Дождь, что разжигает Пламя

Для полного погружения советую трек

Maphra — Doomed

***

      Лианна выдержала до конца вечера.       Это было не достоинство даже — упрямство, доведённое до совершенства. Она стояла там, где ей полагалось стоять, отвечала на слова, которые до неё почти не доходили.       Она улыбалась, когда требовалось. Склоняла голову, когда поздравления, обращённые к Флорис, становились слишком громкими. Не смотрела на Эймонда дольше одного мгновения и не позволяла себе искать в его лице ответ, которого не имела права ждать.       Когда музыка стихла и первые гости начали расходиться, Лианна покинула зал одной из первых. Не поспешно. Не бегством. Она попрощалась с дамой, которая говорила с ней о погоде так, будто погода всё ещё существовала отдельно от политики, поклонилась королеве, не глядя дольше положенного на нового жениха, и вышла в коридор с лицом настолько спокойным, что почти поверила ему сама. Почти.       Эймонд увидел, как она уходит. Ему показалось, что с ней этот зал покидает и часть его самого. Ему захотелось пойти следом, мышцы напряглись, желая движения, но он не мог двинуться сразу. Ему нельзя было двигаться.       Внутри уже росла решимость. Если он оставит всё как есть, молча согласится снова на ту роль, что ему выдали, то сможет ли он дальше жить с этим?       Он ждал ровно столько, чтобы его шаг не выглядел погоней. Ответил на очередное поздравление так холодно, что пожилой лорд запнулся на середине фразы. Склонил голову Флорис, когда та сказала что-то о великой чести для их домов, и произнёс в ответ несколько слов, которых сам не услышал. Потом отступил.       — Простите, леди Баратеон, — сказал он ровно. — Дела требуют моего неотложного внимания.       Флорис на мгновение подняла на него взгляд. В её лице мелькнуло недоумение, быстро спрятанное улыбкой. Она уже достаточно хорошо понимала Двор, чтобы не удерживать мужчину при свидетелях, особенно если этот мужчина только что стал её объявленным женихом.       — Разумеется, принц.       Эймонд ушёл из зала без спешки. Алисента не успела его остановить, никто не успел.       Как только за спиной остался шум голосов, шаг его стал быстрее.       Он не шёл за утешением. Эта мысль возникла сразу, жёстко, почти зло. Не шёл за тем, чтобы спрятать унижение в чужих руках. Не шёл превращать Лианну в ответ матери, брату или Баратеонам. Если бы это было так, он бы презрел себя ещё до того, как коснулся дверной ручки.       Он шёл потому, что единственное решение, которое ещё не было окончательно принято за него, происходило сейчас.       Не помолвка — её уже объявили.       Не союз — его уже сочли необходимым.       А то, что Лианна подумает о нём, если он позволит ей уйти в тишине. То, что если он позволит этой двери закрыться, то никогда не узнает, было ли за ней что-то настоящее. Это, по крайней мере, он ещё мог не отдавать им. Это ему было почти жизненно необходимо узнать.

***

      В каменных переходах было прохладнее. Факелы отбрасывали дрожащий свет на стены, голоса зала быстро остались позади, и только тогда Лианна позволила себе вдохнуть глубже. Боль под рёбрами стала резче, но тише — уже без свидетелей ей не нужно было придавать ей форму. Она шла к покоям слишком медленно, чувствуя, как с каждым поворотом платье кажется тяжелее, а собственное тело — странно чужим.       Она не заплакала.       Этого она себе не позволила бы.       Слёзы означали бы, что она потеряла нечто своё. А у неё не было ничего своего. Ни обещания, ни права, ни слова, произнесённого при свидетелях. Только ночь в саду, которую теперь можно было назвать чем угодно: слабостью, ошибкой, минутным безумием принца перед тем, как его жизнь вернули в правильное русло.       У самой двери своих покоев она услышала шаги.       Быстрые. Тяжёлые не от неуклюжести, а от сдерживаемой ярости.       Лианна не успела обернуться полностью, когда Эймонд оказался рядом. Не схватил её, но остановился так близко, что сама возможность прикосновения стала почти прикосновением.              — Не здесь, — сказала Лианна раньше, чем он успел произнести хоть слово.       Она сама открыла дверь, схватила его за рукав и втянула внутрь. Движение вышло резче, чем она рассчитывала. Служанки в комнате не было — к счастью или к беде, Лианна не знала. Дверь закрылась за ними слишком тихо для того, что уже успело вспыхнуть в коридоре, и Лианна заперла её изнутри. Несколько мгновений они стояли в полумраке её покоев, отделённые от замка одной деревянной створкой, и это тонкое препятствие вдруг показалось смешным.       Эймонд первым шагнул к ней.       Лианна отступила на шаг, не из страха — из необходимости удержать хоть одну границу, пока остальные рушились.       — Нет, — произнесла она.       Он остановился.       От этого её сердце кольнуло сильнее, чем если бы он продолжил. Потому что в его лице на миг мелькнуло что-то опасное, почти болезненное: не согласие, не покорность, а усилие. Он мог быть яростью. Он мог быть приказом. Он мог быть принцем, привыкшим, что путь перед ним расступается. Но сейчас он остановился, потому что это сказала она. Лианна почувствовала, как от этого внутри стало ещё больнее.              — Я не стану этим, — сказала она тихо, но твёрдо. — Не после того, что объявили в зале.       — Чем? — спросил Эймонд, глядя на неё, не мигая.       — Утешением. Ошибкой. Женщиной, к которой принц приходит после того, как его самого использовали, — слова давались тяжело, но она заставила себя произнести их до конца.       — Моё положение в этом замке может быть каким угодно, — продолжила Лианна. — Залог, гостья, неудобная кровь Долины, которую убирают с пути, когда приходит время для настоящих решений. Но я всё ещё дочь древнего дома. И я не вещь, которую можно взять в темноте, пока днём вас ставят рядом с другой.       Эймонд не двинулся.       Только челюсть его напряглась, и тень от повязки на лице стала резче.       — Вы думаете, я пришёл за утешением? — голос его надломился.       — Я не знаю, за чем вы пришли, — Лианна бросила это почти отчаянно.       Это было самым честным из всего, что она могла сказать. Не обвинение. Не просьба. Страшная, голая правда. Она не знала. Не могла знать. Утром он мог быть холоден. Ночью — искать её. В саду — касаться так, будто весь мир исчез. В зале — стоять рядом с Флорис, пока их будущее объявляли при свидетелях. И каждое из этих лиц могло быть настоящим.       Эймонд тихо усмехнулся без тени веселья.       — Разумно.       — Не смейте, — в её голосе дрогнула злость, и принц поднял взгляд к её лицу внимательнее.       — Не смейте делать из этого очередную холодную фразу, — сказала она. — Я слишком устала разгадывать, где вы настоящий, а где просто позволяете мне думать, что я увидела больше остальных.       Эти слова попали.       Лианна поняла это не потому, что он смягчился. Напротив — он стал ещё неподвижнее. Так замирает человек, в которого попали не стрелой, а знанием.       — Вы хотите знать, где я настоящий? — спросил он глухо.       Она замешкалась в молчании, не ответила. Потому что боялась ответа ровно так же, как хотела его услышать       Эймонд сделал шаг ближе, но теперь медленно, не отнимая у неё возможности остановить его снова. Лианна не остановила.       В комнате пахло воском, холодным камнем, её духами, слабой горечью дыма от факелов за дверью. Всё было слишком близко, слишком живо, слишком поздно для осторожной лжи.       — Я ненавижу вас, — произнёс он.       Слова стрелой пролетели, раня то живое, что было внутри Лианны. Но эмоции за словами говорили о другом. Потому что в них не было равнодушия. Не было презрения. Там была ярость.       — Ненавижу, — повторил Эймонд ниже, — за то, что вы отравили мне мысли. За то, что я пытался выгнать вас из них и не смог. За то, что ваше лицо появлялось там, где ему не было места. За то, что я стоял в зале рядом с женщиной, которую мне дали как часть союза, и думал не о войне, не о Баратеонах, не о воле матери, а о том, как вы опустили глаза, будто уже решили отступить за нас обоих.       Лианна побледнела, но не отвела взгляда.       Он говорил жестоко, почти обвиняя, потому что иначе не умел. И всё же каждое слово, сорванное с его губ как проклятие, делало невозможным то, чего она боялась сильнее всего: что сад был только развлечением. Мужчины не приходят так злиться на развлечение. Не смотрят так на утешение. Не говорят «ненавижу», когда на самом дне этого слова горит не ненависть, а признание, для которого они не нашли более безопасной формы.       — Если бы не вы, — сказал Эймонд, и голос его стал тише, опаснее, — я, возможно, принял бы приказ матери так, как принимал все остальные. Холодно. Полезно. Без лишней мысли. Штормовые земли нужны короне, Флорис Баратеон подходит для союза, второй сын должен служить дому. Всё просто.       Он остановился перед ней.       Теперь между ними оставалось меньше шага.       — Но вы сделали это не простым.       Лианна почувствовала, как сердце бьётся где-то в горле.       — Я ничего не делала.       — Нет, — сказал он. — Это и хуже всего. Если бы вы делали, мне было бы легче отмахнуться, придумать оправдание.       Он поднял руку, но не коснулся её. Остановил пальцы в воздухе у её щеки, будто даже сейчас последняя часть разума требовала разрешения, которое гордость не позволяла попросить словами.       Лианна смотрела на него.       Все её разумные доводы стояли рядом: Флорис, Алисента, корона, Баратеоны, её собственное положение в замке, дверь, за которой могли быть шаги, весь мир, в котором такие сцены редко кончались милосердно. Но за ними было другое: его злость, его неподвижность в зале после объявления, его губы на её шее.       — Я не хочу быть вашей местью им, — сказала она.       — Вы не месть.       — Тогда что? — её ответ вышел надрывным.       Эймонд молчал слишком долго.       Она почти пожалела, что спросила.       Эймонд всё же коснулся её лица — не властно, не мягко, а так, будто прикосновение само было уступкой, за которую он потом себя возненавидит. Большой палец лёг у линии её скулы. Не там, где когда-то был след кольца Алисенты, чуть ниже. Лианна закрыла глаза на миг, и этим, кажется, разрушила в нём последнюю возможность отступить без ответа.       — Вы — то, что поселилось во мне прежде, чем они решили надеть на меня новую цепь, — сказал он. — Вы то, что я хочу сделать своим, несмотря на все доводы рассудка.       Это не было красивым признанием.       Возможно, даже не было правильным. В нём было слишком много собственничества, боли, отчаяния, голода человека, которому всю жизнь оставляли долг вместо выбора. Но Лианна услышала в этой фразе главное: не «я беру», а «я больше не вынесу, если решат за меня».       Она открыла глаза.       — Я не принадлежу вам.       — Знаю.       — И не смогу принадлежать.       — Знаю.       Его голос стал хриплее.       — Но я не могу больше держать эти стены. Сейчас я хочу выбрать сам. Хотя бы один раз.       Эти слова оказались последней гранью.       Не потому, что они отменили Флорис. Не потому, что сделали будущее безопасным. Не потому, что Лианна вдруг поверила в счастье, которое в Красном Замке выглядело почти неприличной фантазией. А потому что он не пришёл за утешением. Не за тайной забавой. Не за телом, которым можно закрыть унижение.       Он пришёл, потому что тоже снова оказался заложником.       Только его цепь была золотой, драконьей и называлась долгом.       Лианна подняла руку и коснулась его запястья. Не отводя от лица. Удерживая.       — Это ошибка, — прошептала она.       Эймонд посмотрел на неё так, будто эта фраза ударила сильнее пощёчины.       — Ошибка это всё остальное.       И только тогда он поцеловал её.       Не осторожно, как в саду. Не на границе, где ещё можно было притвориться, будто они остановятся до правды. Поцелуй был резким, горячим, почти злым — не на неё, а на всё, что стояло между ними. На зал, где его будущую постель назвали союзом. На мать, которая не спросила. На брата, который смеялся. На долг, который привык есть людей целиком и требовать благодарности за то, что оставляет кости.       Лианна ответила не сразу.       На один удар сердца она замерла, потому что тело помнило страх, а разум — все причины отступить. Но потом его пальцы осторожно, почти мучительно бережно легли ей на затылок, и в этом противоречии — ярость поцелуя, бережность руки — она узнала его настоящего лучше, чем во всех словах.       И тогда руки девушки сами потянулись к нему.       Эймонд вдохнул так, будто его ударили. В следующую секунду он притянул её ближе — не грубо, но с такой отчаянной силой, что между ними почти не осталось воздуха. Лианна вцепилась в его плечи, чувствуя под пальцами напряжение, сдерживаемое весь вечер, всю неделю, возможно, всю его жизнь. Он целовал её так, будто каждый украденный взгляд, каждый титул, каждое отступление, каждая чужая рука на его рукаве требовали теперь одного ответа.       Наконец-то       Это слово не было произнесено.       Но оно было в её дыхании, когда поцелуй прервался на мгновение. В его руке на её талии. В том, как жадно он впивался в её губы. Лианна чувствовала, как меняется его рука на её затылке, как пальцы, ещё мгновение назад почти отчаянные, становятся осторожнее, будто он внезапно вспомнил, что держит не оружие и не поводья, а живого человека, который может дрогнуть. И именно эта осторожность ударила по ней сильнее.       Она ответила ему, уже не пытаясь разобрать, что в этом ответе от желания, что от боли, что от того страшного облегчения, что он пришёл к ней. Весь вечер она держалась так ровно, что в какой-то момент почти перестала чувствовать собственное тело. Теперь же всё вернулось разом: дыханием, жаром, пальцами, сжавшими ткань на его плечах, болью под рёбрами, которая вдруг стала не холодной, а живой.       Эймонд отстранился резко.       Не далеко — всего на шаг, но этот шаг будто прорубил между ними пропасть. Лианна ещё чувствовала его дыхание на губах, ещё держала руки поднятыми, не успев решить, стоит ли отпустить его или притянуть обратно, а он уже стоял перед ней с лицом человека, который увидел край обрыва под собственными ногами.       Несколько мгновений он молчал.       Потом взгляд его скользнул по комнате: закрытая дверь, узкие окна, свеча у стола, её платье, сползшая с плеча прядь волос, тень от полога кровати. Всё это вдруг стало слишком реальным. Не сад, не поцелуй на грани, не мгновение, которое можно было назвать безумием ночи. Здесь были её покои. Её закрытая дверь. Её честь, её имя, её положение в замке, где каждая стена умела слушать даже тогда, когда вокруг казалось тихо.       И Эймонд понял, что ещё один шаг — и он станет похож на тех, кого презирал. Не потому, что хотел её. Желание само по себе не было преступлением. Преступлением было бы позволить собственной ярости решить за неё. Прийти после унижения, после объявленной помолвки, после того как его будущую жизнь поставили на стол переговоров, и сделать из Лианны ответ миру, который снова распоряжался им без спроса.       Так делал Эйгон: брал тепло там, где мог, а утром оставлял чужую боль разбираться с последствиями.       Эймонд сжал челюсть так, что боль отдала в висок.       Нет.       Не с ней.       — Лианна, — произнёс он глухо.       Имя вышло почти грубым от сдержанности. Не нежность — усилие.       Она подняла на него глаза, и он едва не потерял всё, что только что сумел собрать. Лицо её было бледным, губы — чуть припухшими от поцелуя, дыхание всё ещё неровным. Но в глазах не было покорности. Не было и той лёгкой бездумности, которой он мог бы воспользоваться, если бы хотел солгать себе особенно мерзко. Она понимала. Боялась — да. Хотела — тоже. И именно поэтому остановиться было необходимо.       — Одно слово, — сказал он тише, — и я уйду.       Лианна моргнула, будто сначала не поняла.       Эймонд заставил себя продолжить, хотя каждое слово давалось почти хуже, чем отступление.       — Я не стану делать из вас ещё одно решение, принятое без вас.       В комнате стало очень тихо.       За дверью где-то далеко по коридору прошли люди; приглушённые голоса поднялись и исчезли. Внизу, вероятно, всё ещё расходились гости, поздравляли Баратеонов, обсуждали будущий союз, считали, насколько крепче стала корона после объявленной помолвки. В этом замке всё продолжало двигаться, говорить, договариваться, скреплять чужие судьбы чужими словами. А здесь Эймонд стоял перед ней и предлагал ей единственное, чего почти никто никогда ей не давал.       Выбор.       Лианна вдруг почувствовала странную пустоту под ногами.       Её семья сделала выбор за неё.       Корона потребовала леди ко двору, и дом Аррен предоставил леди. Всё выглядело достойно, почти благородно: древний дом подтверждает лояльность, отправляет дочь под защиту королевского двора, укрепляет шаткое равновесие между долиной и троном. Так это, наверное, звучало в письмах. Так это могли объяснить людям, которые не знали, как легко иногда избавляются от того, что слишком долго считали семейным грузом.       Они отправили ту, кого было не жаль.       Не сестёр, за которыми стояла любовь, надежда или хотя бы расчёт будущего. Не ту, чья потеря расколола бы дом изнутри. Лианну. Удобную, неправильную, слишком опасную в молчании, слишком странную в своих страхах, девочку, которую терпели потому, что приличия не позволяли сделать иначе. Если она выживет — прекрасно, дом получит пользу от близости к короне. Если погибнет — станет тише. Легче. Меньше вопросов, меньше шёпота, меньше тайны, которой все делали вид, что не существует.       Она много лет знала это.       Но никогда не произносила так ясно даже внутри себя.       И теперь, стоя перед Эймондом, Лианна вдруг поняла, что её страх перед бесчестьем был не таким, каким должен был быть у правильной леди. Конечно, она знала цену девичьей репутации. Знала, как быстро Двор умеет превращать женское имя в грязь. Знала, что один слух может закрыть двери, один шаг — перечеркнуть то, что люди называют будущим. Но где-то глубоко, там, где жили самые старые раны, другая мысль поднялась горько и спокойно: её будущим уже торговали те, кто должен был его беречь.       Её честь не была ценностью для мира, для её семьи.       И, может быть, именно поэтому сейчас она не могла думать о чести как о стекле, которое надо хранить для людей, никогда не хранивших её саму.              Эймонд не знал этого. Не мог знать. Для него она всё ещё была леди древнего дома, пусть и заложницей, пусть и неудобной, пусть и спрятанной в Красном Замке среди чужих решений. Он видел риск и, в отличие от многих мужчин, не делал вид, что риск принадлежит только ему.       Это тоже было страшно.       Потому что заставляло доверять.       — Вы боитесь забрать у меня честь, — сказала Лианна.       Эймонд застыл. В его лице что-то изменилось резко, почти опасно.       — А мне не следует бояться?       — Следует, — ответила она тихо. — Просто… не так.       Он смотрел на неё, не понимая, и Лианна вдруг почувствовала, как трудно будет объяснить это так, чтобы не превратить старую боль в жалобу. Она не хотела жаловаться. Не ему. Не сейчас.       — Можете не переживать, моя честь давно заботит мой дом не больше, чем серебряная нить на знамени: красиво, пока цела, но если порвётся в дороге, знамя всё равно понесут дальше.       Эта фраза словно изменила воздух в комнате. Не громкая. Не обвиняющая. Оттого хуже.       — Лианна, — сказал он низко.       Она почти улыбнулась, но улыбка не родилась.       — Не сейчас. Я не хочу говорить о них больше, чем они заслуживают, — Лианна медленно вдохнула.       Вот он. Край.       Не тот, где решают, остаться ли девицей в глазах двора. Не тот, где выбирают между правильным и неправильным. Настоящий край был глубже: согласиться ли снова стать вещью, которую берегут, передают, прячут и используют, или хотя бы один раз выбрать собственную боль самой. Было бы глупо отрицать, что она жаждала этого мужчину. Несмотря на это, она не согласилась бы стать той, к кому он убегает из брачного ложа. И, возможно, сегодня была бы последняя ночь, когда они могли бы принадлежать друг другу, а не чужим решениям.       Она сделала шаг к нему.       Эймонд не двинулся, но в нём что-то изменилось. Она видела это по плечам, по дыханию, по тому, как его рука сжалась у бедра, словно он запрещал себе протянуть её первым.       — Завтра вас будут поздравлять с другой, — сказала Лианна. — Возможно, уже завтра решат, куда меня поставить, чтобы я не мешала. Послезавтра мир найдёт новые слова для старых цепей. Союз. Долг. Верность. Благоразумие. Всё будет звучать так красиво, что почти невозможно будет возразить.       Она остановилась совсем близко.       — Но сегодня я ещё могу сказать сама.       Эймонд смотрел на неё, и вся его холодная броня казалась натянутой до последнего шва.       — Сказать что?       Лианна подняла руку и коснулась его запястья — того самого, которое он всё ещё держал опущенным, не позволяя себе приблизиться. Кожа под её пальцами была напряжённой, горячей. Живой.       — Что я не хочу жалеть о том, что снова спряталась.       Он закрыл глаз на одно короткое мгновение. Это было почти больнее, чем если бы он шагнул к ней сразу.       — Вы понимаете, что это значит? — спросил он.       В его голосе не было поучения. Только мрачная, почти жестокая честность. Он не позволял ей украсить происходящее. Не позволял себе тоже. В этом было бесчестье по меркам их мира. Опасность. Последствия, которые завтра могли стать не романтической тайной, а оружием в чужих руках.       Лианна знала.       И всё же сейчас впервые за долгое время это знание не казалось достаточным, чтобы остановиться.       — Я понимаю, что если отступлю сейчас, то буду помнить не свою добродетель, — сказала она. — А то, что снова позволила страху прожить мою жизнь вместо меня.       Эймонд молчал.       Лианна увидела, как трудно ему это слышать. Не потому что он не хотел её ответа. Потому что хотел слишком сильно, и всё равно пытался найти в нём слабое место, ошибку, неуверенность, хоть что-то, за что можно было бы зацепиться и остановиться вместо неё.       Она не дала ему этого.       — Я не ваша месть, — произнесла она. — Не ваша награда. Не тайная комната между объявлением помолвки и утренними обязанностями.       — Нет, — сказал он сразу. Резко, почти зло.       Теперь между ними почти не осталось расстояния, но он всё ещё не касался её. В этом удержанном движении было больше напряжения, чем в любом объятии.       Она коснулась его щеки.       Очень осторожно. Не повязки, не шрама, не места, где боль была видимой. Просто кожи у линии скулы, там, где лицо оставалось живым, тёплым, напряжённым под её пальцами.       — У вас я прошу только одного, — сказала она. — Не лгите мне, что это ничего не значит.       Эймонд вдохнул так, будто её слова вошли под рёбра.       — Не значит? — переспросил он глухо. И вдруг усмехнулся — коротко, почти безумно, без радости.       — Если бы это ничего не значило, я бы уже давно был свободен.       Она не успела ответить.       Он поцеловал её снова.       На этот раз не было той резкой злости первого срыва. Вернее, злость осталась, но стала глубже, темнее, смешалась с обречённостью и чем-то почти бережным, от чего у Лианны заболело сердце. Его руки легли на неё не как на утешение, не как на доказательство власти, а как на человека, которого он слишком долго удерживал от себя, пока мир выстраивал вокруг него чужие стены.       Лианна боялась, но страх больше не был единственным голосом в комнате. Она понимала, что если отступит, то потом будет жалеть. Она устала бегать от своих чувств к этому мужчине.       Эймонд оторвался от её губ, коснулся лбом её лба и замер так, словно ещё раз спрашивал без слов.       Лианна сама поднялась на носки и поцеловала его первой.       Ответ был дан.       Что-то в нём дрогнуло — не сломалось, нет. Скорее наконец перестало сопротивляться тому, что уже стало неизбежным. Он обнял её крепче, но не грубо, и она почувствовала под ладонями, как тяжело бьётся его сердце. Не спокойное сердце принца. Не ровное сердце воина. Живое, слишком быстрое, почти яростное.       — Если завтра будет больно, — прошептала она, не отстраняясь, — пусть это будет боль от того, что я жила.       Эймонд поднял голову.       В его взгляде мелькнуло что-то такое, от чего у неё перехватило дыхание: не благодарность, не нежность в простом смысле. Узнавание. Будто она сказала не только о себе, но и о нём.       Он коснулся губами её виска. Потом щеки. Потом места у шеи, которое уже однажды стало их краем. Лианна закрыла глаза и позволила себе перестать держать весь мир на расстоянии вытянутой руки.       Свеча на столе дрогнула от сквозняка. Музыка из дальнего зала давно стихла, но в памяти всё ещё будто звучал её последний, обречённый отголосок. Не песня о счастье. Не обещание спасения. Скорее тихий напев о тех, кто уже знает: утро придёт, и оно будет безжалостным, но именно поэтому ночь нельзя отдавать страху.       Лианна коснулась его запястья, там, где под рукавом бился пульс. Он был быстрым. Неровным. Совсем не таким, каким должен был быть у человека, способного стоять перед Мелеис с мечом в руке и не дрогнуть.       Эта простая человеческая неровность вдруг пробила её сильнее, чем все его слова.       Она отстранилась и посмотрела на него снизу вверх, на повязку, на резкую линию скулы, на серебро волос, выбившихся из безупречной собранности, и понимала: если они сейчас оставят хоть одну привычную броню между собой, завтра она станет ложью. Завтра её будет легче назвать ошибкой. Мгновением. Порывом. Тайной, случившейся в полумраке между объявленной помолвкой и началом войны.       Лианна не хотела, чтобы это стало тайной без лица.       Она подняла руку к его повязке.       Всё в принце изменилось за один короткий вдох. Он не отступил, не отвернулся, не остановил её руку — но замер так резко, словно перед ним оказался не женский жест, а открытое лезвие. Его единственный глаз стал неподвижным, тёмным, почти жестоким от ожидания боли, которую он, казалось, уже знал наперёд.       Лианна остановилась, не коснувшись жёсткой кожи.       — Если вы не хотите, я не стану, — сказала она тихо.       В этих словах не было жалости. Именно поэтому он не сразу нашёл, чем ответить. Жалость он знал. Неловкость знал. Отведённые взгляды, слишком быстрые улыбки, чужое желание сделать вид, что шрама нет, — всё это было знакомо и почти удобно, потому что давало право закрыться.       Лианна не отводила взгляда.       — Я уже видела, — произнесла она. — Но тогда вы позволили мне увидеть боль. Сейчас… если это должно быть нашим выбором, я не хочу выбирать только ту часть вас, которую удобно оставить на свету.       Он смотрел на неё долго, и молчание между ними снова изменилось. В нём больше не было только желания. Там появилась та опасная хрупкость, которую оба до сих пор обходили стороной, потому что она требовала большего мужества, чем поцелуй.       — Вы слишком смело просите о вещах, которых не понимаете, — сказал он низко.       — Возможно, — ответила Лианна. — Но я понимаю, что значит прятать то, от чего другие отводят глаза.       Это было не признание. Ещё нет. Но тень её собственной тайны прошла между ними так ясно, что Эймонд уловил её, даже не зная формы. Он чуть прищурился, будто хотел спросить, но не спросил. Не сейчас.       Потом он закрыл глаз.       Не как человек, которому всё равно. Как человек, решивший вынести удар, если он всё же последует.       Лианна развязала повязку медленно. Пальцы у неё дрожали; она ненавидела эту дрожь, но не могла остановить. Застёжка поддалась не сразу, чёрная кожа чуть зацепилась за серебряную прядь у виска, и Эймонд едва заметно напрягся, хотя не издал ни звука. Когда повязка наконец соскользнула в её ладонь, в комнате словно стало меньше воздуха.       Свеча поймала сапфир.       Холодный синий свет вспыхнул там, где у другого человека был бы глаз, и на мгновение Лианна снова почувствовала невозможное соединение красоты и жестокости. Камень был прекрасен — в этом нельзя было солгать. Но его красота не отменяла раны, а только делала её видимой иначе, почти невыносимо. Тонкая работа, грань, свет, шрам, кожа, память о ребёнке, которому однажды никто не вернул потерянное.       Эймонд не смотрел на неё.       Вот это оказалось самым болезненным.       Не шрам. Не сапфир. Не след старой боли на его лице. А то, что он, такой гордый, такой собранный, такой непреклонный перед всем двором, сейчас не мог заставить себя встретить её взгляд. Будто всё ещё ждал, что её дыхание изменится, что рука отступит, что близость, которую они только что выбрали, разобьётся о правду его лица.       Лианна положила повязку на край стола.       Затем шагнула ближе и коснулась его щеки не у шрама, а ниже — там, где кожа была живой и тёплой, где напряжение удерживалось из последних сил. Эймонд вдохнул резко, почти зло, но не отстранился.       — Посмотрите на меня, — попросила она.       Он открыл глаз.       В этом взгляде не было привычной защиты. Или, может быть, она была, но истончилась настолько, что сквозь неё проступило всё, что он обычно прятал лучше шрама: ожидание отвращения, гордость, готовая ударить первой, если её ранят, и что-то совсем тихое — почти невыносимая надежда, которую он, кажется, ненавидел в себе больше всего.       Лианна поднялась на носки и поцеловала его у края шрама.       Не в сапфир. Не в саму рану, не делая из неё святыню. Рядом — туда, где боль уже стала частью лица, но ещё не превратилась в камень. Эймонд застыл так, будто на этот раз удар действительно пришёл, только оказался не тем, к которому он готовился.       Она отстранилась совсем немного.       — Без прикрытий, — сказала Лианна почти шёпотом. — Иначе это будет не правда.       Он смотрел на неё так, словно хотел возразить, но не нашёл ни одного слова, которое не прозвучало бы слабее её прикосновения. Потом его рука поднялась к её волосам. Не сразу коснулась — остановилась у шпилек, словно спрашивая тем же языком, которым она только что спросила у его повязки.       Лианна кивнула.       Эймонд вынимал шпильки осторожно, почти неловко. Эта неловкость была такой неожиданной, что у неё сжалось сердце. Он мог держать меч, управлять Вхагар, стоять перед врагом с холодным лицом, но тонкие металлические шпильки, впутавшиеся в её волосы, заставляли его хмуриться с сосредоточенностью человека, которому доверили что-то слишком хрупкое. Одна прядь зацепилась, и он замер, не дёрнув, не потянув, не выбрав силу там, где требовалось терпение.       — Не всё берётся штурмом, принц Эймонд, — сказала Лианна тихо.       Его рот едва заметно дрогнул.       — Я начинаю это подозревать.       Последняя шпилька легла рядом с повязкой. Волосы рассыпались по её плечам, тёплые, тяжёлые, освобождённые от прежней формы. Лианна вдруг почувствовала себя странно уязвимой — не обнажённой даже, а разобранной на части, которые обычно держались вместе благодаря платью, причёске, ровному голосу, правильной осанке. Без этого она казалась себе слишком живой.       Эймонд смотрел на неё молча.       Не так, как смотрели мужчины в зале, когда оценивали платье или открытую шею. Не так, как Эйгон, превращавший чужую неловкость в развлечение. В его взгляде было желание, да — тёмное, сильное, уже не прикрытое. Но рядом с ним была почти болезненная внимательность, будто он впервые видел не образ леди Аррен, а человека, который тоже устал носить себя как доспех.       Лианна сама потянулась к застёжке у ворота.       Эймонд перехватил её руку. Не резко, но достаточно твёрдо, чтобы она остановилась.       — Нет, — сказал он.       Она подняла взгляд, и на миг старый страх успел шевельнуться: сейчас он отступит, сейчас снова решит за них обоих, сейчас назовёт это благоразумием и оставит её стоять среди собственной решимости. Но Эймонд не отступил. Он только медленно отпустил её руку и сам коснулся верхней застёжки.              Лианна замерла, позволяя ему. Он расстёгивал платье медленно, будто каждая маленькая петля была не частью ткани, а вопросом, на который она могла передумать ответить. Первая застёжка поддалась. Потом вторая. Высокий ворот ослаб, и воздух коснулся кожи у основания шеи. Ничего ещё не случилось — ничего, что нельзя было бы остановить, поправить, спрятать обратно под ткань. Но для Лианны это было почти невыносимо: не потому, что он видел слишком много, а потому что смотрел так, будто понимал цену каждого открытого дюйма.       На ключицах проступили веснушки, мелкие, светлые, обычно скрытые тканью. Лианна поймала его взгляд и вдруг почувствовала жар, поднимающийся к лицу.       — Не смотрите так, — прошептала она.       — Как?       Она могла бы сказать: будто я важна. Будто это не просто кожа. Будто вы видите то, что мой дом не счёл нужным беречь.       Но слова застряли.       Эймонд, кажется, понял достаточно. Его пальцы легли на край ослабленного ворота и остановились. Он не потянул ткань ниже. Не сделал следующего шага за неё.       — Вы дрожите, — сказал он.       — Да.       Принц замер, и Лианна увидела, как в нём вновь поднялось желание отступить — не из равнодушия, а из той самой страшной решимости не стать человеком, который пользуется чужой дрожью. Она взяла его руку и положила себе на плечо, туда, где кожа была тёплой, где дрожь становилась понятной не как отказ, а как правда тела, впервые не спрятанного за ролью.       — Не от страха, — сказала она.       Эймонд закрыл глаз на мгновение.       Когда открыл, в нём уже не было прежней попытки назвать происходящее ненавистью, ошибкой, вызовом или отравлением. Всё это могло оставаться где-то рядом, в его привычном языке боли, но сейчас между ними было яснее другое: он хотел её, но не хотел уничтожить её своим желанием. А она боялась, но не хотела больше позволять страху выбирать за себя.              Он наклонился и коснулся губами её плеча — там, где только что была ткань.       Поцелуй был медленным. Несмелым в странном, почти мучительном смысле: не потому, что он не знал желания, а потому, что впервые не хотел торопиться мимо уязвимости к обладанию. Лианна провела пальцами по его волосам, запуская их глубже. От этого лёгкого движения у него сорвался низкий, почти болезненный выдох. Осторожность не исчезла — она стала напряжённее, тоньше, как нить, которую натянули до предела. Эймонд поднял голову, встретил её взгляд и только тогда коснулся следующих застёжек. Уже не спрашивая словами, но всё ещё ожидая её ответа в дыхании, в пальцах, в том, как она не отступила.       Платье с мягким шелестом опустилось к её ногам, увлекая за собой и сердце Эймонда. То, что предстало его взору было не просто прекрасно, это было божественно.       Манящая тонкая кожа, усыпанная бледными акварельными веснушками, плавные изгибы её тела. Она была словно статуя из чистейшего мрамора. Его взгляд скользнул ниже. Её грудь… о её грудь. Ему захотелось упасть на колени. Ноги предательски дрогнули. То, что и так уже тяжестью молило о высвобождении, теперь просто изнывало от боли.       Девушка даже не успела смутиться, как принц подхватил её, и перенёс на кровать. Он сделал это почти благоговейно — словно боялся, что резкое движение разрушит хрупкое равновесие между ними. Его руки поддерживали её спину, плечи, и когда он опустил Лианну на постель, шелк тихо колыхнулся под её весом, откликаясь мягким, скользящим прикосновением. Рыжие волосы рассыпались по подушке, и в свете свечей они действительно напоминали огонь — не яростный, а тихий, глубокий, тот, что греет, а не жжёт.       Она смотрела на него, не отводя взгляда. Её серо-голубые глаза отражали свечи, и в этом дрожащем свете он видел не покорность, а волнение, доверие и решимость. Её ресницы дрожали, выдавая то, что она не пыталась скрыть, и от этого он чувствовал, как что-то внутри него сжимается и тут же разворачивается навстречу. Он коснулся её снова — осторожно, почти нерешительно. Её кожа была тёплой и удивительно живой под его пальцами, отзывчивой на каждое прикосновение. Не хрупкой — настоящей. Он ощущал лёгкую дрожь, дыхание, которое становилось глубже, и в этом было больше правды, чем в любых словах.       Эймонд избавился от своего камзола, и навис над ней, перекрывая пути к отступлению, наклонился ближе, вдыхая её запах, позволяя себе запомнить его так же тщательно, как черты её лица. Он не спешил, давая ей возможность видеть его лицо в этом дрожащем свете свечей, чувствовать его близость, его тепло. Его дыхание коснулось её щеки, шеи, и он будто нарочно задержался там, где пульс выдавал её с головой. Он не торопился. Не потому что не хотел — наоборот, потому что хотел слишком сильно, и позволял этому желанию разрастись, наполнить комнату до краёв.       Его губы нашли её снова — глубже, медленнее, чем прежде. В этом поцелуе не было ярости, только напряжённая, жадная нежность, от которой подкашивались колени и путались мысли. Его ладони скользнули по её коже, запоминая, исследуя, словно он боялся, что утро украдёт у него право помнить на ощупь. Она отвечала ему — не словами, а движением, тем, как её тело тянулось навстречу, как пальцы цеплялись за его плечи, как если бы отпускать означало снова остаться одной. Когда её ладони скользнули по его груди, он на мгновение замер, словно это прикосновение было слишком настоящим, слишком важным, чтобы принять его без боя. Но боя не было — только выдох, неровный и честный.       Он начал спускаться поцелуями ниже, целовал её шею, плечи. Эймонд остановился на секунду, будто решаясь, а затем его рука осторожно легла на грудь девушки, слегка сдавливая, а губы коснулись чувствительно точки с другой стороны. Лианна невольно выгнулась ему навстречу с тихим вздохом. Жар его тела распалял её, его дыхание щекотало ставшую чувствительной кожу. Она запустила руку в серебряные волосы, прижимая его к себе ближе. Он нужен был ей весь, здесь, сейчас. Тянущее чувство внизу живота стало почти невыносимым. Эймонд слегка укусил её, и с губ девушки сорвался такой стон, что стёр последние границы самообладания принца.       Когда он вошёл в неё, всё тело Лианны пронзила острая вспышка боли. Она закусила губу, не позволив себе вскрикнуть, зажмурилась, сжала простыни. Эймонд заметил это, и сразу же остановился, замер. И это стоило ему титанических усилий. Каждая мышца в его теле напряглась, натянулась как струна. Всё его тело жаждало ускорения, жаждало сорваться в привычный ритм. Но мысли его были о другом. Это было впервые, когда ему не хотелось завоёвывать, не хотелось доказывать свою силу, не хотелось быть жестоким. Взор начинала застилать алая пелена. Пекло знает, каких сил ему стоило держаться, но он ждал, ждал её разрешения продолжить. Вот этого самого нерешительного кивка, который она дала столь осторожно.       И он продолжил. Пустил тело в движение аккуратно, лишь слегка отпустив контроль, постепенно увеличивая темп. Слишком медленно для него, но Эймонд понимал, что иначе нельзя. Он не хотел её ранить. Он хотел, чтобы она запомнила это как нечто прекрасное. Но с каждой минутой удерживать мысли было всё труднее.       Лианна ещё испытывала отголоски боли, но каждое следующее движение принца приносило новые ощущения. Она горела вся, везде. От его рук, от его поцелуев, которые он оставлял не её теле, от его жаркого дыхания, от того невероятного чувства наполненности, что он ей дарил.       Эймонд почувствовал, как жар начал накатывать с новой силой, как будто всё его существо начинает собираться в одной точке. Рваными остатками сознания он понимал, что осталось немного времени, прежде чем кульминация его чувств заполнит её горящее лоно. Он не хотел унижать её отваром мейстеров на утро, не хотел оставлять горькое послевкусие на их ночи. И только принц уже хотел выйти из неё, как с губ девушки стоном сорвалось:       — Эймонд…       Он не выдержал. Взрыв произошёл быстрее, чем он смог его даже осознать. Его разум словно снесло цунами. Волна наслаждения накрыла с такой силой, что он будто на секунду отключился. Веко затрепетало, руки затряслись. Он содрогнулся внутри неё ещё раз, затем ещё, и только через пару вдохов со стоном откинулся на подушки.