Дождь, что разжигает Пламя

      Утро вошло в комнату тихо, почти крадучись.       Сначала Лианна почувствовала тепло. Не свет, не звук, не собственное тело — именно тепло, чужое и слишком близкое, чтобы сразу поверить в него. Потом пришло осознание простыней, тяжести распущенных волос на подушке, слабого запаха воска, кожи и ночи, которая ещё не успела окончательно уйти из комнаты. Только после этого она вспомнила всё.       Не обрывками. Целиком.       Лианна почувствовала, как сердце забилось быстрее, как к щекам начал приливать румянец. И вместо того, чтобы открыть глаза, она зажмурила их ещё сильнее. Ещё ей захотелось заползти целиком под ткань одеяла, но шевельнуться было ещё страшнее.       Затем она услышала дыхание рядом — ровное и неглубокое, но вовсе не сонное.       Лианна медленно приоткрыла глаза.       Эймонд не спал. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и смотрел на неё так открыто, что это оказалось почти труднее вынести, чем все его взгляды в свечном полумраке. На нём не было повязки. Она лежала там же, где Лианна оставила её ночью, на краю стола рядом с её шпильками и смятой лентой. В рассветном свете сапфир уже не вспыхивал остро, как при свечах; он казался глубже, холоднее, спокойнее — и от этого шрам на его лице был виден ещё честнее.       Эймонд позволил утру увидеть его таким. И ей — тоже.       Лианна резко смутилась ещё сильнее. Не потому, что пожалела. Нет. Сожаления не было, и это само по себе пугало. Просто утро делало всё беспощадно настоящим. Ночью их скрывали полумрак, свечи, дыхание, обречённая смелость людей, которым уже нечего было спасать прежним способом. Утро же не украшало и не прощало. Оно показывало: его лицо без повязки, её волосы, распавшиеся по подушке, собственную руку, лежащую поверх простыни слишком близко к его.       Она потянула ткань выше к груди почти инстинктивно, и сразу разозлилась на себя за это движение. Поздно было прятаться от человека, перед которым она сама убрала последнюю защиту.       Уголок губ Эймонда едва заметно дрогнул, но не насмешливо, а скорее так, будто он увидел её смущение и не знал, что с ним делать, кроме как запомнить.       — Вы не спите, — сказала Лианна тихо.       — Нет, — ответил принц тихо, будто боялся спугнуть момент.       — Давно?       — Достаточно.              Она отвернулась бы, если бы это не выглядело бегством. Вместо этого заставила себя посмотреть на него внимательнее. В полумраке ночи многое скрывалось тенью, свечным дрожанием, движением. Сейчас же рассвет был беспощадно честен — и удивительно ласков. Свет скользил по его телу, будто знал дорогу. Подчёркивал линии плеч, чёткий изгиб ключиц, спокойную силу в руках. Кожа в утренних лучах казалась почти мраморной, светлой, гладкой, словно высеченной из мрамора, но живой, тёплой — не статуей, а человеком из плоти и дыхания. Белые волосы ловили свет и будто светились сами, превращаясь в тонкое серебро, рассыпанное по подушке.       Лианна поймала себя на мысли, что никогда прежде не видела его таким настоящим.       Не принцем и не воином, не человеком, который превращает боль в холодный голос.       Просто мужчиной, который не спал рядом с ней и, кажется, ждал не её пробуждения, а её первого взгляда. Ждал, дрогнет ли этот взгляд.              Девушка протянула руку и коснулась его лица у края шрама, мягко погладила светлую кожу. Эймонд не отстранился, но в нём сразу напряглось что-то глубокое, почти старое. Как у человека, который даже после доверия не перестаёт ожидать удара.       — Вы всё ещё думаете, что я отвернусь? — спросила она.       Он несколько мгновений молчал.       — Я думаю, что люди часто уверены в себе ночью.       Слова были резче, чем требовалось. Но Лианна уже слышала под резкостью то, что он не умел произнести иначе. Утром всё труднее, нельзя списать правду на темноту.       Она провела пальцем ниже, по линии скулы, и остановилась.       — Тогда хорошо, что сейчас утро.              Эймонд посмотрел на неё так, будто эта простая фраза лишила его одного из приготовленных ответов. Потом медленно взял её руку и поднёс к губам. Поцелуй был не галантным жестом принца, не красивой привычкой Двора. Скорее чем-то более тихим и неловким: признанием, которое он мог позволить себе только в такой форме. Его губы задержались на её пальцах дольше, чем требовалось, и Лианна почувствовала, как в груди сжимается что-то болезненно нежное.       Рассвет пробирался в комнату узкими полосами, скользил по каменным стенам, по смятым простыням, по её плечу. Свет ложился на кожу Лианны мягко, почти благоговейно, делая её ещё светлее, ещё теплее. Рыжие волосы рассыпались по подушке, ловили золото утра, будто тлели изнутри. Эймонд смотрел, как на её коже проступает россыпь веснушек — теперь, в ясном утреннем свете, они были видны отчётливее, чем ночью. Крошечные, разбросанные беспорядочно, будто небрежной рукой, они напоминали ему звёзды, рассыпанные по небу, которое он хотел бы выучить наизусть. Мысль пришла внезапно и с пугающей ясностью: он хотел знать каждую. Хотел коснуться каждой губами, словно ставя тихие, невидимые метки — не владения, нет, присутствия. В его взгляде было желание — уже знакомое, не исчезнувшее после ночи, — но сейчас оно не торопило, не требовало. Оно словно училось существовать рядом с тишиной.       Эймонд поймал себя на том, что не может отвести взгляда от того, как она дышит — медленно, сонно, будто ещё наполовину там, среди снов. Он думал, что видел красоту: драконов в небе; огонь, рвущийся из пасти; Двор, сияющий золотом. Но ничто из этого не было похоже на это утро. Его рука медленно коснулась её плеча, так осторожно, будто он боялся спугнуть не её, а само мгновение. Кончики пальцев были тёплыми, и он повёл ими вниз — вслед за солнечным лучом, который скользил по её коже, будто указывая дорогу.       Лианна вздрогнула едва уловимо, не от неожиданности, а от того, как это касание отозвалось внутри — тихой волной, мягкой, тянущей. Она не отстранилась. Напротив, чуть повернулась к нему, позволяя свету и его руке идти дальше.       — Вы смотрите так, будто я сейчас исчезну, — сказала она, пытаясь улыбнуться.       — Я просто запоминаю — в этот ответе не было холода, только странная, неловкая честность человека, который не привык говорить о том, что хочет удержать.       Лианна на миг растерялась. Эймонд, кажется, сам понял, что сказал слишком много или слишком не так. Его лицо снова стало строже, и он опустил её руку на постель, но не отпустил.       Из коридора донёсся приглушённый шум: шаги, далёкий голос, скрип двери. Замок просыпался. Не мягко и не лениво — деловито, как зверь, который уже вспомнил голод. В эту комнату ещё не вошли, но день уже стоял за порогом. День, в котором Эймонд был объявленным женихом Флорис Баратеон. День, в котором Лианна снова станет леди Аррен, гостьей, заложницей, женщиной, чьё утро не должно было начинаться вот так.       Лианна почувствовала, как рука Эймонда сжалась вокруг её пальцев.       Он тоже услышал замок. И вместе с этим звуком к нему начала возвращаться та часть мира, которую они ночью отодвинули, но не уничтожили. Его взгляд изменился первым: не стал холодным, но в нём появилась трещина расчёта, сомнения, жестокой ясности последствий.       — Лианна, — сказал он.       Её имя прозвучало тише, чем ночью. Почти труднее.       Он запнулся, и эта неловкость была такой непривычной для него, что Лианна не сразу поняла, насколько она настоящая.       — Я должен был уйти до рассвета.       Фраза ударила больнее, чем Лианна ожидала. Она опустила глаза, пряча первое движение лица.       — Понимаю.       — Нет, — сказал он сразу. Не громко, но так резко, что она снова посмотрела на него. В его лице появилась злость, но злость эта была направлена не на неё.       — Не так, — произнёс он. — Я должен был уйти ради тебя. Ради твоего имени, твоей двери, твоей служанки, ради всех этих проклятых утренних глаз в коридорах. Я должен был сделать то, что было бы правильно.       Он замолчал, и угол его рта дрогнул — не в улыбке, а в горьком признании.       — И не смог.       Лианна не знала, что ответить. Сердце её невольно сжалось.       Эймонд медленно сел рядом, его серебряные волосы скользнули по плечу. В этом движении снова появился принц: прямая спина, собранные плечи, привычка держать себя так, будто тело обязано слушаться даже тогда, когда мысли уже нет.       — Проще было бы сейчас встать, надеть повязку, выйти за эту дверь и позволить тебе назвать эту ночь тем, чем тебе будет удобно. Слабостью. Порывом. Тайной, о которой никто не должен знать.       Лианна почувствовала, как простыня сминается под её пальцами.       — А разве не так всё и будет? — вопрос вышел почти беззвучным.       Эймонд ответил не сразу, пауза повисла между ними, словно занесенный клинок.       — Не делай вид, будто я пришёл к тебе только потому, что меня загнали в угол. Не думай, что я искал утешение, что злился на мать, на Флорис, на брата, и нашёл ближайшую дверь, за которой меня не оттолкнули.       Он склонился ближе, и голос его стал ниже.       — Это началось не вчера. И не в зале. И не после помолвки.       Лианна почувствовала, как грудь сжимается. Принц смотрел прямо на неё, без повязки, без привычного холодного щита, и именно поэтому каждое его слово казалось почти невыносимым.       — Если бы дело было только в злости, я ушёл бы ночью. Если бы дело было только в желании, я был бы свободен ещё до рассвета. Но я проснулся рядом с тобой и понял, что худшее уже случилось.       — Худшее? — прошептала она.       Его большой палец медленно прошёл по её пальцам.       — Я не хочу возвращаться в мир, где тебя нет рядом.       Эймонд сказал это так, словно объявил сам себе приговор — будто признал слабость, которую больше невозможно вырезать из себя, и теперь придётся жить, зная её имя. И от этого у Лианны что-то внутри сорвалось вниз, а потом поднялось обратно, уже совсем иначе. Она ждала холодности. Ждала сожаления. Ждала, может быть, очередной благородной попытки отступить ради неё. Но не этого. Не такого признания, сказанного без украшения, без просьбы, без красивой надежды.       — Если я сейчас скажу, что знаю, как всё исправить, я солгу, — произнёс он наконец. — Если скажу, что могу защитить тебя от каждого слуха, каждой двери, каждого решения моей матери, — тоже солгу.       Он наклонился чуть ближе, не касаясь её.       — Но я не солгу в главном. Я не хочу, чтобы это осталось одной ночью, — слова прозвучали просто, почти грубо в своей прямоте.       Рука принца легла на лицо девушки, и он притянул её к себе, увлекая в глубокий, мучительный поцелуй. Второй рукой он приобнял её за талию, а затем двинулся выше по спине, остановив ладонь на лопатке. Позволить продолжить этот поцелуй было бы слишком опасно, и Эймонд с усилием отстранился первым, прижавшись к её лбу своим.       — Вы всегда выбираете столь скромные желания? — прошептала Лианна, и почти улыбнулась, но вышло довольно больно, слабо.       — Я выбираю редко, — ответил он. — Поэтому никогда мелко.       Они просидели так ещё пару мгновений, а затем принц устало прикрыл глаз, обвил её плечи руками, обнимая, и положил свою голову ей на плечо, словно у него уже не осталось сил держать её прямо.       — Мне нужно уйти, — почти простонал он. Это прозвучало как ненавистная необходимость.       — Знаю, — Лианна обняла его в ответ, вдыхая запах его кожи, и больше всего на свете хотела просто остановить это мгновение.

***

      После покоев Лианны замок встретил его холодом. Каменные переходы были теми же, что и всегда: факелы в держателях, стража у поворотов, запах воска и влажного камня, далёкие голоса слуг, уже спешащих туда, где начинался очередной день нового правления. Собственные покои, в которые он зашёл переодеться, встретили его привычным убранством, которого раньше всегда ему было достаточно. Но теперь всё это казалось грубее. Ночь не сделала мир мягче. Она лишь на несколько часов отодвинула его достаточно далеко, чтобы Эймонд успел почувствовать, каково это — сделать выбор самому.       Он шёл в зал для завтрака собранный, уверенный, с повязкой на месте и с лицом, на котором никто не смог бы прочесть ни бессонницы, ни того, как трудно далось оставить Лианну за закрытой дверью. Всё снова было на нём правильно: чёрная одежда, ровная осанка, холодный взгляд, руки, не выдающие ни одной лишней мысли. Принц Эймонд Таргариен возвращался туда, где его ждали долг, мать, брат-король, люди Десницы и новая помолвка, объявленная так, будто она всегда была частью порядка.       Он был готов к этому.       Так ему казалось.              Зал для завтрака встретил его привычной расстановкой: длинный стол, утренний свет из высоких окон, серебро приборов, хлеб, фрукты, кувшины с вином и водой, несколько лиц, слишком бодрых для людей, переживших коронацию, смерть короля и рёв Мелеис в одном коротком промежутке времени. Алисента уже сидела на своём месте, бледная, но безупречная; Хелейна задумчиво перекатывала виноградину по тарелке; Эйгон, ещё не вполне привыкший к короне, держался так, будто всё происходящее одновременно забавляет его и утомляет.       Эймонд сделал несколько шагов к своему месту — и остановился.       Рядом с его стулом стоял ещё один.       Новый.       Слишком близко поставленный, чуть под углом, как если бы тот, кто распоряжался слугами, хотел не просто усадить гостью рядом с ним, а показать всему залу: вот новое положение вещей. Вот будущая жена. Вот место, которое теперь будет занято по праву.       Эймонд не спросил, для кого этот стул. В этом не было нужды.       Маленькая, почти бытовая деталь сделала то, чего не смогли поздравления вечером: превратила объявление в предмет. В дерево, поставленное у его локтя. В расстояние, уменьшенное без его согласия. В чужую волю, уже вошедшую в его утро и занявшую место за столом раньше, чем он сам успел сесть.       Раньше он мог бы согласиться на союз.       Эта мысль пришла холодно и почти без боли. При другой игре, при другом разговоре, при честном приказе, произнесённом ему в лицо до того, как его имя бросили на зал, он, возможно, сделал бы то, чему его учили всю жизнь. Взвесил бы пользу Штормовых земель, необходимость удержать Баратеонов, опасность Рейниры, силу Вхагар, слабость Эйгона.             Затолкал бы всё лишнее глубже, как делал всегда, и стал бы тем, кем от него требовалось быть.       Но его не попросили.       Даже не предупредили.       Его поставили перед залом и назвали женихом так же, как называли бы полк, гавань, дракона или сумму в договоре.       А теперь даже суток не прошло, а ей здесь уже поставили чёртов стул.              Эймонд занял своё место, не глядя на поставленную рядом деревянную ловушку. Поздоровался с матерью, с сестрой, с королём. Голос его прозвучал ровно, почти безжизненно. Внешне он оставался тем же: холодным, безупречным, удобным в своей опасности. Но внутри тишина становилась плотнее. Ему нужно было придумать план, нужно было найти решение.       Флорис Баратеон появилась через несколько минут.       Она не ворвалась — это было бы слишком грубо для девушки, которая понимала двор лучше, чем хотела показать. Но вошла она ярко, уверенно, с той свежестью, которой в этом утре не хватало всем остальным. Чёрное и золото её платья были подобраны безошибочно; тёмные волосы блестели в свете окон; улыбка держалась на лице ровно так, чтобы казаться радостью, а не триумфом. Она приветствовала королеву, склонила голову перед Эйгоном, и только после этого заняла приготовленное место рядом с Эймондом.       Села слишком близко.       Не неприлично. Не настолько, чтобы кто-то мог возразить. Достаточно, чтобы весь зал увидел: она знает, где теперь должна быть.       — Доброе утро, принц Эймонд, — произнесла она мягко.       Он не повернул головы сразу.       — Леди Баратеон.       Её пальцы легли на край стола рядом с его рукой. Не коснулись, но поставили своё присутствие туда, где теперь, по мнению всего зала, ему следовало привыкать. Флорис сказала что-то о ясном утре, о том, как красиво солнце ложится на камень Красного Замка, о надежде вскоре увидеть драконьи дворы. Её голос был приятным, живым, слишком уверенным для человека, которого только что превратили в часть чужого договора.       Эймонд слушал и не слышал.       После Лианны это утро казалось почти невыносимо громким. Не потому, что Флорис говорила много. Потому что всё в ней было разрешено. Её стул. Её близость. Её улыбка. Её будущее рядом с ним, которое зал уже принимал как данность. То, что ночью было выбором двух людей за закрытой дверью, утром снова оказалось окружено теми, кто выбирал лучше, правильнее, громче, с печатями, гербами и свидетелями.       Эймонд медленно поднял взгляд на мать.       Алисента смотрела на него.       Не прямо, не вызывающе. Скорее с напряжением женщины, которая ждёт, что сын поймёт необходимость без лишних слов. И, может быть, именно это окончательно решило всё. Не её власть. Не стул. Не улыбка Флорис. А эта материнская уверенность, что он снова поймёт. Снова выдержит. Снова станет тем сыном, который не исчезает в городе, не пьёт, не позорит дом, не уклоняется от приказов — и потому на него можно давить сильнее.       Скрип стула разрезал зал.       Громкий, резкий, неуместный звук. Флорис осеклась на полуслове. Эйгон, уже успевший заскучать, вдруг посмотрел с интересом. Алисента не шелохнулась, но губы её сжались в тонкую линию.       Эймонд стоял.       Высокий, прямой, чужой среди утреннего стола, где всё было расставлено так, будто будущее уже решено. Лицо его оставалось спокойным, но это спокойствие больше не обещало послушания. Оно стало холоднее. Опаснее. Как поверхность воды, под которой уже идёт трещина льда.       — Прошу меня простить, — произнёс он.       Голос был ровным. Слишком ровным.       — Меня ждёт Вхагар. Ей необходимо размять крылья.       Фраза была почти вежливой. Почти допустимой. Если бы он посмотрел на Флорис, если бы извинился перед матерью, если бы дал залу хоть маленький знак, что это лишь внезапная необходимость, а не отказ участвовать в утренней постановке, всё ещё можно было бы сгладить.       Но Эймонд не посмотрел на Флорис.       Не дал матери ни одного слова, за которое она могла бы зацепиться.       Он просто вышел.       За спиной осталась тишина — не та, что бывает после оскорбления, а та, что возникает в первый миг после неповиновения, когда все ещё пытаются понять, насколько далеко оно зайдёт. Эйгон тихо рассмеялся, и этот смех Эймонд услышал уже в коридоре. Не весёлый, а заинтересованный. Король почувствовал запах будущей неприятности.       Алисента, вероятно, тоже.       Эймонд не замедлил шага.       Он действительно пошёл к Вхагар.       Утренний воздух снаружи ударил в лицо холодом, и это было почти облегчением. Солнце сдавало позиции, и небо над Гаванью уже затягивалось тяжёлыми облаками, а ветер нёс запах соли, дыма и далёкой грозы.       Драконья яма встретила его гулким пространством и знакомым дыханием старой драконицы. Вхагар почувствовала его ещё до того, как он подошёл: огромная голова повернулась, глаз открылся медленно, с древней, почти презрительной внимательностью к маленьким человеческим бурям.       Эймонд положил ладонь на грубую чешую.       Только здесь, рядом с ней, ярость перестала быть шумом и стала формой.       Внизу, среди людей, его могли переставлять. Усаживать рядом с будущей женой. Объявлять от его имени решения, которых он не принимал. На земле всё слишком легко становилось договором, улыбкой, стулом, поставленным ближе, чем вчера.       Но Вхагар не была стулом у чужого стола.       И он сам не был только младшим сыном, которому можно вручить союз вместо признания.       Взлёт был резким.       Вхагар рванулась вверх с такой силой, что воздух выбило из лёгких. Красный Замок стремительно уменьшился под ними, Гавань распалась на крыши, улицы, башни, дым, гавани и стены. Там, внизу, люди могли считать титулы и выгоды; здесь, в серой высоте, существовали только крылья, ветер и древняя сила, подчиняющаяся не совету, не матери, не королю Эйгону, а ему.       Гроза встретила их над морем.       Ветер бил в лицо, рвал плащ, забивался под ворот, хлестал волосы, и Эймонд позволил Вхагар уйти выше, туда, где облака становились плотными и холодными. Дождь обрушился не сразу; сперва воздух сгустился, потемнел, потом молния разрезала небо далеко впереди, и драконица ответила низким рыком, от которого у Эймонда дрогнули кости.       Он гнал Вхагар сквозь ветер, заставляя бурю принять их вес, их злость, их огонь. Драконица развернулась тяжело, величественно, почти грубо, и выпустила пламя в серое пространство. Огонь вспорол облака на миг, бесполезный против неба и всё же прекрасный в своей ненужной ярости. Дождь наконец хлынул стеной, промочив его насквозь, смывая с лица остатки утра, запах комнаты Лианны, тепло её кожи, горькое унижение стола, где для его будущего уже поставили место.       Но не смывая выбор.       Ночь осталась.       Не как слабость, которую можно вытравить полётом. Не как ошибка, которую буря должна была заглушить. Она осталась ясной, почти жестокой: Лианна выбрала. Он выбрал. И после этого любое чужое решение, принятое за него, стало не просто привычной тяжестью долга, а оскорблением того единственного, что за последние дни было настоящим.       Эймонд думал о Штормовом Пределе.       О Баратеонах, которые нужны короне. О лорде, который будет ждать исполнения обещания. О Флорис, которую привезли как часть сделки и которая сама, возможно, верила, что теперь её место рядом с ним обеспечено. О матери, уверенной, что союз можно укрепить браком. О деде, которому было всё равно, где поставить печать, если она удержит дом у трона.       Он мог удержать Баратеонов иначе.       Эта мысль пришла не вспышкой, а холодной линией, как маршрут на карте.       Штормовые земли любят силу. Штормовой Предел построен для ветра, осад и гордости. Его лорды уважают древность, кровь, клятвы, но больше всего понимают цену угрозы, если угроза сидит на крупнейшем драконе в мире. Брак был красивым способом закрепить союз.       Но не единственным.       Если Баратеоны пожелают обидеться — пусть вспомнят участь башен Харренхола.       Если захотят торговаться — он даст им торг, который будет выглядеть как честь, а звучать как предупреждение.       Если потребуют объяснений — он прилетит сам.       Не как жених — а как всадник Вхагар, как принц Таргариен.       Дождь стекал по лицу, по повязке, по шее, под одежду. Вхагар сделала широкий круг над морем, и сквозь разрыв облаков на миг показалась Гавань — маленькая, каменная, полная людей, уверенных, что они умеют распоряжаться чужими жизнями лучше, чем сами живые. Эймонд смотрел вниз без прежней слепой ярости. Она не исчезла, просто стала полезной.       К тому времени, когда Вхагар вернулась к замку, буря начала отступать. Дождь всё ещё шёл, но не стеной; ветер стал ровнее, тяжелее, как после удара, который уже нанесён. Эймонд спешился мокрый до нитки. Вода текла с волос, с плаща, с рукавов, падала на камень тёмными каплями. Слуги у драконьих дворов отступали с дороги, не решаясь заговорить. Он вошёл в замок так, будто принес бурю с собой. С него всё ещё стекала вода. Она темнила плащ у плеч, собиралась на кончиках волос, падала с рукавов на камень редкими тяжёлыми каплями, и за каждым его шагом оставался влажный след. Любой другой после такого полёта выглядел бы измученным или хотя бы взъерошенным, но Эймонд двигался ровно, жёстко, с той почти вызывающей собранностью, которая не скрывала напряжение, а превращала его в форму. Спина прямая, подбородок чуть выше, взгляд холодный, будто дождь смыл с него не ярость, а всё лишнее, оставив только решение. Взгляд его был яснее, чем за завтраком. Холоднее. Не спокойный — собранный в ту новую форму, что появляется не после смирения, а после решения.       Утро закончилось.       Помолвка, объявленная без него, ещё существовала для двора, для Баратеонов, для матери, для всех, кто уже успел поздравить и мысленно записать его будущее в строки договора.       Но Эймонд больше не считал её своим будущим.       Галерея была залита серым светом, просачивающимся через высокие окна мутными полосами, ложившимся на колонны и гобелены. Где-то впереди шелестели платья, звучал приглушённый женский голос, мягкий смех оборвался на полуслове, когда принц появился в галерее мокрый, холодный и слишком молчаливый, чтобы с ним можно было обменяться простой любезностью.       Леди Аррен шла навстречу рядом с одной из придворных дам.       Она слушала свою спутницу рассеянно, с тем выученным вниманием, которое позволяло кивать в нужные моменты и не слышать почти ничего. До Эймонда оставалось несколько шагов, когда она подняла глаза — не потому, что искала его, а потому, что весь коридор невольно повернулся в его сторону. И в следующее мгновение все приготовления, вся осторожность, все обещания себе держаться ровно оказались бесполезны.       Лианна не успела спрятать первое движение сердца.       Взгляд выдал её раньше лица: короткий испуг, слишком живой, чтобы быть придворной вежливостью; вопрос, который нельзя было задать при свидетелях; беспокойство, от которого ей самой стало стыдно почти сразу. Она не имела права на это беспокойство. Ни перед леди рядом, ни перед стенами, ни перед ним, который утром ушёл из её покоев и теперь снова был принцем Эймондом Таргариеном — мокрым от грозы, холодным, недоступным, уже возвращённым миру.       Эймонд увидел.       И именно поэтому отвернулся.       Не медленно, но и не слишком быстро, не так, чтобы кто-то мог назвать это оскорблением. Просто взгляд его, едва коснувшись её лица, захлопнулся. Челюсть напряглась, плечи стали ещё неподвижнее, и он посмотрел вперёд — в пустоту между колоннами, туда, где не было ни её испуга, ни ночи, ни рассвета, ни того опасного тепла, которое она зажигала в нём.       Он прошёл мимо.       Не замедлив шага. Не повернув головы. Не оставив ей даже малейшего знака, за который можно было бы удержаться и сказать себе: он помнит. При свидетелях он не дал ей ничего — ни взгляда, ни тени улыбки, ни того короткого молчания, которое иногда говорит больше слов. Только холодное движение мимо, ровное и безупречное, как если бы она была частью галереи: гобеленом, статуей, чужим гербом на стене.       Лианна почувствовала, как в груди что-то обрывается.       Не громко. Не так, чтобы это можно было увидеть. Просто на миг исчез воздух, а вместе с ним — память о его словах, сказанных утром. На их место пришла другая мысль, старая и слишком легко нашедшая дорогу: вот оно. Вот как выглядит день после ночи, если ты поверила слишком сильно. На миг в ней проснулась та самая девочка, отвергнутая собственной семьей. Этот голос стал громче, чем слова принца с утра. Может быть, ночью и утром он действительно хотел невозможного. Но за дверью существовал другой мир, в котором желания не всегда становятся конечным выбором.       Сомнения взяли верх над обещаниями, и она уже не знала, кому из этих двух Эймондов можно верить.       Она почувствовала, как внутри поднимается стыд — не за ночь даже, нет. За надежду. За то, что позволила себе поверить не в прикосновение, а в утро после него. За то, что, услышав несколько невозможных слов, уже успела представить, будто они могут выдержать день. Пальцы сжались в складках платья, спина выпрямилась, лицо осталось спокойным. Леди рядом всё ещё говорила — о королеве, о грозе, о том, что драконы, должно быть, любят дурную погоду, — и Лианна даже сумела кивнуть в ответ, хотя слова долетали до неё глухо, как сквозь воду.       Эймонд уже ушёл дальше по галерее. Только капли всё ещё падали с его плаща на камень, оставляя тёмные следы там, где он прошёл. Они задерживались на полу дольше, чем его взгляд на ней, и от этого почему-то становилось больнее.       Лианна не оглянулась.       Она пошла дальше — ровно, чинно, с лицом леди, у которой нет причин дрожать от одного холодного прохода мимо. И если внутри что-то всё же дрожало, то это принадлежало только ей. Как ночь. Как утро. Как боль, которую она сама выбрала — и которую теперь, кажется, придётся учиться не показывать.

***

      У его пути была цель, а оружием — уже не ярость. Ярость осталась после полёта: в тяжёлом дыхании, в воде, стекавшей с волос на воротник, в мокром плаще, тянувшем плечи вниз, будто гроза решила вернуться в замок вместе с ним. Но теперь ярость больше не металась вслепую. В небе, рядом с Вхагар, она обрела форму. Стала решением.       Эймонд шёл к покоям матери с той выверенной прямотой, от которой стража у дверей успела отступить прежде, чем получила приказ. Один из рыцарей открыл было рот, но встретил его взгляд и передумал. Вода падала с плаща на камень, оставляя за ним тёмные следы, и этот мокрый путь выглядел почти неприлично в сухом, благочестивом крыле королевы-матери.       Он не попросил доложить. Двери распахнулись от его руки так резко, что тяжёлое дерево ударилось о стену глухим звуком. В комнату ворвался холод, запах дождя и ветра, и Алисента поднялась почти сразу — не столько испуганная, сколько настороженная. Она знала его слишком хорошо, чтобы не понять: это не просто дурное настроение после полёта.       — Эймонд, — начала она, пытаясь удержать голос ровным. — Ты не в том виде, чтобы…       — Довольно, — сказал он негромко, но твёрдо.              Алисента осеклась. В комнате на мгновение стало слышно только дождь за окнами и редкие капли, падавшие с его плаща на мрамор. Эймонд стоял посреди её покоев мокрый до нитки, с прилипшими к вискам волосами, с повязкой, потемневшей от воды, и смотрел на мать так, что в этом взгляде уже не было сына, пришедшего спорить. Был взрослый мужчина, которого слишком долго принимали за послушное оружие.       — Вы объявили мою помолвку при всём дворе, — произнёс он. — Не сказали мне. Не спросили. Даже не сочли нужным предупредить.       Алисента медленно выпрямилась. Тревога в её лице стала холоднее, твёрже; она снова собиралась в королеву, в женщину, привыкшую прикрывать страх долгом.       — Корона нуждается в Штормовых землях.       — Корона нуждается во многом. Поэтому вы и привыкли думать, что всё можно назвать необходимостью.       Она побледнела, но не отвела взгляда.       — Осторожнее.       — Я был осторожен всю жизнь, матушка, — голос его прозвучал почти зло.       Эймонд снял перчатки. Медленно, почти буднично. Кожа была мокрой и тяжёлой, и когда он бросил их на стол, звук вышел слишком резким для такой малой вещи.       — Я был осторожен, когда меня учили молчать там, где Эйгону позволяли позорить всех вокруг. Был осторожен, когда мой глаз стал ценой семейного мира. Был осторожен, когда понял, что сильным быть удобнее, чем раненым. Был осторожен, когда вы ставили меня рядом с каждым приказом, который должен был выглядеть как долг.       Алисента сжала руки перед собой.       — Я делала то, что должна была делать, чтобы защитить нашу семью.       — Нет, — сказал он. — Вы делали то, что умели. Это не одно и то же.       Фраза ударила её заметнее, чем он ожидал. На мгновение в её лице мелькнула не королева-мать, не женщина Хайтауэров, а та Алисента, которая когда-то, возможно, тоже просыпалась в жизни, выбранной за неё другими. Но жалость пришла слишком поздно и не нашла в нём места.       — Ты говоришь так из-за леди Аррен, — произнесла она тише.       Вот оно.       Эймонд почти улыбнулся, но улыбки не вышло.       — Вы бы предпочли верить в это.       — А разве это не так?       Он сделал шаг ближе. Вода снова упала с края его плаща на пол, тёмная капля разбилась у носка сапога.       — Это не о ней.       Ложь была бы проще, если бы прозвучала целиком. Но Эймонд не стал лгать так грубо.       — Не только о ней, — поправил он холоднее. — Вы можете подозревать что угодно, матушка. Можете следить, расставлять людей, двигать стулья к моему месту за столом, улыбаться Баратеонам и называть это благоразумием. Но есть граница. Вы перешли её, когда решили, что мой брак можно объявить так же, как распоряжение о страже у ворот.       Алисента долго молчала. За окнами гром прокатился дальше, уже не прямо над замком, но ещё достаточно близко, чтобы стекла ответили слабой дрожью.       Они не пытались надеть цепь на Вхагар. Они надеялись, что цепь, которую Эймонд всю жизнь носил сам, выдержит ещё одно звено. Так бы он поступил раньше.       — Ты отказываешься? — спросила она наконец.       В её голосе было не изумление. Скорее попытка определить размер бедствия.       — Да.       Одно слово легло между ними без украшений.       Алисента закрыла глаза на короткое мгновение, потом снова посмотрела на него.       — Ты понимаешь, что это значит? Дом Баратеон был публично почтён. Флорис была представлена двору как твоя будущая жена. Её семья уже считает этот союз решённым. Боррос не простит унижения.       — Боррос простит то, что будет выгодно простить.       — Ты слишком уверен в себе.       — Нет, — сказал Эймонд. — Я уверен в Вхагар.       Тишина после этих слов стала другой.       Не громче, не страшнее — суше. В ней была политическая ясность, которую Алисента ненавидела слышать от него именно сейчас, потому что сама помогла её вырастить. Эймонд больше не спорил как сын. Он считал как человек, привыкший видеть карту не хуже Отто.       — Брак с Баратеонами — красивый путь, — продолжил он. — Быстрый. Удобный. Достаточно приличный, чтобы все сделали вид, будто никто никого не покупает. Но он не единственный. Борросу нужны гарантии, честь и место рядом с победителем. Я дам ему это без того, чтобы ложиться в постель по вашему приказу.       Алисента резко вдохнула.       — Ты забываешься.       — Напротив. Я впервые за долгое время слишком хорошо помню, кто я.       Он сказал это не громко, но в комнате стало холоднее.       — Я не Эйгон, которого нужно искать по городу и тащить к короне. Не мальчик, которого можно посадить за стол рядом с выбранной девицей и ждать, что он поймёт необходимость. Не мягкая печать на вашем письме к Штормовому Пределу. Я всадник Вхагар. Я принц крови. И если Корона хочет использовать мою силу, ей придётся помнить, что сила не всегда идёт туда, куда её толкают.       Алисента смотрела на него, и что-то в её лице дрогнуло. Не страх в чистом виде. Скорее болезненное узнавание: перед ней стояло не дитя, не младший сын, не тень Эйгона. Перед ней стояло то, что годы страха, долга, обиды и мечей сделали из её мальчика.       — Ты угрожаешь мне? — спросила она.       Эймонд чуть склонил голову.       — Я предупреждаю вас.       И это было хуже угрозы.       Он подошёл ещё на шаг, достаточно близко, чтобы она увидела дождевые капли на его лице и то, как спокойно смотрит единственный глаз.       — Если вы попытаетесь вести меня дальше цепью, я стану проблемой, которую вы не сможете спрятать за молитвами и красивыми словами. Вы хотели, чтобы я был полезен. Поздравляю, матушка. Я стал полезен настолько, что могу выбирать, как именно.       Алисента отвернулась первой.       Не надолго. Лишь на миг — к окну, где дождь стекал по стеклу неровными дорожками. Когда она снова посмотрела на него, в её лице уже было больше усталости, чем гнева.       — Если ты так решил, — сказала она холодно, — ты сам объяснишь это Борросу Баратеону.       Эймонд не шелохнулся.       — Я собирался.       — В Штормовом Пределе. Лично. Ты сам посмотришь ему в глаза и скажешь, что помолвка с его дочерью не состоится. И ты же предложишь иной путь, который удовлетворит его гордость и интересы. Корона не будет выглядеть слабой из-за твоих… чувств.       Последнее слово она произнесла почти с презрением, но Эймонд не дал ей удовольствия увидеть, что оно попало.       — Корона будет выглядеть слабой, если её союзы держатся только на том, кого можно заставить лечь рядом с тем, с кем велено.       Алисента побледнела сильнее.       — Эймонд.       — Я разберусь, — сказал он.       Не пообещал.       Констатировал.       Он развернулся и пошёл к двери. На этот раз не хлопнул ею — и это вышло страшнее.             Дверь закрылась за ним ровно, тяжело, окончательно. На мраморе остались следы воды, а воздух стал пронзительно холодным.       Алисента осталась одна.       Несколько мгновений она смотрела на закрытую дверь, потом медленно опустилась обратно в кресло. Руки её лежали на коленях неподвижно, но пальцы были сжаты так крепко, что костяшки побелели.       Королева-мать знала: Эймонда нельзя ломать открыто. Слишком много огня стояло за его плечом. Но она всё ещё надеялась, что его можно вернуть туда, где он всегда стоял сам — рядом с семьёй, долгом и теми словами, которым он привык подчиняться прежде, чем научился желать.       Она не выиграла эту партию.       Но сдаваться не собиралась.