Дождь, что разжигает Пламя

      После коронации Красный Замок стал говорить громче, но тише жить. Визериса оплакивали там, где следовало, и вспоминали там, где было полезно; его имя звучало в молитвах, распоряжениях и клятвах, но чем чаще его произносили, тем яснее становилось: мёртвые короли быстро превращаются в печати на живых приказах.       Эймонд почти не оставался один.       Его звали к матери, к Деснице, к Кристону, к картам, к дверям, которые требовалось держать закрытыми, и к людям, которым следовало напомнить, что новый порядок уже имеет зубы. После Мелеис все говорили о драконах иначе. Не как о древней славе дома Таргариенов, а как о силе, которая может проломить пол под ногами и заставить корону впервые за утро побледнеть. В каждом таком разговоре взгляд рано или поздно находил Эймонда. Вхагар.       Они не всегда произносили её имя. Не всегда требовалось. Он чувствовал его в паузах, в осторожности Отто, в тревоге матери, в том, как Баратеоны стали смотреть на него с новым расчётом. После красной драконицы Рейнис старая драконица Эймонда уже не была только гордостью принца. Она стала доводом.       А доводы, как и клинки, редко спрашивают, хотят ли ими пользоваться.       Флорис Баратеон тоже изменилась после коронации, хотя внешне осталась той же: яркой, уверенной, безошибочно красивой. Но в её улыбке появилась новая твёрдость. До Мелеис она была гостьей, которая понимала, зачем приехала. После Мелеис она стала дочерью дома, чья цена выросла за одно утро. Она больше не просто занимала место рядом с Эймондом при случае — ей начали это место оставлять.       На прогулке по галерее. За ужином. В малом приёме для штормовых гостей. В разговорах, где Алисента мягко просила принца Эймонда уделить леди Баратеон внимание, а Отто смотрел так, будто внимание уже было частью договора.       Эймонд выполнял.       Холодно, безупречно, почти невыносимо ровно. Флорис смеялась, говорила, касалась его рукава, склонялась к нему чуть ближе, чем требовалось, и всякий раз исправляла движение так ловко, что придворные видели не дерзость, а молодую уверенность. Он не отвечал теплом, но и не отталкивал её. Не там, где каждый жест немедленно становился смыслом.       Лианна видела достаточно.       И делала то, чему её учили с детства лучше всего: отступала так, чтобы это выглядело достоинством, а не бегством.       Она снова облачила себя в доспех строгости. В залах выбирала место у края, где можно было видеть, но не становиться частью сцены. Если Флорис подходила к Эймонду, Лианна не смотрела. Если Эймонд отвечал Флорис, Лианна опускала глаза ровно настолько, чтобы никто не назвал это болью. Она вообще старалась избегать смотреть на него.       Это должно было помочь, но не помогало вовсе.       Эймонд замечал её отступление с тем же раздражением, с каким заметил бы трещину на хорошо выверенной карте. Он не имел права требовать от неё иного. Не дал ей ни обещания, ни объяснения, ни защиты от того, что сам же сделал между ними холодным. И всё же всякий раз, когда Лианна становилась тише, он чувствовал почти злость: на неё — за то, что слишком хорошо умеет исчезать; на себя — за то, что сам сделал исчезновение разумным.       Однажды на малом приёме для штормовых гостей Флорис стояла рядом с Эймондом у высокого окна, и свет ложился на них так, будто сам зал уже репетировал картину будущей помолвки. Чёрное и золото её платья отвечали чёрному в его одежде; тёмные волосы Флорис делали серебро его волос ещё ярче; её рука лежала на его рукаве легко, уверенно, почти законно. Эймонд не улыбался. Не склонялся к ней. Отвечал коротко, с той холодной учтивостью, которую Лианна уже научилась отличать от интереса.       Но дело было уже не в том, хочет он Флорис или нет. Дело было в том, что весь зал смотрел на них и видел смысл. Будущий союз. Полезный брак. Второго сына короля, всадника Вхагар, которого можно привязать к Штормовым землям так же естественно, как меч привязывают к поясу.       Лианна ненавидела не Флорис. Это было бы проще.       Флорис не была виновата в том, что её привезли ко двору как возможность и что она решила использовать эту возможность с достоинством, красотой и настойчивостью. В этом даже было что-то понятное. Почти честное. В отличие от Лианны, Флорис могла желать места рядом с принцем и не превращать это желание в тайну. За ней стоял отец, дом на нужной стороне конфликта, герб, войска, политическая необходимость — всё то, что можно было назвать вслух и вписать в договор.       У Лианны тоже было имя великого дома. Но сейчас оно существовало при дворе не как обещание силы, а как залог, уже положенный на чужую доску. Кровь Арренов делала её заметной, полезной, достаточно ценной, чтобы держать рядом, — но не настолько защищённой, чтобы кто-то спрашивал, чего хочет она сама.       И оставалось, что Лианна не могла предложить ничего, кроме себя.       А этого при дворе всегда было мало.       Девушка вдруг поняла, что ревность — слишком маленькое слово для того, что она чувствует. Ревность была бы, если бы у неё с Флорис было одинаковое право протянуть руку. Но права не было. Была только память о саде, которую нельзя предъявить никому. Была кожа на шее, которую никто не видел, но она сама всё ещё помнила. Была мысль, почти стыдная: если его отдадут Флорис, это будет не предательство. Это будет порядок. От этой мысли стало больнее всего.Мысли всё объясняли правильно; разум не должен был терзаться. Но глупое сердце всё равно ныло, словно у него уже отобрали что-то, хотя ничего даже не было.       Лианна опустила взгляд к своим рукам. Пальцы лежали спокойно, как положено. Ни один из них не дрогнул. За последние годы она хорошо научилась казаться неподвижной там, где внутри что-то падало с большой высоты.       Эймонд, стоявший у окна, вдруг повернул голову.       Лианна скорее почувствовала его взгляд, чем увидела, просто зацепила движение боковым зрением. Сердце предательски сбилось. Флорис продолжала говорить, Алисента беседовала кем-то из Баратеонов, Эйгон скучал, и весь зал жил так, будто ничего особенного не произошло.       Лианна не подняла глаз, не потому, что не хотела.       Потому что если бы подняла, то, возможно, он увидел бы слишком многое: не только боль, не только желание, но и то горькое понимание, что она уже начала отпускать его в будущее, которое ему выбрали другие.       А она не хотела делать ему такой подарок.       Пусть считает её холодной. Горделивой. Разумной.       Разумность, по крайней мере, не выглядит так жалко, как надежда.       Эйгон, наблюдавший за ними с ленивой точностью человека, которому скука заменяет зрение, усмехнулся над кубком. После коронации в его улыбке появилось что-то новое — не уверенность даже, а жадное удовольствие от того, что теперь почти любая грубость могла быть названа королевской прихотью.       Флорис как раз стояла рядом с Эймондом, а Лианна находилась в стороне, достаточно далеко, чтобы не быть частью их разговора, и достаточно близко, чтобы услышать.       — Какая трогательная справедливость. Мне — корону, тебе — Баратеон. Всё-таки мать умеет утешать младших сыновей, - голос новоиспёченного короля разрезал мягкий шум голосов, словно нож.       Придворные переглянулись, Флорис Баратеон улыбалась чуть напряжённее прежнего, всё ещё сохраняя пальцы на рукаве Эймонда, а сам Эйгон смотрел на брата с тем ленивым удовольствием, которое бывало у него всякий раз, когда чужая боль оказывалась достаточно тонкой, чтобы её можно было назвать шуткой.       Эймонд не улыбнулся.       Лианна увидела, как неподвижным сделалось его лицо. Не оскорблённым — нет, оскорбление предполагало бы, что удар пришёл извне. А этот удар, кажется, попал в место давно известное, истёртое, куда Эйгон умел попадать даже пьяной рукой.       Эйгон получил корону, хотя бежал от неё.       Эймонд получил долг, хотя всю жизнь был готов к большему.       А теперь даже возможную невесту для него назвали наградой за чужой трон.       Его ответ прозвучал ровно, почти буднично, но воздух вокруг успел стать холоднее.              — Осторожнее, — произнёс Эймонд, глядя на брата. — Если начнёшь путать корону с наградой, однажды вспомнишь, что её можно и потерять.              Смех и разговоры в зале исчезли окончательно.       На лице Эйгона дрогнуло что-то злое, почти трезвое, но он тут же спрятал это за новой улыбкой. В зале на несколько мгновений повисло ожидание — тонкое, неприятное, как натянутая струна. Именно такие паузы при дворе редко оставались пустыми. Кто-то должен был заполнить их раньше, чем они станут опасными.       Алисента поднялась со своего места.       Не резко. Не как женщина, встревоженная перепалкой сыновей. Скорее как королева-мать, которая давно знала, какой ход сделает следующим, и только ждала, когда зал будет слушать достаточно внимательно. Зелёная ткань её платья тихо скользнула по камню, когда она выпрямилась. Отто Хайтауэр чуть повернул голову; Флорис замерла ровно настолько, чтобы это выглядело скромным ожиданием, а не предвкушением.       Эймонд напрягся ещё до того, как понял почему.       Иногда тело знает о ловушке раньше разума.       — С благословения Его Величества, короля Эйгона, — начала Алисента спокойно, отчётливо, так, чтобы ни одна дальняя арка не украла у неё ни слова, — и ради укрепления верных союзов Короны в эти тревожные дни…       Эймонд медленно повернул к ней голову.       Эйгон, всё ещё сидевший с кубком, на мгновение приподнял брови — то ли довольный тем, что его имя прозвучало как печать, то ли впервые по-настоящему ощущая, что королевская воля может быть не только криком толпы, но и цепью на чужой шее.       Алисента не посмотрела на младшего сына сразу. Это было хуже всего. Она смотрела на зал, на Баратеонов, на новый порядок, которому требовалось придать форму. На Эймонда она взглянула лишь тогда, когда отступить уже было невозможно.       — …было принято решение о помолвке между принцем Эймондом Таргариеном и леди Флорис из дома Баратеон.       Слова не упали в зал.       Они легли на него тяжёлой крышкой.       Сначала наступила тишина, такая плотная, что Лианна услышала собственное дыхание. Потом пошёл шёпот: быстрый, жадный, оживлённый. Вспыхнули взгляды. Кто-то улыбнулся слишком широко, кто-то склонился к соседу, кто-то уже мысленно переставлял фигуры на новой доске. В этом не было радости. Радость слишком проста для двора. Это было облегчение расчёта, получившего имя. И только потом посыпались хлопки рваных аплодисментов.       Флорис застыла на одно безупречное мгновение.       Потом её лицо озарилось улыбкой — сияющей, красивой, достаточно скромной для чужих глаз и достаточно торжествующей для тех, кто умел смотреть. Она опустила голову, принимая поздравления ещё до того, как они были произнесены, и пальцы её на рукаве Эймонда стали чуть увереннее, будто объявление не создало её право, а лишь наконец позволило всему залу признать его.       Эймонд не сделал ничего.       Не поклонился.       Не улыбнулся.       Даже не шевельнулся так, чтобы его движение можно было принять за согласие или отказ. Он смотрел на мать и чувствовал, как внутри поднимается ярость — не вспышкой, не огнём, который можно выпустить одним резким словом, а медленно, глубоко, почти беззвучно. Хуже ярости было осознание.       Она не спросила.       Никто не спросил.       Не король, чьё имя только что использовали как печать. Не мать, которая ещё недавно говорила с ним о долге тоном молитвы. Не дед, считавший Вхагар, Штормовые земли и его будущую постель частями одного и того же уравнения. Его приводили к приказам, ставили рядом с дверями, отправляли искать брата, смотрели на него как на всадника дракона, как на меч, как на угрозу, как на гарантию. Теперь дошли до последнего: даже его тело, его брак, его будущая ночь с женщиной, к которой он не испытывал ничего, кроме холодного раздражения, оказались удобным местом для печати союза.       Эйгона заставили жениться на Хелейне, но потом дали корону.       Хелейну сделали женой и королевой, пусть даже цена этого титула была слишком страшной.       Ему же не собирались давать ничего, только новый долг. Красивый, полезный, украшенный золотом и чёрным гербом Баратеонов.              Где-то в зале Лианна почувствовала, как у неё перехватывает дыхание.       Она знала, что это возможно. Конечно, знала. Всё в последние дни вело именно сюда: взгляды Алисенты, уверенность Флорис, разговоры о союзах, прикосновения, которым никто не мешал. И всё же знание не защитило от мгновения, когда возможность стала объявлением.       Невеста       Слово прошло по ней холоднее, чем любой страх. Не потому, что Флорис победила. Это было бы слишком мелко. А потому, что в этой сцене победила сама логика мира, где желания людей имеют значение только тогда, когда совпадают с выгодой домов.       Лианна решилась посмотреть на Эймонда.       Она ожидала увидеть холод. Может быть — послушание. Может быть, ту безупречную закрытость, которой он уже ранил её в коридоре. Но в его единственном глазу не было смирения. Там было нечто другое: тёмное, опасное, почти неподвижное от силы удерживания. Не мальчишеский гнев, не обида. Скорее то мгновение перед ударом, когда клинок ещё не вышел из ножен, но уже ясно, что рука на рукояти.       И Алисента это заметила.       Королева позволила себе едва уловимую паузу — ровно такую, чтобы зал понял: объявление сделано, возражений не ожидается, будущее получило форму. Затем она села, сложив руки на коленях, и лицо её стало спокойным почти до молитвенности.       Партия была сыграна.       Лианна опустила глаза первой. Не резко. Не театрально. Не потому, что не выдержала взгляда Эймонда, а потому, что внезапно поняла: если задержится ещё на миг, он увидит слишком многое. Увидит не только боль. Увидит ужасное, невозможное облегчение от того, что в его лице она не нашла согласия. Никто другой, возможно, не увидел бы в этом ничего, кроме усталости после долгого вечера. Но Эймонд видел её слишком много раз в те мгновения, когда она прятала больше, чем показывала. Он узнал это движение: не покорность, нет. Скорее решение отступить до того, как её вытолкнут самой логикой происходящего.       Флорис между тем принимала первые поздравления. Эйгон снова улыбался, уже довольный тем, что вечер всё-таки подарил ему забаву. Свита Баратеонов ликовала. Отто Хайтауэр наблюдал за залом так, будто проверял крепость только что затянутого узла.              Эймонд видел, как она опустила глаза. И понял это движение слишком хорошо. Завтра сад станет просто ночью, которую оба имели благоразумие забыть. Коридор — ошибкой. Его молчание — согласием. Её боль — доказательством, что она правильно не поверила его порыву.       Эймонд сказал себе, что это к лучшему.       Так было бы разумно. Так было бы безопасно. Пусть Лианна решит, что он принял помолвку. Пусть гордость удержит её от него крепче любой стражи. Пусть она ненавидит его, если ненависть сохранит её от участи стать тайной между его будущей женой и чужими слухами.       Эта мысль была правильной.       И невыносимой настолько, что он почти физически ощутил, как внутри что-то ломается.