом сером шуме он увидел её почти сразу.       Лианна стояла не под навесом.       Глубже во дворе, там, где дождь бил открыто, без милости. Платье потемнело от воды, волосы прилипли к вискам и шее, лицо было поднято к небу так, будто она не пряталась от ливня, а позволяла ему смыть с себя всё, что не могла вынести иначе. Она казалась не слабой. Скорее слишком открытой — так, словно вся та выдержка, которую она носила при дворе вместо брони, сейчас осталась где-то в галерее вместе с его мокрыми следами на камне.              Он не позвал её.       Если бы произнёс имя, она успела бы снова стать ровной.       Эймонд пересёк двор быстро. Лианна услышала шаги слишком поздно; обернулась, только когда он уже оказался рядом. В её глазах мелькнуло потрясение — и прежде чем оно успело стать вопросом, он поцеловал её.       Не так, как утром.       Не тихо и не почти бережно.       Этот поцелуй был резким, сбившимся, с привкусом дождя и недосказанного. В нём была не просьба о прощении, ещё нет, а необходимость доказать сразу, до слов, что холод в галерее не был равнодушием. Он держал её крепко, но не грубо; ладонь легла ей на спину, другая — у лица, защищая от собственного же порыва. Лианна замерла только на одно мгновение. Потом её пальцы сжались на его мокром плаще, и этого хватило, чтобы у него внутри что-то болезненно сорвалось с места.       Принц отстранился первым. Дыхание давалось тяжело. Дождь стекал с его волос, с её ресниц, по их щекам, и невозможно было понять, где заканчивается ливень и начинается всё остальное.       — Простите, — сказал он хрипло.       Слово вышло сразу, без защиты. Почти зло — потому что давалось трудно. Лианна смотрела на него так, будто не знала, чему верить: поцелую, извинению, утренней нежности или тому холодному принцу, который прошёл мимо неё в галерее, не оставив ни единого знака.       Эймонд поднял руку к её лицу. На этот раз медленно. Большой палец стёр воду с её скулы, и от этого слишком малого жеста в его голосе стало ещё меньше прежней твёрдости.       — Я видел ваш взгляд в галерее, — произнёс он.       — Я видел, что напугал вас… тебя, — он почти зло выдохнул последнее слово, будто оно вырвалось само.       Она отвела глаза.       Это было хуже, чем если бы ответила резкостью.       — Вы не обязаны объясняться передо мной, — Лианна сказала это тихо, почти спокойно, но за этим спокойствием стояла такая усталость, что дождь вокруг будто стал холоднее. Не обида. Не гордая отповедь. Что-то глубже и старше: привычка заранее отнимать у себя право требовать ответа.       Он застыл.       — Вы принц, — продолжила она, и губы её едва заметно дрогнули, будто слово стало горьким. — Вам не нужно оправдывать каждый взгляд, каждый шаг. Если вы прошли мимо — значит, так было нужно. Если пришли — значит, так тоже было нужно.              Он понял достаточно. Лианна не говорила «мне всё равно». Она говорила: я уже знаю своё место. Не смейте делать вид, что оно выше, если завтра снова поставите меня туда же. Эймонд резко сжал пальцы у её плеч, тут же ослабил хватку, словно поймал себя на лишнем движении.       — Прекрати.       Лианна подняла на него глаза.       — Что?       — Говорить так, будто тебе можно причинить боль, если назвать её необходимостью.       Слова вышли грубо, почти как приказ. Но в них не было власти над ней — только злость на саму мысль, что она уже готова принять его холод как ещё одно естественное свойство мира.       Дождь бил по камню, по листьям, по их одежде, заглушая дальние звуки замка. Эймонд наклонился ближе, не для поцелуя теперь, а чтобы говорить только ей.       — Я прошёл мимо, потому что если бы остановился, не дошёл бы до матери в том состоянии, в каком должен был дойти. Мне нужна была ярость. Вся. Без единой трещины. А ты… — он запнулся, и это раздражило его самого сильнее, чем её. — Ты смотришь так, что трещина появляется раньше, чем я успеваю её закрыть.              Лианна дышала неровно.Она хотела поверить. Именно это было опаснее всего. Не его слова, не поцелуй, не ладони на её плечах. А то, как быстро сердце ухватилось за объяснение, будто ждало его всё это время, хотя разум уже приготовил себе более привычную боль.       — Я не понимаю, — сказала она почти беззвучно.       — Я разорвал помолвку.       Лианна моргнула. Дождь продолжал лить так же, но на мгновение ей показалось, что все звуки вокруг исчезли. Она не могла поверить, что услышала правильно.       — Вы… сделали что?       — Я лечу в Штормовой Предел. Сам. Боррос Баратеон услышит от меня другой путь.       Девушка смотрела на него, и в её лице одно чувство сменяло другое слишком быстро, чтобы она успела их скрыть: потрясение, страх, почти невозможное облегчение — и сразу за ним вина, будто она не имела права радоваться тому, что его жизнь стала опаснее.       Эймонд заметил всё.       — Не делайте этого, — сказал он.       — Чего?       — Не превращайте мой выбор в вину.       Она ответила бы — возможно, сказала бы что-то разумное, осторожное, снова отступающее, — но в этот миг его взгляд скользнул вниз и замер. Глаз принца на мгновение расширился в удивлении, а затем почти сразу сузился до подозрения.       Вода у их ног вела себя неправильно.       Сначала Эймонд решил, что это игра дождя и неровного камня. Внутренний двор был залит, потоки стекали с разных сторон, лужи дрожали от падающих капель. Но затем он увидел то, что не укладывалось ни в ветер, ни в уклон плит: тонкие струйки воды тянулись к Лианне, огибая его сапоги, сходясь у края её платья. Капли, падавшие рядом с ней, разбивались не хаотично, а мягко отклонялись, будто невидимая рука поправляла их путь. Поверхность лужи у её ног поднималась мелкой рябью в одном ритме с её дыханием.       Эймонд медленно выпрямился.       Лианна заметила это движение и проследила за его взглядом.       В следующую секунду кровь отхлынула от её лица.       — Нет…       Слово сорвалось не ему. Себе. Воде. Тому, что она так долго держала под замком и что теперь, после боли, страха, поцелуя, его отказа от помолвки, после всего слишком большого для одного тела, вышло наружу на глазах у человека, которого ей было страшнее всего потерять.       Вода у её ног дрогнула сильнее.       Эймонд не отступил. И это было первое, что она поняла, прежде чем успела испугаться до конца.       Она отшатнулась, и вместе с этим что-то внутри неё рвануло — не мысль, не воля, а чистый инстинкт. Тот самый, древний и бессловесный, что однажды уже спасал, когда разум не успевал ничего решить.       Беги       Лианна развернулась и побежала.       Не выбирая дороги, почти не видя перед собой сада. Мокрый камень скользил под ногами, дождь бил по лицу, платье тянуло вниз тяжёлой холодной тканью, но она только сильнее ускоряла шаг, будто движение могло отменить увиденное. Если не остановиться. Если не оглянуться. Если дать дождю, стенам, ветру поглотить её раньше, чем Эймонд успеет понять до конца, — может быть, всё это ещё можно будет назвать ошибкой грозы.       Позади раздалось её имя. Резкое, сорванное почти на гнев, потому что иначе, наверное, в нём прозвучал бы страх.              Эймонд бросился следом.       Он ещё не понимал, что именно увидел. Не знал, было ли это магией, проклятием, даром, оружием или всем сразу. Но одно понимал с такой ясностью, что она опередила любые вопросы: нельзя дать ей исчезнуть сейчас. Не после ночи. Не после утра. Не после того, как он отказался от чужого решения и впервые за долгое время сделал выбор, который принадлежал ему.       Дождь словно сошёл с ума между ними.       Он сгущался плотной стеной, бил в лицо, слепил, срывал дыхание. Камни под ногами стали скользкими, лужи расползались под сапогами так, будто сами пытались задержать его. На мгновение Эймонду показалось, что небо встало на сторону Лианны: не сознательно, не как враг, а как зверь, который защищает раненого.       Принц выругался сквозь зубы и не сбавил шага.       Ярость после разговора с матерью уже не была слепой. Она резала дождь, как клинок. У дальней стены сада он настиг её почти сразу после того, как Лианна сама вынуждена была остановиться: впереди был камень, мокрый плющ, узкая ниша между выступами стены — больше некуда было бежать.              Он оказался рядом слишком быстро.       Спина девушки врезалась в холодную стену, когда принц почти впечатал её в неё — не ударом, а инерцией погони. Эймонд упёрся руками по обе стороны от неё, перекрывая путь, но не прикасаясь. В этом было больше сдержанности, чем в любом отступлении: он мог удержать её силой, и именно поэтому не удержал. Только не дал снова превратить бегство в единственный ответ.       Они оба тяжело дышали.       Дождь лил между ними, по ним, вокруг них. Вода стекала по его волосам, по краю повязки, по её щекам и ресницам. Лианна смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в этом взгляде было всё, чего она не успела спрятать: ужас, вина, отчаяние и та старая готовность к отвержению, которая появилась в ней раньше, чем он.       — Ваше высочество, — выдохнула она, и голос её почти сорвался. — Отпустите.       — Что это было? — он сказал тихо. Низко. Без угрозы.       От этого стало страшнее.       Лианна судорожно втянула воздух и, почти по привычке, попыталась закрыть дыру шуткой — той жалкой, нелепой тканью, которой люди иногда прикрывают рану, хотя кровь уже проступила насквозь.       — Вы устали, принц. Гроза, полёт, утро… людям многое кажется странным, когда они взволнованы. Дождь иногда ведёт себя…              Она сама услышала, как фальшиво это звучит, и не смогла договорить. Эймонд не повысил голос. Только лицо его стало жёстче, собраннее; не холоднее к ней — опаснее к лжи.       — Не смейте.       Лианна замолчала.       — Не смейте играть со мной, леди Аррен, — произнёс он, отчеканивая каждое слово. И это обращение ударило сильнее пощёчины. — Я ещё пока достаточно доверяю своему разуму и тому, что видел. Если вы думаете, что я позволю вам закрыть это глупой фразой о погоде, значит, вы плохо меня знаете.       После этого ей уже нечего было сказать.       Лианна медленно закрыла глаза.       Это не было смирением. Скорее усталостью человека, который слишком долго держал дверь изнутри и наконец понял: замок сорван. Плечи её опустились, пальцы разжались, дыхание стало глубже — и мир вокруг них изменился.       Дождь не исчез.       Он всё ещё лил за пределами маленького круга, бил по камню, по листве, по дорожкам сада. Но рядом с ними несколько капель вдруг замедлились. Остановились. Повисли в воздухе — десятки крошечных прозрачных сфер, дрожащих между небом и землёй, которые должны были разбиться о её плечи, о камень у ног, о рукава Эймонда. В каждой отражалось серое небо, тёмная фигура Эймонда, бледное лицо Лианны, вспышки далёких молний на краю облаков. Они не падали, не разбивались, будто само время на этом крошечном пятачке задержало дыхание. Дальше дождь продолжал лить как прежде, но вокруг них, на расстоянии вытянутой руки, вода будто забыла, куда ей падать.       Лианна медленно открыла глаза.       — Вот, — сказала она почти шёпотом.       В её голосе больше не было попытки оправдаться. Только усталость. Та самая, которую носят слишком долго и однажды просто перестают прятать.       Эймонд не двигался. Он смотрел на неподвижные капли, на дрожащую границу дождя вокруг них, потом снова на неё. В единственном глазу не было отвращения. Не было и восторженного безумия. Было резкое, безошибочное внимание человека, который увидел силу и сразу признал её силой.       Лианна этого не поняла. Или не позволила себе понять.       Она смотрела куда-то в сторону, мимо его лица, будто заранее знала, что увидит там, если решится поднять глаза: страх, брезгливость, ту мгновенную перемену, после которой все слова становятся неважны.       — Моя семья знала, — произнесла она. — Поэтому и не боялась потерять. Я либо выживу при дворе… либо перестану быть их проблемой.       Капли вокруг них дрогнули, но не упали.       Эймонд медленно выдохнул.       Смысл её слов дошёл не сразу — или, вернее, дошёл слишком глубоко, чтобы сразу стать фразой. Дом Аррен не просто отправил удобную заложницу. Они отправили ту, кого боялись. Ту, от кого легче было избавиться красиво: под видом долга, верности, древней крови и полезного союза.       Он вдруг увидел всю эту достойную ложь, аккуратно сложенную в письмах, и под ней — девочку, которую берегли не потому, что любили, а потому, что вещь должна оставаться целой, пока её не отдадут.       Что-то тёмное поднялось в нём так быстро, что даже ярость на мать показалась рядом с этим почти чистой.       Лианна, всё ещё не смотрела на него, будто ждала удара.       Вместо этого он поцеловал её.       Не резко. Не как в начале, когда нужно было прорваться сквозь боль прежде, чем слова разрушат их обоих. Сейчас поцелуй был другим: коротким, твёрдым, почти торжественным в своей простоте. Не утешение. Не попытка заставить её замолчать. Ответ — я видел, и я не отвернулся.       Капли вокруг них задрожали сильнее, но всё ещё висели в воздухе.       Эймонд отстранился на расстояние вдоха. Лоб его почти коснулся её лба, и только тогда Лианна наконец подняла глаза. В них было такое неверие, что у него почти дрогнула челюсть.       — Вам… — она не сразу нашла голос. — Вам не страшно?       Он посмотрел на неподвижную воду, потом на неё.       — Я летаю на огромной древней драконице, Лианна.       Фраза прозвучала сухо, почти грубо — и именно поэтому в ней было больше правды, чем в любой красивой клятве.       Девушка моргнула, будто не сразу поняла, что он не шутит.       Эймонд чуть склонил голову. В уголке его губ появилась кривая, опасная усмешка — не мягкая, не утешающая, совсем не приличная для такой минуты.       — Хотя, признаю, мне внезапно захотелось спалить к Пеклу Орлиное Гнездо. Это было бы слишком?       Лианна уставилась на него.       — Вы сейчас серьёзно? — выдохнула она. — Вместо того чтобы бежать за септоном, молитвами и приказом моей казни, вы думаете о том, что моя семья плохо со мной обошлась?       — Я думаю о том, что ваш дом оказался глупее, чем я предполагал, — он сказал это спокойно. Почти буднично. И от этого невозможность происходящего стала ещё острее. — Они увидели в этом проклятие, потому что не знали, как им владеть. Люди часто называют проклятием всё, чего боятся.       Лианна не дышала.       Дождь вокруг их маленького круга продолжал падать, но там, где они стояли, капли всё ещё висели в воздухе, отражая его лицо в сотнях крошечных искажений.       — Всю жизнь, — сказала она наконец, и голос её дрогнул, — мне говорили, что этого нужно стыдиться. Бояться. Прятать. Что если кто-нибудь увидит…       Она не договорила.       Эймонд понял и без конца фразы.       Если кто-нибудь увидит — отвернётся.       Если кто-нибудь увидит — назовёт чудовищем.       Он поднял руку и коснулся её щеки. Очень осторожно, хотя лицо его оставалось мрачным.       — Силу не стыдятся, — произнёс он. — Её учатся держать.       Лианна горько, почти беззвучно усмехнулась.       — Легко сказать тому, кто родился с драконьей кровью.       — Нет, — ответил он. — Легко сказать тому, кто знает, что бывает, когда сила есть, а права на неё тебе не дают.       Эти слова будто разрезали между ними ещё одну завесу.       Лианна смотрела на него и впервые за всё это время поняла: он не просто не испугался. Он увидел в её способности не то, чем её пугали. Не пятно. Не уродство. Не тайну, которую нужно запереть поглубже.       Он увидел силу. Равенство, странное и опасное.       И, может быть, именно поэтому не отступил.              Эймонд наклонился и поцеловал её снова — медленнее, глубже, без прежнего срыва, как будто закреплял не страсть, а новое знание между ними. Лианна ответила не сразу. Сначала только выдохнула ему в губы, всё ещё не веря, что мир не обрушился. Потом её пальцы поднялись к его мокрому вороту, к прилипшим серебряным волосам, и она позволила себе удержаться за него.       Вода вокруг них наконец пришла в движение.       Не рухнула, не сорвалась бурей. Просто медленно, послушно опустилась вниз — на камень, на листья, на плечи, на их сцепленные руки. Дождь снова стал дождём.       Эймонд отстранился первым и посмотрел на мокрые плиты у их ног.       Вода снова падала как положено. Просто дождь, просто лужи, просто тяжёлые капли, разбивающиеся о камень. Но теперь обычность выглядела почти насмешкой: ещё мгновение назад весь этот дождь стоял в воздухе, послушный её молчанию.       — Значит, вода, — сказал он.       Лианна закрыла глаза.       — Да.       Слово вышло усталым, почти бесцветным. Будто она не признавалась в чуде, а наконец называла вину, с которой её приучили жить слишком давно.       Эймонд услышал это.       — Давно?       — Сколько себя помню.       Он смотрел на неё уже не как на неизвестную угрозу, а как на человека, которого слишком долго заставляли бояться собственной крови. И чем яснее становилось это понимание, тем холоднее делалось у него внутри.       — И они знали.       Лианна не спросила, о ком он говорит. Она лишь кивнула.       — Мое рождение стало смертью для моей матери. Этого уже было достаточно, чтобы смотреть на меня иначе. А как подросла, они увидели еще и то, что я проклята. Они могли бы скинуть меня с башни, да бабушка не позволила. Потом я выросла достаточно, чтобы от меня не могли избавиться так просто без вопросов. Корона дала им удобный шанс…       На этот раз Эймонд не усмехнулся. В его лице появилось что-то неподвижное, жестокое — не к ней, а к тем, кто однажды решил, что страх можно оформить как долг. — Ваш дом испугался не проклятия, — сказал он. — Он испугался силы, которой не смог управлять.       Лианна выдохнула неровно, почти со сломанным смешком.       — Вы сейчас правда говорите о моей семье, а не о том, что я остановила дождь?       — Дождь, по крайней мере, имел достоинство слушаться.       Это было так сухо, так невозможно по-эймондовски, что Лианна на мгновение просто смотрела на него, не зная, плакать ей или смеяться. Принц же не улыбнулся. Только взгляд стал чуть темнее.       — Вы не смотрите на меня иначе? — спросила Лианна с сомнением.       — Смотрю.       Эти слова ударили, и она почти отстранилась, но его ладонь осталась у её лица — не удерживая, только не позволяя ей исчезнуть в привычном страхе раньше, чем он договорит.       — Теперь я знаю, что вы сильнее, чем думал. Но я не боюсь вас.       Дождь между ними стал мягче. Или, может быть, ей только показалось. Лианна уже не знала, где заканчивается буря и начинается она сама.       Эймонд коснулся губами её лба — коротко, почти сурово, как человек, которому легче дать обещание жестом, чем сказать его правильно.       — Больше не прячьте от меня эту часть себя, — произнёс он. — Не после того, как я увидел.       Лианна закрыла глаза, и впервые за много лет признание собственной силы не показалось ей падением в бездну.